Самый большой секрет

Шел уже третий день, как Сергею не давали прохода ни между лекциями, ни вечером в общежитии. Он улыбался вежливой, но уже не слишком искренней улыбкой, и позволял взять на время некоторые из своих тетрадей или назначал встречи, чтобы помочь с отработкой заклинаний. Сегодня его остановили в столовой, когда он с подносом, заставленным горячей едой, направился к одному из столов, за которым его уже ждали Паша и Игорь. Растрепанный и невыспавшийся студент, кажется, учился на курс младше, Сергей помнил его лицо, но не знал имени. Они никогда не были ни близкими друзьями, ни даже приятелями, скорее просто здоровались, когда случайно встречались в коридорах. — Серёж, мне очень нужен твой прошлогодний конспект по заклинаниям, — на лице студента появилось какое-то по-особенному раздражающее выражение, и Сергей невольно подумал, что Владимир в чем-то прав, и его добротой действительно пользуются. Сергею было нетрудно помочь, но ему все еще хотелось съесть свой обед горячим, да и тот факт, что в его комнату постоянно кто-то стучался, тоже начинал раздражать. Хотелось хотя бы немного призвать к порядку тех, кто уже даже не просил, а скорее требовал его помощи. И сейчас нужно было что-то ответить, чтобы продолжить свой путь к столу. "Что бы сказал Владимир?" Эта мысль заставила Сергея нехорошо усмехнуться, будто бы пробуждая в нем нечто темное, что до сих пор мирно спало, а теперь наконец приоткрыло глаза и недовольно созерцало происходящий вокруг бардак. — Обычно просьбу принято начинать со слова "пожалуйста", — ответил Мончинский, и ему показалось, что его собеседник даже чуть вздрогнул от прямого взгляда. Сергей не был уверен, как относиться к тому, что ему понравился эффект, которого он добился. Это было нехорошее удовольствие, но оказалось, что порой демонстрировать силу, призывая к порядку, было неожиданно приятно. Впрочем, Сергей все еще оставался собой, а потому смягчился, даже немного улыбнувшись. — Подойди ко мне после следующей лекции или вечером. Сейчас я обедаю. И, обойдя все еще стоящего на месте с удивленно приоткрытым ртом студента, Сергей двинулся через зал к нужному столу. Суп все еще был горячим и вкусным, когда он приступил к еде. Это было не последним сомнительным с моральной точки зрения решением, которое Сергей принял на этой неделе. Злоупотреблять подобным он не собирался, скорее ему захотелось проверить свои возможности, убедиться, что он недосягаем не только для выпущенной в упор пули, но и для навязчивого внимания. Сергей привык не отклоняться от социально-одобряемого курса, потому что этот маршрут всегда устраивал его, а незначительные неудобства воспринимались, как нечто естественное. Раньше даже отстаивая свое право на личное время Сергей чувствовал себя плохим. Он вовсе не боялся осуждения со стороны, но всегда был готов осудить себя сам. Сейчас же Сергей был уверен, что найдется как минимум один человек, который не только не осудит, но и полностью одобрит каждый подобный жест, и почему-то этого одобрения оказывалось достаточно, чтобы осуждать себя более не хотелось. Как к этому относиться, Сергей тоже пока не понимал. Влияние, которое Владимир оказывал на него неуловимой уверенностью во всем, что составляло его личность, казалось порой чересчур подавляющим и даже опасным. Собирая вещи на выходные, Сергей думал, что сможет справиться с тем, чтобы восхищаться Владимиром, но не перенимать его привычки. Сергею нравилась его собственная личность, и меняться слишком кардинально он не собирался. Владимир нравился ему в совсем ином ключе, и Сергей понимал, что рано или поздно им придется это обсудить. В голове будто тикал навязчиво непонятно кем установленный таймер взрывного устройства, отсчитывая секунды до разговора, который одновременно пугал и манил, не позволяя полноценно подумать о чем-то другом. А еще рядом с Владимиром отчаянно хотелось прыгнуть выше головы, но не чтобы впечатлить его умелым трюком дрессированной собачонки, а потому что рядом с ним было легко поверить в себя.

