Самый большой секрет

Сергей остро ощущал нервный трепет от важности происходящего. "Как перед экзаменом", — наверняка сказал бы кто-то. Однако Сергей на экзамены привык идти с уверенно расправленными плечами и гордо поднятой головой, зная наверняка, что он хорошо подготовился. Сейчас такого знания в его руках не имелось, окружающий лоск дорогого ресторана не позволял расслабиться, а давящее осознание ответственности перед Владимиром заставляло его нервно расхаживать взад-вперед по небольшому отдельному залу в ожидании князя Воронцова, с которым они должны были здесь встретиться. Сейчас было уже получше: когда они шли через общий зал ресторана, наполненный ярким светом, играющим в огромных зеркалах и позолоте, Сергею казалось, что он видит направленные на него неодобрительные взгляды тех, кто сидел за аккуратными столиками. На самом деле, никто на него, конечно, не обращал внимания, людям такого статуса ни к чему было смотреть свысока на каждого встречного. Но эта иллюзия проникала в разум слишком глубоко, так что Сергей отпустил эту мысль лишь когда за ними закрылась дверь маленького частного зала. Мончинский был не из тех, кто способен был трястись подобострастно перед чужим титулом, дело было вовсе не в этом. Просто когда он узнал, что их первое "по-настоящему совместное с самого начала дело" (как выразился Владимир) собирается поручить им князь, это еще больше убедило Сергея в ответственности всего происходящего. Он не хотел, чтобы у Владимира из-за его неопытности были потом проблемы. Непривычная обстановка просто усугубляла неуверенность Сергея, не позволяя зацепиться за что-то знакомое и стабильное. Владимир же, кажется, не испытывал ни священного трепета перед роскошью обстановки, ни нервного нетерпения в ожидании человека, с которым они собирались встретиться. Он уселся за широкий стол с небрежностью хозяина положения, ни на секунду не допуская даже малейших сомнений в этом статусе, и тот факт, что он не уложил ноги на дорогую белую скатерть, воспринимался не вежливым следованием нормам приличий, а великодушным одолжением с его стороны. Владимир не сводил с Сергея глаз, но во взгляде этом не читалось осуждения. Вовсе нет, он лишь терпеливо ждал, когда тот освоится в непривычном для себя пространстве. Однако минуты шли, а этого не происходило, и фон силы Сергея становился все более взбалмошным и непослушным. — Сергей, сядьте и выберите себе что-нибудь на обед, — Владимир все же решил протянуть Сергею руку помощи, не указывая, впрочем, на его излишне нервное состояние. Он прекрасно понимал, что пойманный на этой очевидной слабости, Сергей еще и смутится, что сделает ситуацию только хуже. — Поверьте, здесь вкусно кормят. К тому же платить за обед будем не мы. — Разве это будет прилично — делать заказ, не дождавшись князя? — неуверенно уточнил Сергей, но за стол все же сел, и даже открыл меню в строгом кожаном переплете. — Конечно. Такие, как он, редко приходят вовремя, зная, что он сполна оплачивает наше ожидание. Более того, если мы будем в нетерпении ждать его появления, это будет воспринято, как проявление неуверенности, — объяснил Владимир. — Вы ведь этого не хотите? Сергей помотал головой, усилием воли заставив себя сосредоточить все свое внимание на строчках меню. Владимир оказался прав: кормили здесь и правда вкусно. Князь Воронцов же почтил их своим присутствием лишь сорок минут спустя, когда они оба уже почти закончили с трапезой. — Прошу прощения за мою задержку, — мягкий голос отлично дополнял породистую внешность невысокого мужчины лет сорока. Легкая седина уже тронула его виски, но в глазах все еще светилась моложавое веселье. Фамильяр, зашедший с ним, забрал его пальто и замер неподвижной статуей в шаге за его креслом. Князь Воронцов небрежным жестом потер руки, согревая их друг о друга, и улыбнулся через стол, словно бы действительно испытывал некоторую неловкость за свое опоздание. — Признаться, я предположил, что мы будем вдвоем, Владимир Афанасьевич. Я слышал, что вы всегда работаете один. Сергей неуютно поморщился. Если ему нужен был дополнительный повод ощутить себя лишним за этим столом, князь, не снимая со своего лица дружелюбной улыбки, только что дал его. — С недавних пор Сергей Дмитриевич мой напарник, — очень серьезно ответил Владимир. Его прямой взгляд был устремлен на князя, Сергею казалось, что он перестал даже моргать. — У него хорошие аналитические способности, к тому же он боевой колдун. Мы будем заниматься вашим делом вдвоем. Сергей не смог сдержать улыбки, подумав, что это был один из самых приятных комментариев, что ему приходилось слышать в свой адрес. Впрочем, вполне возможно было, что похвала была такой приятной именно от Владимира. Кажется, новая информация полностью изменила мнение