Самый большой секрет

— Вы выглядите бледнее, чем обычно, — заметил Владимир как бы между прочим, сделав вид, что этот факт волнует его вовсе не так сильно, как это было на самом деле. Они уже почти добрались до его дома, и сейчас этот не-совсем-вопрос казался довольно уместным. — Если вы пытаетесь сделать комплимент моему обычному внешнему виду, то это не самая удачная попытка, — Сергей улыбнулся немного смущенно, а потом все же решил объяснить. — Мы тренировались привязывать дивов вчера. Поэтому я не смог выбраться на все выходные, как в прошлый раз, это запрещено студентам правилами безопасности, выезжать за пределы Академии, если привязан див. Но сегодня утром тренировка была окончена, я отвязал дива и сел на первый же поезд. Сергей рассказывал это с несколько наигранной легкостью, к тому же скрыв от Владимира ту довольно существенную деталь, что у него не совсем получилось до конца усмирить дива во время ритуала, и роскошная белая лисица выпила несколько больше крови, чем было положено в таких ситуациях. Ничего критичного или опасного, иначе никто бы не отпустил его из госпиталя Академии после того, как наложили швы, но все же Сергей до сих пор ощущал некоторую слабость и легкое онемение в пальцах рук. Это почти не мешало, просто немного сбивало с толку, заставляя очень отчетливо ощущать ускользающий из рук контроль. — Значит стоит приготовить на обед что-то с печенью. Вам нужно восстанавливать потерянную кровь, — спокойно отозвался Владимир, хотя внутри он этого спокойствия не ощущал. Почему-то ему совсем не нравилась мысль о том, что какой-то другой див пил кровь Сергея, а тот ему эту кровь добровольно предлагал. Что между Сергеем и каким-то другим дивом была связь, пусть кратковременная и только ради тренировки. Это ощущалось чем-то слишком важным, и унять собственные непоследовательные эмоции по этому поводу оказалось совсем непросто. Владимир не скучал по ошейнику, не скучал по приоритетам, не скучал по приказам и наказаниям, но тосковал по самому ощущению связи, единственно возможным для дива образом позволяющему никогда не чувствовать одиночества в этом огромном чужом мире. Увы, одно не могло существовать без другого.

***

Сытный обед почти вернул Сергею обычную уверенность в своих силах, хотя он и знал в теории, что подобные ощущения могут оказаться обманчивыми. Тихий плеск воды навевал спокойствие и даже сонливость, но звонкий стук, с которым мыльные тарелки приземлялись друг на друга, не позволял окончательно провалиться в это ощущение. Следуя уже успевшему стать почти привычным правилу Владимира, Сергей не сидел за столом, как было положено приличному гостю, а стоял, опираясь на него бедрами, просто потому что именно так ему сейчас хотелось. Ленивый взгляд скользил по спине Владимира, чуть склонившегося над раковиной, и Сергей не предпринимал никаких попыток остановить себя в этом неторопливом изучении. Массивная кружка с горячим чаем приятно согревала все еще прохладные пальцы рук, Мончинский то и дело выпивал глоток или два, но в некоторые моменты почти забывал о ее существовании, излишне сосредоточившись на процессе молчаливого созерцания. Взгляд поднялся к светлому затылку, разум полностью занял невероятно актуальный вопрос о том, мягкие ли у Владимира волосы. Сергею почему-то представлялось, что они непременно будут очень мягкими на ощупь. Мысль о том, как приятно было бы прикоснуться к ним и, может быть, даже позволить себе вольность зарыться в них пальцами, сформироваться не успела: Сергей почувствовал, как тяжелая чашка начала выскальзывать из пальцев, и резко дернулся, ловко подхватывая ее обеими руками уже в свободном полете. Он почти успел возгордиться собственной быстрой реакцией даже в таком, казалось бы, довольно смутном состоянии, но резкая боль в левой руке напомнила ему, что любые рывки и напряжение не просто так категорически запрещались всеми инструкциями, повествующими о правилах поведения после процедуры наложения швов. Сергей тихо зашипел, почувствовав горячую влажность, мгновенно пропитавшую ткань рубашки на предплечье, опустил чашку на стол позади себя и обернулся, тут же столкнувшись с напряженным взглядом Владимира. — Все в порядке, просто задумался и немного пролил чай, — наспех состряпанная ложь была дополнена неловкой улыбкой. Хорошо, что Сергей додумался надеть темную рубашку и расползающееся по ней пятно крови не было заметным. — Я пойду, приведу себя в порядок. Чай плохо отстирывается, если пятно высохло, особенно сладкий. Сергей поспешно ретировался с кухни и потому не заметил, что Владимир неотрывно следил за его бегством. Он без тени сомнения знал, что Сергей только что солгал ему. Владимир совершенно не понимал причины этой лжи, и это ощущалось крайне неприятно. Мысли его, впрочем, заняты были вовсе не этим, а идеей куда более простой: быть может, ощущение связи и было желанным, но именно в этот конкретный момент и ему, и Сергею стоило поблагодарить небеса за то, что тот не был его колдуном. Оставшийся в воздухе запах крови сильного колдуна манил, но не лишал разума, взывая к инстинктам, как случилось бы, будь они связаны. Впрочем, единственное доступное в такой ситуации решение ощущалось до крайности неприятным. Владимир понимал, что не может последовать за Сергеем в ванную прямо сейчас. Человек не смог бы распознать в версии с пролитым чаем ложь. Излишнее беспокойство окружающих Сергея раздражало, о чем он заявил Владимиру прямым текстом, и нарушить установленные границы означало бы проявить крайнюю степень неуважения. Однако сказать правду о том, что он почувствовал запах крови, Владимир тоже не мог. Он посмотрел на часы, засекая время. Если Сергей не вернется в ближайшие пятнадцать минут, проверить его будет вполне резонно даже для человека. Вариант этот представлял из себя наилучший компромисс, но у Владимира сама необходимость этого ожидания сейчас вызывала смутное отвращение. В следующее мгновение после того, как хлопнула, закрываясь, дверь ванной комнаты, Владимир замер рядом с ней, напряженно принюхиваясь к запаху крови. Если тот станет слишком сильным, он выломает дверь. Плевать, как именно придется объяснять произошедшее после.