***

Владимир оглядел свой кабинет критическим взглядом. Он все еще не собирался звать сюда Сергея намеренно, и все же приглашая колдуна к себе на целых две ночи, Владимир предпочел перестраховаться, отправив все особо подозрительное в арендованную заранее банковскую ячейку. Он не хранил много памятных вещей из своего прошлого, да и многие из них вполне могли сойти за антиквариат, однако Владимир прекрасно осознавал, что любая тайна хранилась в большей степени не благодаря его собственной хитрости, а благодаря незаданным вопросам. Вместе с памятными вещами в надежное хранилище отправились материалы тех дел, в которых виновники оказались сожранными без суда и следствия. У Владимира не было необходимости вести подробные записи о делах и после заглядывать в них, все подробности и так были в его голове. Ему просто нравилось смотреть на аккуратные ряды папок, стоящих на полках шкафа в кабинете и словно бы символизирующих самим своим существованием проделанную за время его жизни в Москве работу. Когда настанет время покинуть этот город, он избавится от них всех, начав с чистого листа, но не сейчас. Шкаф даже после основательного перебора дел на предмет их подозрительности пустым не выглядел. Владимир прекрасно понимал, что жрать можно лишь тех, кого не будут тщательно искать, и всегда был осторожен. Слишком много пропавших в одном городе могло привлечь внимание. Владимир вышел из кабинета, закрывая за собой дверь. Теперь он действительно мог позволить Сергею быть как дома, не накладывая на его перемещение по комнатам никаких запретов, и раскрытием его секрета это более не угрожало.

***

— Я сказал друзьям, что еду работать, — признался Сергей, занимая уже ставшее привычным место на пассажирском сиденье. Нет, ему вовсе не было стыдно за свою ложь, и он не жаждал разделить ответственность за нее хоть с кем-то, сейчас им владело любопытство и желание проверить, как Владимир отреагирует на подобное заявление. — Но это ведь ложь, — Владимир чуть склонил голову, словно бы внимательнее вслушиваясь в его слова и пытаясь уловить едва заметную шалую раскованность в интонации. Потом он усмехнулся, поняв, что Сергей ждет его вердикта, и очень серьезно ответил. — Мы с вами договорились, что в эти выходные работать вы не будете. И поэтому вы действительно не будете. — Да, я знаю, — Сергей понял, что ложь, как явление, Владимира вовсе не заботила, лишь тот факт, что отдых Сергею и правда требовался. — Я солгал, потому что это было проще, чем объяснять правду. — Не припомню, чтобы вы боялись трудностей или испытывали проблемы со словами, — задумчиво отозвался Владимир. — Ладно, тут вы меня подловили, — Сергей улыбнулся немного неловко. Владимир все же действительно видел его насквозь, и это даже не требовало усилий. — Я просто не захотел рассказывать об этом. Мне хотелось, чтобы то время, что мы проводим вместе, принадлежало только нам. — Это не худшая причина для лжи, — ответил Владимир. Сергей так упорно пытался оградить происходящее между ними от посторонних взглядов, и это отдавалось внутри непонятным и по-особенному человеческим теплом. Это было глупо, это не имело никакого практического смысла, но ему нравилось наблюдать за тем, как молодой колдун защищает от чужих то, что считал их общей территорией. — И все же мне кажется, что с точки зрения общепринятой морали, я поступил нехорошо, — заметил Сергей. Владимир смотрел на дорогу, но все равно не мог не ощущать его пристальный взгляд. Красивое лицо оставалось невозмутимым. Владимиру не было никакого дела до общепринятой морали. — Но, наверное, если бы в жизни была вторая попытка, я принял бы такое же решение. Не знаю, почему так, но наше с вами знакомство постоянно наталкивает меня на сложные моральные вопросы о самом себе и мире вокруг меня. — Вам это не нравится? — уточнил Владимир, хотя прекрасно понимал, что слова Сергея не звучат, как претензия. То, что говорил Мончинский, очень нравилось ему. Разум