князя о Мончинском, и он тут же одарил его той же мягкой улыбкой. — Боевой колдун? Что ж, прекрасно. Тогда я уверен, что мое дело в надежных руках, — уверенно кивнул князь. В его внимательном взгляде, направленном теперь на Сергея, читался живой интерес. Интересно, был ли сам князь колдуном? Спрашивать Сергей не решился, но по удивленной интонации сделал вывод о том, что даже если у князя и была колдовская сила, то по крайней мере боевым колдуном он не был, а, возможно, даже не обучался в Академии. Такое случалось нередко даже среди представителей высшего света, и Сергей был прекрасно об этом осведомлен. — Моя проблема довольно деликатного характера, — начал князь. Сергею показалось, что по благородному лицу скользнуло тщательно сдерживаемое смущение, и это заставило его тут же проникнуться к князю Воронцову каким-то особым иррациональным пониманием. Мончинский слушал очень внимательно трогательную историю о том, как князь выбрал себе в жены женщину простого происхождения, с каким неодобрением к этому отнеслась его семья. Тема запретных, неодобряемых обществом чувств, была Сергею сейчас понятна и близка, как никому другому. Впрочем, Владимир, сидевший рядом с ним, выглядел не слишком заинтересованным деталями чужой любовной истории, так что князь окончательно переключил все свое внимание на Сергея, чувствуя в нем более благодарную аудиторию. — Мы переехали в Москву два года назад, я купил для нас небольшой особняк. Все было прекрасно, но, к сожалению, наше счастье длилось недолго. Моя любимая жена стала холоднее ко мне, все чаще начала уходить в гости к подругам и оставаться там на ночь, но при этом я никогда не видел ее подруг у нас дома. Я много раз старался поговорить с ней о том, что происходит между нами, узнать, не обидел ли я ее чем-то. Мне хотелось только, чтобы мы жили душа в душу, как прежде. Но на прошлой неделе я обнаружил, что из нашего дома пропали фамильные украшения. И те, что я дарил ей, и некоторые из тех, что принадлежали моей покойной матушке. Я спросил у своей жены, не хочет ли она надеть на рождественский бал бриллиантовые серьги, которые я подарил ей на нашу помолвку, а она вдруг ответила, что одолжила их подруге и не уверена, сможет ли та вернуть их к нужному сроку. — Вы подозреваете, что ваша жена изменяет вам и содержит своего любовника на ваши деньги? — Владимиру, кажется, надоело слушать о сложной природе сомнений князя Воронцова, и он предпочел заставить его открыть все карты, не ходя вокруг да около. — В целом, да. Не подумайте, я не хочу скандала или развода, я просто хочу знать наверняка, пусты мои подозрения или же мою любимую жену соблазнил какой-то подлец, заставляющий ее обкрадывать собственный дом. Она гораздо моложе меня и совсем наивна и неопытна, боюсь, что кто-то мог воспользоваться этим, — взгляд князя сделался печальным. — Я уверен, что даже если дело обстоит именно так, мы сможем помириться. Я готов простить ее и уверен, что мы сможем восстановить утраченную близость, если оба будем стараться. Любовь — это порой непросто, но она стоит того, чтобы бороться за нее, не так ли? Сергей кивнул, сам не заметив, как глубоко проникся печальной историей князя. Его искреннее намерение сохранить отношения, в которые уже закрались подозрения, холодность и, возможно, даже измены, убеждали Мончинского в благородной широте его души. И все же в голову закралась нехорошая мысль о том, что, возможно, было очень наивно надеяться на благополучный исход.

***

Княгиня Воронцова явно ожидала кого-то за столиком дешевого кафе, одного из тех, которые были в Москве на каждом углу. Ее дорогое пальто с роскошным меховым воротником смотрелось инородным на фоне аккуратной, но скудной окружающей обстановки. Но не это обстоятельство выделяло ее более всего среди всех прочих посетителей кафе. В первую очередь бросалась в глаза ее осанка: уверенно расправленные плечи наполняли всю фигуру княгини удивительным достоинством, не зависящим от окружающей обстановки или одежды. Единственным, что выдавало ее напряжение, были тонкие пальцы, постукивающие по идеально чистой поверхности деревянного стола, покрытого чуть потрескавшейся от времени краской. — Она совсем не выглядит наивной, — тихо отметил Сергей, поднося к губам чашку с удивительно хорошим для такого места кофе. Они следили за княгиней от самого особняка Воронцовых после того, как получили щедрый аванс, и Сергей был действительно обескуражен тем, что вечер привел их с Владимиром в такое место. — Может быть, я склонен выдумывать, но она ведет себя очень уверенно. Может быть, и нет у нее никакого любовника. Честно говоря, я не буду удивлен, если окажется, что она изначально просто собиралась выгодно выйти замуж, а князя заставила поверить в искренность их