колдуна был ярким и пластичным, таким же, какой была его сила. Сергею явно хотелось открывать новые горизонты в своих рассуждениях, и он готов был менять свои взгляды, если для этого находились достаточно веские причины. — Я этого не говорил, — Сергей покачал головой. — Просто это довольно непривычно для меня, всерьез задумываться над вопросами, ответы на которые раньше казались мне очевидными. Например, я всегда был уверен, что нет достойных причин, чтобы солгать друзьям. Теперь для меня это уже не так однозначно. Оказалось, что порой скрыть правду — это единственная возможность защитить слишком личное от излишнего обсуждения. Почти как... самооборона. — Вы абсолютно осознанно создали секрет от ваших самых близких людей. — Да. Но ведь этот секрет никак их не касается, а значит и не может навредить, — ответил Сергей и чуть заметно поморщился. Сейчас его слова начинали звучать, как оправдание, хотя он не считал, что ему нужно за что-то оправдываться. — Более того, если бы я объяснил им, что происходит на самом деле, они бы наверняка беспокоились за меня и задавали вопросы, ответы на которые им знать необязательно. — Думаю, что порой ложь действительно может быть использована для защиты, удобна или даже необходима, — Владимир немного подумал, а потом все же добавил. — Главное, не перейти черту и не стать самому жертвой самой страшной лжи. — Какой? — непонимающе уточнил Сергей. — Самая страшная ложь — это ложь самому себе, — отозвался Владимир, посмотрев прямо на него. Сергей встретил прозрачный лед его глаз спокойно и уверенно. — Это мне точно не грозит.

***

Владимир лежал в темноте своей спальни, созерцая белый потолок. Он слышал, что Сергей тоже не спал на диване в гостиной, то и дело ворочаясь с боку на бок, а иногда вообще садясь и позволяя себе чуть более громкий вздох. Владимир знал людей достаточно, чтобы отчетливо понимать, что Сергея терзала какая-то мысль, не позволявшая ему уснуть после наверняка тяжелого дня. За ужином они обсуждали ничего не значащие события минувшей недели, а потому Владимир был почти уверен, что с вопросами бытовыми внезапная бессонница Сергея связана не была. Сила колдуна металась, но не опасно, а будто бы пытаясь найти защиту. Дрожала, как пламя свечи на ветру, но на страх это тоже не было похоже. Владимир не понимал, что это может значить, но ему было очень интересно, и именно этот интерес толкал его не засыпать, а дождаться, пока Сергей решит с собой тот сложный вопрос, который не давал ему покоя. Интуиция подсказывала Владимиру, что вопрос этот имел прямое к нему отношение, но идти в гостиную и помогать Сергею с его метаниями он все же не собирался. Он и так после ужина дал Мончинскому прямое разрешение заходить и будить его, если что-то будет не так. Оставалось лишь дождаться, решится ли тот воспользоваться этим щедрым предложением. Еще один особенно громкий вздох разрезал тишину, затем диван тихо скрипнул, и Владимир услышал торопливые шаги. Очевидно, что-то Сергей для себя понял, и понял очень решительно. В приоткрытой двери появился силуэт, скользнувший почти бесшумно в темноту спальни и замерший у стены. Складывалось ощущение, что Сергей не намеревался ни включать свет, ни будить его, а вместо этого вслушивался напряженно в его дыхание. — Не спится? — прервал тишину Владимир, и усмехнулся в темноте тому, как вздрогнула сила. Рефлексы у Сергея были превосходными, даже когда ситуация этого не требовала. — Вам тоже, — ответил Сергей, и его голос звучал нарочито уверенно, будто бы тот громкий вздох в гостиной наполнил его кратковременным запасом дополнительной силы, что позволила ему вырваться из замкнутого круга собственных мыслей. — Вы будто бы рады этому, — Владимир сам до конца не понимал, оказались ли его собственные слова незаданным до конца вопросом или очевидным утверждением. Сергей выдохнул, явно усмехаясь, хотя даже привыкшие к ночной темноте глаза дива не могли различить конкретного выражения на его лице. Сила перестала дрожать, будто бы самым сложным для Сергея было пересечь порог этой комнаты, а вовсе не объяснить причины этого действия. — Знаете, в детстве, когда я не мог принять решение, я предпочитал предоставить все судьбе. Загадать что-нибудь бессмысленное и не относящееся к делу на оба возможных исхода. Обычно в таком случае монетку кидают, но мне это казалось слишком скучным и обыденным. Я каждый раз выдумывал что-то новое: сядет ли птица на ветку дерева, которое росло под окнами нашего дома, или пролетит мимо. Проедет ли мимо раньше красная машина или зеленая. Будет в доме напротив ночью гореть четное или нечетное количество окон. Став старше я понял, что в момент ожидания этого решения "судьбы" понимаешь очень отчетливо, чего именно хочешь, потому что подсознательно ждешь определенного результата такого эксперимента. На самом деле, решение уже принято, просто чтобы понять это нужно чуть больше смелости, чем у меня есть. — И что же вы загадали на этот раз? — с интересом спросил Владимир, приподнимаясь на локте и позволяя одеялу чуть сползти с его тела. Легкая прохлада окружающей комнаты коснулась горячей кожи. Холод не мог навредить диву, но это не значило, что он не чувствовал не слишком приятного перепада температур. К этому, как и к прочим ощущениям тела, достаточно было просто устремить свое внимание, чтобы заметить и почувствовать. — Что если вы не спите, мы поговорим о том, что между нами происходит, а если спите, то для этого разговора еще слишком рано, — Сергей ответил просто и прямо, хотя Владимир слышал в стуке его сердца решимость смертника, выбежавшего под пули. — Похоже, вы узнали свое решение? — он заставил свой голос звучать мягко. Переживания Сергея будоражили, но само понимание чужих сомнений не доставляло удовольствия. Владимир все еще помнил, как мучили его, будто это было вчера, воспоминания дива никогда не меркли. Дразнить Сергея было приятно, но Владимир не собирался пробовать себя в роли мучителя. — Да, — слово прозвучало, как окончательный приговор, торжественно и, в какой-то мере, почти обреченно. — Вы ведь еще не засыпаете? Разговор может быть долгим. — Тогда я заварю для нас чай, — ответил Владимир и поднялся с кровати, накидывая на себя халат и направляясь к двери. Тихие шаги за его спиной подтвердили, что Сергея устроил такой план.

***

Сергей молчал, пока Владимир неторопливо заваривал чай. Это действовало умиротворяюще, как и глубокое понимание решения, что было уже принято. Воплотить его в жизнь казалось незначительной мелочью, будто бы он не шел к этому решению все те несколько недель, что прошли с того ужина, подвергнувшего основательной встряске не только взгляды Сергея, но и его представления о самом себе. Там, в ночной темноте гостиной, Сергей думал, что будет скован нервной тревожностью, излагая Владимиру плоды своих длительных раздумий, но сейчас, сидя на кухне, наблюдая за ловкими движениями чужих рук и молча дожидаясь, пока Владимир сядет напротив, Сергей ощущал лишь спокойную отрешенность. Лишь на мгновение Сергей был вырван из этого противоестественно спокойного тумана, когда они только зашли на кухню, и Владимир включил свет. Глаза только привыкли к яркому свету после темноты, и Сергей скользнул взглядом по расслабленному силуэту, завернутому в струящуюся ткань халата. Тот был небрежно распахнут на груди, открывая вид не только на замысловатое украшение на тонкой цепочке, похожее даже чем-то на стилизованный алатырь, но и на тот факт, что помимо прочих социальных норм, Владимир отрицал необходимость наличия пижамы. Нет, сейчас все оставалось полностью в рамках приличий, но сама мысль о том, что когда Сергей зашел в спальню, на Владимире не было ничего, кроме этого экстравагантного украшения, заставила щеки полыхнуть смущенным румянцем. Сергей тряхнул головой, прогоняя это наваждение. Нет, сейчас было совсем не до глубоко анализа подобных мыслей. Разговор, которому предстояло