чувств. Он выглядит мягким и доверчивым человеком. Непонятно только, что привело ее в такое место. — Думаете? Кажется вас очень сильно зацепила эта история, Сергей, — Владимир чуть усмехнулся, не осуждая. Ему нравилось наблюдать за живым интересом Сергея, на что именно он был направлен, казалось несущественным. — Да, наверное, — кивнул Сергей, привычно смутившись того, что в очередной раз его мысли оказались очевидны для Владимира. — Как вы думаете, что вообще толкает людей ревновать и проверять друг друга? — Полагаю, что неуверенность, — с некоторым сомнением ответил Владимир. — В себе, в своем партнере, в глубине своих чувств. — А мне кажется, что ревность — это бессмысленно, — пожал плечами Сергей. Эта мысль крутилась в его голове еще там, в ресторане. Что бы там ни думал князь про свою жену, но на скромный взгляд Мончинского, подозрения уже были смертным приговором для отношений. — Нельзя удержать кого-то рядом с собой силой. Ревность — уже проявление недоверия, и для настоящих чувств она оскорбительна. Владимир ничего ему не ответил, устремив взгляд на высокого мужчину, подошедшего к столику в центре зала, за которым сидела княгиня. Она поднялась ему навстречу, они обнялись, нежно и пылко, как обнимаются либо старые друзья, либо трепетные влюбленные. Потертая дубленка на мужчине явственно выдавала его скромное материальное положение, но все в его облике выглядело опрятным. Пожалуй, именно так выглядело воплощение честной бедности, отлично понимающей истиную цену каждой вещи и измеряющей ее не в купюрах и монетах, а в часах упорного труда. Он склонился к руке княгини, целуя, и она улыбнулась какой-то по-детски расслабленной улыбкой, перехватив его пальцы и не позволив закончить прикосновение. Княгиня Воронцова потянулась через стол, и их губы на мгновение соприкоснулись в скромном, почти невинном поцелуе. — И все же в этом случае ревность оказалась небезосновательной, — Владимир кивнул на происходящее за столиком. — Очень похоже, что она и правда ему изменяет. — И почему? — Сергей тоже смотрел на их искреннее увлечение друг другом. Интересно, с князем она была такой же, когда их отношения только начинались? — У нее ведь все было. Почему она променяла любящего мужа и роскошь на это место и другого мужчину? — Знаете, как говорят: сердцу не прикажешь, — философски заметил Владимир. — Это бесконечно глупо, но люди так часто выбирают себе кого-то, кто им совершенно не подходит, а потом пытаются переделать его под себя. В итоге это не приносит ничего, кроме боли и разочарований. К тому же никогда нельзя исключать вероятность, что она предпочла просто поддаться животному инстинкту. — И это то, что я нахожу по-настоящему жалким, — Сергей покачал головой. Он многое мог понять, но не это. — Люди тратят годы на то, чтобы выстроить цивилизованные отношения, но готовы разрушить все за одну ночь просто потому, что не смогли обуздать свои низменные желания. Это не «сердцу не прикажешь», это добровольный отказ от контроля. Любые отношения — это, прежде всего, осознанный договор между людьми. И если вы не способны его соблюдать, то чего стоит ваше слово? — Чувства вообще довольно нерациональная материя, — Владимир усмехнулся, отставив на блюдце с чуть надтреснутым краем опустевшую чашку. Ему местный кофе тоже пришелся по вкусу. — Не все обладают достаточной дисциплиной разума, чтобы просто понимать их, куда уж им до осознанного анализа и соблюдения договоренностей. К тому же людям свойственно менять свои взгляды, суждения и ценности со временем. То, что в какой-то момент казалось великой любовью, на следующий день может оказаться лишь приевшейся иллюзией. — Вы говорите так, словно не верите в благополучный исход отношений, — Сергей отвлекся от парочки за столом и посмотрел на Владимира, чувствуя, что его циничные слова несколько расходились с теми действиями, что они оба предпринимали по отношению друг к другу последние несколько недель. — В то же время вы довольно легко допустили происходящее между нами. Как бы мы это ни называли. — Мы с вами — совсем иное дело, — Владимир ответил на его прямой взгляд, ничуть не сбитый с толку этим внезапным вопросом. Так, будто это вовсе не было ужасающе неуместным, открыто сравнивать себя с парочкой, за которой они следили. — Во-первых, потому что мы изначально мыслим схожим образом. Нам нет нужды пытаться переделать друг друга. Во-вторых, притяжение между нами обусловлено интересом разума, а не животной похотью. — Звучит так, будто вы ставите нас выше всех остальных, — Сергей улыбнулся, ощущая в констатации этого факта нечто темное и не совсем правильное, но несомненно приятное. — Вы действительно совсем не замечаете, что и вы тоже? — усмехнулся ему в ответ Владимир. И Сергей не нашел, что ему возразить.