начаться, как только первая порция чая окажется разлитой из пузатого заварочного чайника в две маленькие белые чашки, был гораздо важнее. — Так уж вышло, что вы — единственный, с кем я могу открыто обсудить такие свои мысли, но одновременно с этим вы — часть проблемы, которую я пытаюсь решить, — задумчиво произнес Сергей, чуть обжигая язык горячим чаем. Это неожиданно отрезвило, подстегивая все же начать разговор. — Не уверен, что я понимаю, в чем именно состоит проблема, но вы действительно можете открыто обсудить со мной любые свои мысли, — кивнул Владимир, предусмотрительно отодвинув свою чашку немного в сторону, чтобы чай не был таким обжигающе горячим. Сергей на мгновение прикрыл глаза, а потом словно бы нырнул со скалы в бушующие внизу волны, пересказывая Владимиру свои суматошные душевные метания, что сводили его с ума после ужина у него дома и довели до той бездумной попытки залить свои мысли непропорциональным количеством алкоголя. Владимир слушал, не прерывая и не комментируя, и его явно не смущали методы, которыми Сергей пытался добиться от себя ответа на сложный вопрос о своих предпочтениях. Мончинский представлял себе этот разговор миллионы раз, прокручивая в голове, и ему казалось, что говорить будет тяжело, но сейчас ему, напротив, казалось, что он не сможет остановиться. Иногда они оба отвлекались на чай, но Владимир не пытался заполнить паузы, словно бы чувствуя, что Сергей еще не довел свою мысль до логического завершения. А Сергея несло вперед, и он делился даже теми подробностями, которыми изначально не собирался. — Вы упомянули, что у вас был опыт с девушками, — проговорил Владимир задумчиво, когда запал Сергея будто бы иссяк, и он уткнулся в свою чашку. — А вы когда-нибудь целовали мужчину? — Нет, — Сергей покачал головой, не слишком понимая, к чему ведет Владимир. — А хотели бы? Теперь Сергей понял и вспыхнул одновременно смущением и возмущением. Владимир смотрел на него через стол и думал о том, что Сергею очень идет это состояние. — Владимир, вам не кажется, что сейчас не время для неуместных предложений и провокаций? — голос Сергея сделался жестким, он не был уверен, чего ему хотелось больше: провалиться сквозь землю или хлестким ударом стереть с лица Владимира это самодовольное выражение. — Мне не так уж просто далось рассказать вам все это, и я думал почти месяц о том, стоит ли. Не заставляйте меня жалеть об этом. — Это ведь был всего лишь вопрос. Тот вопрос, на который вам стоит ответить себе, чтобы понять природу своих предпочтений, — Владимир мягко улыбнулся, подставляя лицо под манящие всполохи силы. — Однако, ваш возмущенный ответ много значит сам по себе. Помните, я говорил вам, что людям свойственно видеть то, что они готовы увидеть? Так вот, вы не задумываясь увидели в моих словах непристойное предложение. Я думаю, что это говорит кое-что о природе ваших желаний, как бы усердно вы не пытались доказать обратное. Возмущение схлынуло, чужая уловка прилетела в его самолюбие ответной ментальной пощечиной, но это заставило Сергея собраться, посмотрев фактам в лицо. Владимир был прав, и отрицать это было глупо. — Да ничего я не пытаюсь доказать, — Сергей вздохнул, опустив взгляд на почти пустую чашку в своих руках. Неожиданно накрыла усталость, будто бы он не говорил сейчас, а бежал десять штрафных кругов за опоздание. — Просто... когда я попытался разобраться в том, что между нами происходит, я безнадежно запутался, и это довело меня до очень неприятного состояния. Я и сейчас не уверен до конца, что понимаю все происходящее даже со мной самим. Я только поэтому и злюсь. Я не люблю не понимать, это пугает, и я очень прошу вас сейчас проявить ко мне немного сострадания и не пытаться поддеть меня. Владимир потянулся через стол, и наполнил чашку Сергея чаем. Как ни странно, душевные метания Мончинского отчасти были понятны ему, так что он мог позволить себе проявить немного заботы просто для того, чтобы успокоить