***

Когда Владимир остановил машину и они увидели, как парочка зашла в ломбард, Сергею показалось, что картина теперь понятна ему более, чем полностью. Князя Воронцова было даже немного жаль, но сейчас Сергею слишком приятно было оказаться правым, чтобы он придал этому большое значение. Мончинский сам вызвался зафиксировать на пленку доказательства своей теории, и Владимир передал ему фотоаппарат, вполне довольный тем, сколько инициативы вкладывал Сергей в это пустяковое дело. Однако похоже было, что этот вечер был создан специально для того, чтобы раз за разом заставлять Сергея менять свое мнение. Предположение о хищнице-золотоискательнице отлично сочеталось с ломбардом и молодым любовником, но в него совершенно не вписывались ее дрожащие руки, судорожно пересчитывающие деньги с таким видом, будто в конверте лежали не купюры, а подписанный и заверенный императорской печатью смертный приговор. Не вписывались в идеально логичную картинку в голове Сергея и несколько тихих фраз, сорвавшихся с губ княгини, когда они с любовником спускались по ступеням от обшарпанной двери ломбарда. Сергей терпеть не мог противоречия, потому что никогда не мог спокойно закрыть на них глаза. Случайные мелкие детали, почти незаметные, если не смотреть предельно внимательно, с суровостью безмолвных судий указывали на то, что где-то в безупречную логику закралась ошибка. И чем больше Сергей думал об этом, тем более очевидным для него становилось, что неверными были даже не его выводы, а один из первоначально озвученных князем фактов. Впрочем, ничто из того, что Сергей мог сейчас назвать причиной своих зыбких подозрений, нельзя было предъявить в качестве настоящего доказательства. — Вы сфотографировали, как она заложила украшения? — спросил Владимир, когда Сергей вернулся в машину и захлопнул за собой дверь. Княгиня и ее любовник двинулись вниз по улице, но Владимир справедливо полагал, что их с Сергеем работа уже сделана. Князь Воронцов требовал проверить, с кем встречается его жена, уходя на всю ночь, и указать на место, в котором оказываются его фамильные украшения. И то, и другое уже было зафиксировано на пленке неоспоримым фактом. Оставалось лишь проявить фотографии и огорчить князя во время назначенной на завтрашнее утро встречи в том же дорогом ресторане. — Да, но... — Сергей замялся, пытаясь собрать свои смутные подозрения во что-то достаточно логически обоснованное, чтобы Владимир не посчитал это ерундой. — Мне кажется, что тут что-то не так. — И что именно наводит вас на эту мысль? — Владимир чуть нахмурился. С самого начала ему казалось, что Сергей как-то уж слишком глубоко погрузился в эту обыденную до скукоты любовную историю. — Я случайно подслушал их разговор. Она говорила о том, что не знает, что еще может взять незаметно, и её при этом трясло так, будто от этого зависит её жизнь, — ответил Сергей, решив, что именно этот факт не укладывался в выстроенную им до этого картину происходящего. — Возможно, так и есть, — Владимир пожал плечами. — Она привыкла к жизни в роскоши, наверняка она не хочет оказаться в нищете. Вы уверены, что не додумываете? Чаще всего самая простая версия оказывается правдивой. Сергей прикрыл глаза, пытаясь еще раз прокрутить в голове все, что он увидел с того момента, как увидел княгиню Воронцову за столиком в кафе. Детали размывались и слишком зависели от непостоянного эмоционального восприятия, но что-то не явно складывалось. — Нет, я уверен, что тут что-то не так. Можете считать, что так говорит моя интуиция. — Хотите проследить за ними дальше? — предложил Владимир. Что ж, он сам сказал Сергею, что это — их общее дело. Следовало пойти навстречу его подозрениям и позволить убедиться. Даже если это будет стоить им еще пары часов времени. — Да, пожалуй, хочу, — кивнул Сергей. Его уверенность крепла с каждой минутой.

***

Неудовольствие Владимира легко было заметить по воцарившемуся в машине молчанию. Сергей как раз доставал из чехла фотоаппарат, готовясь сделать несколько снимков, наведя объектив на горящее теплым светом окно недорогого отеля. Занавески были распахнуты, а номер — совсем маленьким, и он мог даже без увеличения видеть, как мужчина помог княгине снять пальто. — Вы все-таки не слишком одобряете мое желание докопаться до истины? — уточнил Сергей, опираясь плечом на дверь машины, чтобы тяжелый фотоаппарат в его руках не дрожал. — Не ваше желание докопаться до истины. Скорее ваше желание копаться в грязном белье там, где дело уже сделано, — ответил Владимир, и в его голосе отчетливо слышалась легкая тень снисходительной усмешки. Сергею это совсем не понравилось. — Если вам это так неприятно, зачем вы беретесь за такие дела? — Потому что за них хорошо платят, — пожал плечами Владимир. Парочка в окне тем временем, принялась нежно целоваться, и Сергей даже слегка смутился. Быть может, Владимир был прав? Может быть ему просто захотелось найти загадку там, где все было до примитивного просто? И все же он сделал несколько фотографий, просто чтобы не выдавать собственных сомнений. Мужчина с какой-то трепетной осторожностью расстегнул мелкие пуговицы чужой блузки, женщина отошла на шаг и сбросила ее со своих плечей. Сергей едва не выронил фотоаппарат из мгновенно потяжелевших пальцев. — Я не могу поверить... Какой же ублюдок, — голос Сергея стал жестким. Сила вокруг него ощетинилась злыми острыми иглами. Владимир непонимающе уставился на него, но Сергей, кажется, не мог заставить себя сказать ни единого слова и просто протянул ему фотоаппарат. Владимир немного наклонился к Сергею и уставился на окно через объектив. Женщина, обнаженная по пояс, стояла, повернувшись к ним спиной. И даже в нечетком освещении было видно, что на спине этой не было живого места. Чернеющие подтеки синяков, порезы и борозды, которые Владимир не перепутал бы ни с чем. Плеть. Это были следы от плети. Мужчина в окне подошел ближе, склонившись к ее плечу, и его лицо передавало такое отчаяние, словно он готов был отдать жизнь за то, чтобы забрать ее боль себе. Владимир опустил фотоаппарат, но взгляд его остался неподвижным. — Мы должны найти телефонную будку и позвонить в полицию, — предложил Сергей. Оцепенение спало, теперь его сила кипела чистой злостью. — Князь Воронцов должен заплатить за то, что сделал со своей женой. У нее на спине живого места нет, а она шла, расправив плечи, словно ни в чем не бывало. Это явно не в первый раз. Она привыкла к этому. Быть может, этот ад длился для нее годами. Мы должны что-нибудь сделать, Владимир. Мы должны как-то помочь ей. У нас же есть доказательства! — Это не сработает, — голос Владимира был лишен всяких эмоций, он будто просто констатировал факт. — Не сработает? — Сергей непонимающе моргнул, скорее просто отказываясь верить тому, что услышал. — Что вы имеете в виду? Владимир позволил себе короткий вздох. Нужно было срочно взять себя в руки. — Князь знал, что мы можем это увидеть. Это не случайная ошибка, он не был неосторожен, он просто знает, что за этим не последует никакого наказания. По той же причине она сама до сих пор не обратилась в полицию. Система просто не работает против таких людей, как он. Система работает на них. — И что мы будем делать в таком случае? — в голосе Сергея звучала надежда. Глупая, по-детски наивная надежна на то, что у Владимира были ответы на все вопросы и решения любых проблем. Но у него ответов на этот раз не было. Владимир прекрасно понимал, что не мог сожрать князя, как он жрал мелких преступников, хотя его преступление было куда серьезнее. — Ничего. Мы ничего не можем сделать, Сергей. Только вернуть князю Воронцову аванс, отказаться от этого дела и попытаться выбросить из головы то, что мы сейчас увидели. И жить дальше. Лицо Владимира было неподвижным и казалось Сергею высеченным изо льда. Как?! Как он мог оставаться таким непроницаемо спокойным? Это почему-то вызвало в Сергее, уже привыкшем к их естественной солидарности почти во всем, острую волну злости. — Выбросить из головы?! — непонимающе возмутился Сергей. — Жить дальше? Владимир, как вы можете говорить это так спокойно, будто вы видите такое каждый день. — Не каждый день, но чаще, чем вы думаете, — признал Владимир. И каждый раз собственное бессилие хоть что-то изменить словно бы вспарывало живот серебряным кинжалом, смешиваясь с его собственными воспоминаниями. — И вы каждый раз просто уходите, оставляя все, как есть? Для вас это уже как привычка? — Мончинский не мог сопротивляться своей ярости. Он тоже был бессилен что-либо изменить, но то, с каким спокойствием реагировал на увиденное Владимир, выводило из себя. Сергей не мог понять этой будничной интонации. Не мог принять его равнодушия. — Если вас это устраивает, вы ничем не лучше этого ублюдка, истязающего свою жену. Вы хотя бы понимаете, что каждый раз все то, что происходит с такими, как она, после вашего ухода — и ваша вина? Так, как если бы вы наносили все эти удары, будто бы ваша рука держала плеть. Ваше молчание делает вас соучастником! Сергей тяжело дышал, только сейчас осознав, что его голос сорвался на крик. Тишина в салоне машины показалась звенящей. — Я знаю, — голос Владимира звучал скорее как порыв ледяного ветра, чем как человеческая речь. Только сейчас Сергей запоздало узнал в болезненной интонации его голоса и каменной неподвижности лица тщательный контроль терпеливо переносимой пытки, которую он прежде так легко принял за холодное равнодушие. — Довольно. Мне нужно подышать. Звук, с которым Владимир захлопнул дверь машины, показался ему самому оглушительнее выстрела. Снег захрустел под ногами. Ветер показался ледяным после того жара, что подняла в салоне сила Сергея, едва не вышедшая из-под контроля в его приступе бессильного гнева. Владимир не собирался уходить далеко, лишь отошел от машины на несколько шагов и остановился, отвернувшись. Вся сила его самоконтроля сейчас уходила на то, чтобы ничем не выдать рвущейся на свободу природы. Воспоминания об увиденном стояли перед глазами, смешиваясь с картинами из его собственного далекого прошлого, резонируя с резкими словами Сергея, и удар этот ощущался сейчас по-настоящему разрушительным. Пожалуй, Владимир мог бы поспорить относительно того, чья именно рука держала сейчас ту самую метафорическую плеть. Если ему все еще требовалось наглядное доказательство того, что столь желанная теплая сила Сергея могла обжечь, то это было именно оно. Но в то же время глупо было злиться на Сергея за то, что тот просто озвучил в резкой форме неудобную правду. Теперь, после его слов, Владимир ощущал себя тем, кем всегда боялся стать. В разные времена было написано бесчисленное количество умных книг о том, что людей физическая боль ломала психологически, а дивам способна была причинить лишь полезные для воспитания неудобства. Это было хорошо и правильно обосновано тем, что всем людям свойственно было беспокоиться о сохранности своих хрупких тел, которые не восстанавливались полностью от сытной еды или живой крови. Однако