расшалившиеся нервы молодого колдуна. — Вам будет легче, если я скажу, что тоже не до конца понимаю, что между нами происходит, и что для меня это тоже ново? — спросил он, коснувшись пальцами руки Сергея и заставив его поднять взгляд. — Я думал, у вас обширный опыт, — Сергей непонимающе уставился на него, но у Владимира это вызвало лишь какую-то противоречиво печальную усмешку. — Мой опыт здесь совершенно не подходит, — легко ответил он, покачав головой. — И вы правы, потеря контроля действительно пугает. Сергей нашел в себе силы улыбнуться в ответ и поймал руку Владимира, чуть сжимая его пальцы в своих. Как и тогда, в темном переулке, прикосновения успокаивали, пусть сейчас обстоятельства и были совсем иными. Сергей почему-то не сомневался, что сейчас ему можно и не такое. — Мы оба очень любим все контролировать и нас раздражает, когда что-то идет вразрез с нашими планами, да? — Да, — согласился Владимир. — В этом мы с вами очень похожи. — На самом деле, это одна из причин, почему я вообще решился начать этот разговор. У меня был целый список "за" и "против", на самом деле, — Сергей почувствовал легкий укол смущения от того, насколько глупо это прозвучало. Про свое "расследование" он Владимиру рассказывать все же не стал, но принял решение, что как только вернется в Академию, вырвет эти страницы из блокнота и придаст огню. С самого начала в этом было что-то неправильное. — Что бы между нами ни происходило, в этом участвуем мы оба. И вы, наверное, не захотели бы быть просто безвольной частью чужого плана, как и я. Поэтому мне важно было убедиться, что мы "на одной волне". — Забавно, что вы сказали именно так, — Владимир чуть улыбнулся, глядя ему в глаза. — Знаете, откуда пошло это выражение? — Нет, — Сергей покачал головой. Он все еще держал свою руку поверх пальцев Владимира, и это внезапное ответвление от разговора совсем не воспринималось чем-то инородным. — Эта формулировка появилась в начале века, когда только была изобретена беспроводная радиосвязь. Чтобы сеанс связи состоялся, передатчик и приемник должны быть настроены на одну и ту же частоту. Но тогда более популярно было обозначать не частоту, как сейчас, а соответствующую ей длину радиоволны. Связисты начали сокращать эту громоздкую формулировку, так и появилось выражение "быть на одной волне". Оно означало тогда не общность мыслей и взглядов, а саму возможность диалога. — Нам это тоже подходит, да? — Сергей понял, что Владимир имел в виду этим неожиданным обращением к случайному факту из истории. — Важно говорить о своих мыслях, если мы хотим достичь понимания. — Думаю, это даже важнее того, мыслим ли мы одинаково, — кивнул Владимир, подтверждая это предположение. — И все же мне бы хотелось узнать ваше мнение относительно всего того, что я рассказал вам, — Сергей наконец отпустил чужую руку, с какой-то несуразной суетливостью отвлекаясь на то, чтобы налить чай и себе, и Владимиру. — Может быть вы поможете мне разобраться в себе. — Хорошо, — согласился Владимир, сделав несколько глотков, прежде чем начать говорить. Эта пауза была необходима ему, чтобы продумать свои дальнейшие шаги. Отчасти он был виноват в том, что случайно спровоцировал ту эмоциональную бурю своими чересчур смелыми попытками смутить Сергея во время того ужина. Было честно по крайней мере помочь ему разобраться, тем более, что хоть природа их ощущений и оставалась слишком разной, непонимание своих ощущений было их общей проблемой. — Я считаю, что вы излишне много думаете над тем, в рамки какого понятия вписать то, что происходит между нами. Разве слово, которое вы так усердно пытаетесь найти, имеет хоть какое-то значение само по себе? Поверьте, что бы между нами ни происходило, это никогда не впишется в то, что диктуют навязанные обществом рамки. Не стоит даже пытаться. Но это не плохо, напротив, это освобождает. Когда пропадает необходимость стремиться к тому, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям, вопрос остается лишь один. Чего хотите вы сами? Только не думайте над ответом слишком долго. Несмотря на слова Владимира, Сергей позволил себе короткую паузу в один глоток чая, а потом отодвинул от себя чашку, сосредоточившись на этой мысли. — Говорить с вами. Узнавать вас. Проводить с вами время. Быть рядом. — Пока то, что вы говорите, довольно сильно похоже на то, что люди обычно называют дружбой, — Владимир не был уверен, что за сотни лет, проведенные среди людей, он смог в полной мере осознать все грани того, что люди относили к дружбе, и ту существенную черту, за которой дружба перерастала в нечто гораздо большее. Дивы ощущали все совсем не так, как люди, и пытаться сопоставить одну систему координат совсем иной было попросту глупо. — Нет, — Сергей решительно помотал головой. — У меня есть друзья, и мои желания по отношению к ним совершенно иные. Нам интересно проводить время вместе, мы помогаем друг другу, но я никогда не хотел узнать кого-то из своих друзей до конца. Я всегда ощущал, что есть некая граница, за которой начинается то личное, в которое лезть не стоит. С вами этого нет. Ваше личное я хочу узнать без остатка. Я хочу, чтобы однажды между нами не осталось никаких границ. Я хочу понять, как работает ваш разум, хочу узнать ваши мысли. Я хочу знать ваше прошлое и ваши планы на будущее. Хочу изучить каждую вашу сумасшедшую фантазию и каждый потаенный страх. И не потому что я найду какой-то хитроумный способ выведать все или заставить вас рассказать, не потому что я дойду до ответов своим собственным умом, а потому что вы сами захотите впустить меня. Я никогда и ни к кому подобного не чувствовал. Сергей замолчал, внезапно осознавая, как эта пылкая речь разогнала его пульс. Этого он заранее не формулировал. В этом он даже себе не признавался. Он опустил взгляд, с удивлением обнаружив, что прижимает обе руки Владимира к столу так, будто бы усилием воли пытался удержать его на месте. Сергей сразу же отпустил его, но убрать руки не успел, потому что их в это же мгновение с неожиданной силой перехватили чужие пальцы. Сергей поднял голову и вздрогнул, утонув в очень серьезном взгляде глаза в глаза. — Вы ведь понимаете, что вам может не понравиться то, что вы обнаружите в глубине? — спросил Владимир, и голос его против воли выдавал всю силу его напряжения. То, о чем говорил Сергей, не было похоже на то, как люди обычно выражали свою симпатию. Красивое лицо, умение говорить и загадочная притягательность часто делали Владимира центром внимания людей вокруг. Ему много раз признавались в чувствах, как-то раз ему даже посвящали стихи. Но он никогда не слышал от людей чего-то хотя бы отдаленно похожего на его собственные мысли. — Я понимаю, но... — Сергей запнулся, неуверенный, как это следует сформулировать. — Я не ощущаю это достаточно веским аргументом, чтобы перестать хотеть этого. — Возможно, зря, — в голосе Владимира явственно звучало предупреждение, но Сергей сейчас не был готов прислушаться к этому. — Может быть и так, — он отвел взгляд, но затем вернулся к глазам Владимира с новой уверенностью. — Владимир, я не наивный идиот, и я понимаю, что ставки в этой игре очень высоки. Что даже просто говоря о таком, я могу не только не получить того, чего хочу, но и потерять то, что есть между нами сейчас. И все же я нахожу бессмысленным отрицать собственные желания, запирая их в себе. Это так не работает. И я прекрасно понимаю, что доверие нужно заслужить, и нескольких проведенных вместе вечеров для этого недостаточно. Я не требую от вас исповеди, сегодня или вообще. Я не хочу прерывать естественный ход вещей или торопить вас. Мне нравится все, как есть сейчас, но... мне показалось нечестным просто находиться рядом и все время думать об этом. Я считаю правильным обозначить, что у меня на вас есть планы. Вас это пугает? — Нет, — Владимир покачал головой и расслабил пальцы, отпустив Сергея. Что ж, если тому так хотелось лезть в омут