Владимир видел, и не раз, как боль ломала и дивов. Да, обычные раны на их телах быстро затягивались и исчезали, но долгое, систематическое и изобретательное истязание способно было сломить тех, чья воля была слаба, так же, как и людей. Но были и другие. И люди, и дивы, которых никакая боль не способна была сломить и принудить к повиновению. Владимир видел это раньше. Видел во время войны тех людей, кто не сдавался ни под какими пытками. Тех людей, кто плевал в лицо мучителям, даже если это означало выпущенную в голову пулю. Он видел, хоть и редко, тех дивов, что предпочли плеть или даже Пустошь тому, чтобы подчиниться чужой воле. Владимир понимал это. Всех тех, кому боль лишь напоминала, что раз тебя продолжают ломать, значит ты все еще не сломан. Он хранил и собственные воспоминания, как скалился наглой усмешкой, наблюдая за трясущейся от неконтролируемой ярости рукой, опускающей день за днем серебряную плеть на его спину в попытке принудить непокорного черта к послушанию. Тогда это не было проблемой, как бы долго его не били, и сколько бы времени он не проводил без еды и сна в серебряных колодках. Тогда ему каждый день необходимо было воевать за свое нежелание подчиняться недостойным колдунам. Тогда методичность и жестокость применяемого насилия становилась лишь символом его борьбы. Способность вытерпеть любую боль становилась частью адаптации к жестокой реальности, как плотная рубцовая ткань у людей закрывала те места, где однажды была вспорота нежная кожа. Любая боль и любые побои не имели значения, становясь лишь допустимой ценой за свободу воли. Владимиру казалось, что эта борьба закончилась, когда Хозяин забрал его. Наказания больше не были направлены на то, чтобы сломить свободу воли, напротив, Хозяин всячески поддерживал желание своенравного черта думать и рассуждать самостоятельно. Но все же Владимир знал, что жизнь человека быстротечна, и это — лишь краткая передышка, а после его борьба начнется снова. Понимание неизбежности новой боли не давало Владимиру почувствовать безопасность и оглянуться назад, на свое прошлое. Дивам глубокий анализ собственных воспоминаний вообще свойственен не был. По-настоящему же все изменилось много лет спустя после того, как Владимир стал свободным. Серебро больше не впивалось в кожу, разрывая в клочья. Колдовская сила не лилась раскаленным металлом через звенья ошейника, разливаясь внутри расплавленным грязным удовольствием полной вседозволенности. Никто не заставлял его оставаться часами в воде, по капле вытягивающей силу и обещающей неминуемую медленную смерть. Владимиру больше не нужно было терпеть попытки сломать его волю, которая была теперь сильна, как никогда. Да, ему приходилось скрываться, но осторожная жизнь с амулетом блокировки на шее уже давно почти не воспринималась, как настоящая борьба. Однако воспоминания, которым было больше двухсот лет, оставались такими же яркими, как те, что появились вчера. И чем больше Владимир узнавал о себе и мире вокруг, чем больше задумывался и изучал природу собственных эмоций, тем тяжелее ложилось на его плечи осознание, что где-то в глубине сознания оставались так и не зажившие раны, причиняющие тупую тянущую боль изнутри каждый раз, когда что-то извне заставляло эти воспоминания всплыть на поверхность. Был лишь один надежный и относительно безопасный способ избавить себя от падения в эту навсегда застывшую во времени боль, но способ этот Владимиру не слишком нравился. Он сжал кулак, выпуская когти, тут же пробившие насквозь ладонь, раздирая кожу, связки и мясо. Резкая вспышка настоящей, простой и понятной, физической боли отрезвила, словно бы высвободив ту, ненастоящую внутреннюю, через новые отверстия в коже. Несколько капель крови упало на снег, и Владимир четким движением ботинка засыпал их. Он не ждал, что Сергей выйдет из машины и увидит их. Он вообще почти не думал сейчас о Сергее. Прятать любые следы нечеловеческого было лишь отработанной до автоматизма привычкой. Когда Владимир достал из кармана носовой платок и стер с руки остатки крови, никаких следов от нанесенных себе ран на ней уже не осталось. Он был сыт, и он был силен. Он готов был снова окунуться в бесконечную борьбу, если придется. В это мгновение Владимир осознавал это с жестокой ясностью солдата, так никогда и не покинувшего поле боя. В современных журналах по психологии все чаще встречался новомодный термин — "посттравматическое стрессовое расстройство". Им описывали то, что Владимир не раз замечал в людях, которые казались ему самыми сильными и стойкими. Тех, кого не сломила боль и жестокость насилия, ломали спокойствие и безопасность в тот момент, когда это насилие прекращалось. Конечно же, этот новый термин применяли исключительно к людям. Владимир же был уверен, что это самое расстройство обнаружилось бы в той или иной степени у каждого дива, если бы они оказались на свободе, или даже если бы между "воспитательными" побоями хозяев и исполнением приказов у них нашлось бы достаточно времени на изучение научной литературы и рефлексию. Принято было считать, что дивам чуждо сострадание. Однако Владимир, вопреки своей обычной убежденности в том, что в знании, в том числе знании о себе, заключена сила, не желал другим дивам узнать о себе и своих воспоминаниях нечто подобное. Время лечило. Лечило людей. Милосердная возможность забыть стирала детали, превращая ужас пережитых страданий в тусклое воспоминание. Дивов могла по-настоящему вылечить разве что Пустошь.

***

Сергею показалось, стекло в захлопнувшейся за Владимиром двери дрогнуло, готовое осыпаться мелкой крошкой. Но этого не произошло, он просто оказался отрезанным от внешнего мира в сжавшейся до одной невыносимо тесной точки тишине салона. Мончинскому хватило пары секунд, чтобы ярость схлынула, словно бы пламя засыпали песком, лишив доступа к кислороду. Реакция Владимира была так бесконечно далека от привычной, почти безнравственной легкой иронии, с которой тот всегда смотрел на мир, и именно это заставило Мончинского откинуть прочь эмоции и начать, наконец, думать. Сергей не мог представить, что даже что-то такое страшное, как невыносимая длящаяся трагедия княгини Воронцовой, могло пронять Владимира настолько. Даже он сам, при всей обнаженной эмоциональности своей первой реакции, вел себя намного спокойнее. Осознание единственного логичного ответа будто сжало сильной рукой за горло, не позволяя вдохнуть. Сергей готов был врезать самому себе с самой жестокой силой, на какую был способен, лишь бы вернуться на несколько мгновений назад и не произносить вслух тех жестоких слов, что сорвались с его губ прежде, чем он успел подумать. Однако жизнь не давала никому вторых попыток. Оставалось надеяться лишь на то, что Владимир даст ему второй шанс. Сергей покинул машину и подошел ближе, скользнув взглядом по спине Владимира. Его силуэт, темный на фоне горящего рядом фонаря, казался лишенным обычной жесткой самодовольной уверенности. — Простите меня. Я... Я перегнул палку, назвав вас соучастником. Я не имел права говорить вам такие вещи, — Сергей запнулся, вспомнив, что Владимир как-то говорил о бессмысленности извинений. Он вздохнул, а потом решил, что правда всегда была пусть самым горьким, но наилучшим из лекарств. — Самое ужасное, дело даже не в том, что мы увидели. Вы были таким спокойным и равнодушным. Меня просто напугала мысль о том, что между нами могут возникнуть непримиримые противоречия. Что мы можем оказаться по разные стороны баррикад. Владимир повернулся к нему лицом, и Сергей даже на секунду подумал, что снова умудрился ошибиться с очередным своим предположением. Его лицо было совершенно обычным и словно бы не выражало ничего вовсе: ни боли, ни обиды, ни даже смятения. Вот только вместо привычного прямого взгляда в глаза, Владимир рассматривал снег под своими ногами. — Вы ошибочно приняли мое хладнокровие за спокойствие и равнодушие, — непривычно тихо ответил он. — Я уже понял это, — Сергей кивнул. Он не был уверен, как следует теперь понимать все произошедшее и как на это реагировать, а потом Владимир все же поднял на него взгляд. На дне светлых глаз, оттенок которых Сергей скорее нашел в своей памяти, чем увидел в тусклом свете фонаря, он разглядел ту же боль, что отражалась на лице Владимира там, в машине. И тогда он все же решился спросить. — Для вас это что-то личное, не так ли? — Да, можно сказать и так, — Владимир усмехнулся, но усмешка эта отдавала горечью того, кто привык медленно, по крупицам скармливать себя боли каждый день. — Для людей вообще свойственно быть жестокими с теми, кто проявляет неповиновение — к дивам, к партнерам... Даже к собственным детям. У меня всегда был неудобный характер. И мое своеволие располагало к тому, чтобы меня часто били. Особенно, когда я не имел возможности ответить. — Не говорите так о себе, — Сергей почувствовал, как его собственный голос дрогнул от подтверждения ужасающей догадки, но взгляда он не отвел. — Для такого обращения нет достойных причин или поводов. И не будет никогда. Они недолго постояли молча друг напротив друга, глядя в глаза. Кажется, сейчас это было необходимо им обоим, нечто привычное. Нечто правильное. И все же Сергей понимал, что не способен сейчас на спокойствие. — Кто мучил вас? — спросил он, понимая, что Владимир открывал перед ним сейчас одну из тех мрачных тайн своего прошлого, в которые Сергей не имел права лезть, но прорвался волей случая. — Это уже не имеет значения, — Владимир покачал головой. В его силуэт понемногу возвращалась привычная расслабленная уверенность. Ровная линия расправленных плеч, руки, небрежно спрятанные от холода в карманах. — Те люди, что позволили себе истязать меня, давно мертвы, а я пока что еще жив. Люди. Не один человек. Люди. Сергей почувствовал, как против воли его собственные руки сжались в кулаки. Кто-то посмел причинить боль его Владимиру. Кто-то избивал его. Кто-то пытался искоренить самое прекрасное, что было в нем — его невероятный, неповторимый характер. Вот только Сергей, каким бы сильным колдуном он ни собирался стать, не смог бы исправить прошлое. — Я прошу вас не искать в том, что вы узнали, повод считать меня слабым или уязвимым, — Владимир мягко улыбнулся. Это было приятно, ощутить, как взбунтовалась сила Сергея в ответ на упоминание его боли. Теперь эта сила не была направлена против него, напротив, Владимир видел в чужом взгляде решимость защищать, быть может даже до последнего вздоха. Это было ценно, вот только Владимир не был тем, кто