к чертям, это был его выбор. — Хотя, признаюсь честно, никто не говорил мне подобного. Тех, кто испытывал ко мне настолько хищный интерес, обычно интересовало мое тело, а не мой разум. — Хищный? — Сергей рассмеялся было, а потом кивнул, пораженный внезапным осознанием того, на что похожи были его слова. — Да, наверное, это правильное слово. Мне кажется, если бы я был дивом, я бы хотел сожрать вас, хоть вы и не колдун. Но, наверное, жалел бы потом о содеянном, потому что даже ответы на все мои вопросы не стоили бы утраченной возможности узнавать вас день за днем. Владимир замер, чувствуя, что на мгновение был удивлен так сильно, что почти потерял контроль. Сергей смотрел ему в глаза, и наверняка заметил бы схлопнувшиеся в узкие щели зрачки глаз. Такое на игру света списать не удалось бы. Хорошо, что это было только "почти", пусть и опасно близкое к краху. Сергей даже отдаленно не представлял себе, насколько большую брешь пробил в неприступной обычно броне Владимира этим своим заявлением. Он всегда был уверен, что человек и див никогда не смогут понять друг друга до конца, что один никогда не примет природу чувств и ощущений другого, и что примеренные на себя чужие определения всегда будут восприниматься противоестественными. Но вот, Сергей сидел напротив него и проговаривал вслух его же собственные мысли. — В таком случае хорошо, что вы все-таки не див, — тихо проговорил Владимир, поняв, что пауза подозрительно затянулась. — Определенно, — согласился Сергей. Он затянувшееся молчание понял по-своему и ощущал себя полным идиотом. Для человека такое признание наверняка больше похоже было на угрозу. — Простите меня за такие странные метафоры. То, что я колдун и вся моя жизнь вертится вокруг заклинаний и дивов, иногда сказывается слишком сильно. — Я думаю, что это очень неплохая метафора. По крайней мере, меня она не шокирует, — ответил Владимир, и ни в его голосе, ни в его взгляде не чувствовалось ни страха, ни осуждения. Сергею даже показалось, что Владимира его дурацкое сравнение впечатлило. — И, пожалуй, я ощущаю именно нечто подобное по отношению к вам. Ту же жадность и то же всепоглощающее любопытство. А еще мне нравится, что вы абсолютно честны перед собой в том, чего хотите. Это требует большой смелости, и это очень привлекательно. То, что вы выбираете не отрицать свои желания в угоду общепринятым нормам, а выходите за рамки, когда привычное становится для вас слишком тесным. — Это не так просто, как кажется, — Сергей выдохнул, понимая, что последний рывок этого разговора действительно вытянул из него все силы без остатка. — Знаю, что непросто. Но именно это и делает подобные решения ценными, — Владимир, кажется, заметил его усталость, потому что почти сразу же добавил. — Вы хотите обсудить что-нибудь еще, или на сегодня хватит откровений? Даже от такого нужно отдыхать. — Думаю, что вы правы, — улыбка вышла нелепой и беспомощной. Что ж, одну минуту слабости Сергей все же мог себе позволить. — Есть еще одна вещь, которую я хочу обсудить, но она вполне может подождать до завтра. Честно говоря, я не хочу куда-то спешить, мне просто хотелось убедиться, что я верно понимаю направление. Мне нравится наш темп. — Да, мне тоже, — Владимир поднялся, убирая чашки со стола. — Тогда спокойной ночи, Владимир, — Сергей застыл у двери, обернувшись, прежде чем скользнуть в темноту гостиной. — Спокойной ночи, Сергей. Когда Владимир закончил с посудой и прошел через гостиную, он отчетливо понял по спокойному дыханию и замедлившемуся пульсу, что Сергей заснул, едва его голова коснулась подушки. Что ж, Владимиру такая роскошь пока не светила, слишком многое следовало обдумать. Быть может, стратегия воспитать себе колдуна имела четкий практический смысл для его будущего. Но теперь Владимир готов был допустить мысль о том, что куда больше ему хотелось разделить с Сергеем собственную свободу, показав на своем примере, что это на самом деле значит — быть демоном.