нуждался в защите. — Это было давно. Это не имеет надо мной власти сейчас. Почти всегда мне удается держать прошлое в прошлом. То, чему вы стали свидетелем сейчас — лишь редкое исключение. Не испытывайте ко мне жалости, если не желаете меня оскорбить. Сергей нашел в себе силы улыбнуться в ответ. Он не смог бы подобрать подходящих слов для того, чтобы выразить всю глубину восхищения чужой силой и стойкостью. Быть может, таких понятий вовсе не существовало. — Владимир, я чувствую к вам что угодно, но только не жалость, — в голосе Сергея снова зазвучала пылкая уверенность. — Я не могу представить, что вы пережили, но вы — это вы. И я никогда бы не хотел что-то в вас изменить. И все же одних слов было ничтожно мало. Сергей все еще ощущал некий призрак недосказанности, витавший между ними. Исправить это словами казалось попросту невозможным, потому что разговаривать они могли часами обо всем и ни о чем одновременно. Слова не были чем-то особенным при всей своей ценности. Слова уже успели стать для них привычной, хоть и очень приятной рутиной. Сергей шагнул вперед и обхватил Владимира руками, прижимая к себе в немного неловком, но зато искреннем объятии. Не для того, чтобы утешить или поддержать, а просто из желания именно сейчас быть ближе, чем позволял взаимный интерес двух разумов. Владимир, не ожидавший подобного порыва, напряженно замер, его плечи и спина словно бы обратились в лед под чужим прикосновением. Сергей прижимал его к себе, сковывая опущенные вдоль тела руки кольцом из своих, и для дива это должно было восприниматься вполне однозначной опасностью. Сила колдуна струилась теперь вокруг его тела, словно бы даже согревая сквозь морозный воздух. Так, будто бы Сергей создал теплый кокон из своих опасных огненных колец. Разумнее всего было бы поскорее освободиться из этого "захвата", особенно учитывая все еще не до конца угомонившиеся мысли. И все же Владимир предпочел иной вариант, потому что он в теории показался куда более приятным. Не как для дива, не как для человека, но как для развитой личности, торжествующей над звериными инстинктами. Владимир чуть подался вперед, и его нос уткнулся в теплый мех чужой шубы. Его руки сомкнулись у Сергея за спиной, словно бы завершая прикосновение в единый нерушимый замок. Владимир все еще отказывался признать, что ему это было необходимо. И отпускать Сергея первым он не собирался.

***

На смену буре, что захватила их обоих, будто бы отнеся в сторону от основного дела этого вечера, пришел полный штиль. Владимир ничего не говорил, подняв лицо к темному пасмурному небу, Сергей рассматривал снег на дороге и грел руки в карманах. Они опирались спинами на двери машины, их плечи соприкасались, и сейчас это казалось таким естественным, будто они всегда были неотъемлемой частью друг друга. Холодный воздух вокруг остужал мысли, вот только синяки и порезы на обнаженной спине женщины в окне словно бы замерли перед глазами, не позволяя видеть что-то еще. — Если бы вас не ограничивали ни закон, ни рамки морали, что бы вы сделали с князем Воронцовым? — спросил Сергей, понимая, что в самом этом вопросе уже было слишком много "если". — Я бы хотел избавить мир от его существования. Уничтожить, как уничтожают раковую опухоль, — ответил без промедлений Владимир. В длящемся молчании морозного воздуха он думал именно об этом. — Но не беспокойтесь, я не собираюсь преступать закон. Вот только ни один из нас не сможет забыть ужасное решение, которое нам пришлось сегодня принять. Сергей почувствовал облегчение от того, что эту жестокую мысль, прожегшую его собственное сознание изнутри перед тем, как в его голове сформировался более простой и гуманный план, он тоже мог разделить с Владимиром. Мончинский уже почти испугался собственной жажды пустить кровь этому аморальному ублюдку, но переживать этот опыт по-настоящему темного желания не в одиночестве было не так страшно. — Тогда позвольте мне сделать все по-своему, — Сергей чуть улыбнулся уголками губ. — Кажется, у меня есть план, как помочь княгине Воронцовой и не марать при этом руки о ее мужа. Но мне понадобится ваша помощь. — Конечно, — кивнул Владимир. Он понятия не имел, что происходило сейчас в разуме Сергея, но уверенность в его словах легко заразила и его самого. Они еще какое-то время постояли в тишине, прежде чем Владимир снова заговорил. В его голосе, обычно уверенном, промелькнула тень сомнения, которую он не смог и даже не попытался скрыть. Не было никакой нужды обсуждать то, что он сказал ранее, Сергей принял правду о его мыслях молча и без колебаний. И все же Владимиру сейчас хотелось услышать ответ. — Думаете, кровожадность и жестокость моих истинных желаний делает меня чудовищем? — Владимир повернул голову, посмотрев на Сергея очень долгим взглядом. Человека это точно должно было напугать, однако Сергей напуганным не выглядел. В его ответном взгляде читалась только решимость, а голос звучал твердо и без малейшего намека на сомнения. — Нет. Я думаю, что они делают вас человеком.