***

Скрывшись в ванной, Сергей поспешно умыл лицо холодной водой. Слабость была недопустима для боевого колдуна, но именно ее он сейчас проявлял, медля и позволяя крови пропитать рукав. Непослушные пальцы скользнули по пуговицам рубашки, Сергей не без усилий стянул ее с себя, поморщившись от боли, когда плотная ткань задела края раны. Необходимо было оценить масштаб ущерба, нанесенного идиотским рывком за падающей чашкой. Кровь стекала к запястью тонкой струйкой, и Сергей отчетливо видел открывшуюся пасть раны в том месте, где аккуратные стежки разошлись, разорвавшись и разрезав по пути податливую кожу. Он направил силу в знак затворения крови и почувствовал легкое головокружение. Сейчас, когда организм еще не успел до конца восстановиться, это давалось гораздо труднее, чем обычно. Быть может, крайне опрометчиво было ехать в таком состоянии к Владимиру, но Сергею слишком хотелось увидеть его после тяжелой и нервной недели. Что ж, сейчас он сполна расплачивался за свою жажду выпендриваться. Сергей смыл остатки крови струей холодной воды, идеально белая поверхность раковины тут же покрылась неопрятными розовыми разводами. Одной рукой Сергей раскрыл футляр дорожной аптечки, которую он успел захватить из сумки с вещами по дороге до ванной. Требовалось немало усилий, чтобы вытащить пинцет и удерживать его в дрожащих от напряжения пальцах, но все же Сергей освободил расползающийся шов от старых нитей. Кровь снова потекла, но не из самой раны, а лишь из тех точек, где прежде была закреплена нить. Мончинский сжал пальцы раненой руки на раковине, пытаясь зафиксировать ее на одном месте, и достал изогнутую иглу с уже вдетой в нее нитью. Эта предусмотрительная привычка уже не раз спасала его в таких неприятных ситуациях, хотя Сергею никогда не приходилось зашивать себя, стоя напротив зеркала в чужой ванной. Обычно после тренировок ритуалов, требующих использования большого количества крови, швы накладывали опытные чародеи Академии, но к выпускному курсу у любого боевого колдуна уже имелся некоторый опыт в том, чтобы зашивать себя самостоятельно, без этого навыка в их деле обойтись было невозможно. Однако с Сергеем такое случалось нечасто, и потому подобное все еще воспринималось, как из ряда вон выходящее событие. В таких обстоятельствах — особенно. Острая игла коснулась кожи. Хорошо, что чары на ней позволяли хотя бы не возиться со спиртом и дезинфекцией, но пальцы все равно мелко дрожали, не давая приложить нужного усилия для того, чтобы проткнуть кожу. Сергей выдохнул, сквозь зубы, кровь снова потекла тонкой струйкой, несколько капель упали на пол. Мончинский коротко выругался сквозь зубы, положил иглу обратно в футляр, вновь усилил знак затворения крови и попытался наклониться, чтобы вытереть следы своего "преступления". В глазах на мгновение потемнело, и он опустился на бортик ванны, пытаясь восстановить дыхание. Нет, Владимир однозначно не будет рад, если он потеряет сознание в его ванной. А еще Владимир наверняка сделает про себя вывод о том, что Сергей слаб и нуждается в защите, а вся его демонстрация навыков и громкие слова о привычных для колдуна суровых требованиях к себе — лишь попытка пустить пыль в глаза. Нужно было срочно взять себя в руки, зашить рану, убрать кровь с раковины и пола, а еще застирать рукав рубашки. Он справится. Просто обязан справиться. Нельзя было ударить в грязь лицом перед Владимиром, особенно сейчас, когда их взаимный интерес друг к другу только набирал обороты. Сергею не хотелось быть обузой, и ему казалось, что если Владимир подумает, что за ним нужно приглядывать, как за несмышленым ребенком, его симпатия наверняка угаснет. Сергей поднялся на ноги и посмотрел на себя в зеркало. Его лицо было бледным, губы почти потеряли свой цвет. Раздетый по пояс, с рукой, измазанной кровавыми потеками, Сергей казался себе одним из трупов на столе в полицейском морге, куда их как-то водили во время одного из практических занятий. Всегда послушное каждому его намерению поджарое тело сейчас ощущалось пугающе легким, словно бы оно вот-вот собиралось исчезнуть вовсе, став прозрачным. Обычно, когда силы заканчивались и боль начинала бить напрямую в мозг, Мончинский находил где-то внутри себя ресурсы сделать необходимое, несмотря ни на что. Обычно, но не сейчас, когда где-то там, за запертой дверью в спокойной тишине квартиры находился человек, чье мнение было для Сергея по-настоящему важным. От Владимира отчаянно хотелось скрыть свой провал. Однако в этой мысли крылось абсолютное противоречие: одновременно Сергей чувствовал, что даже просто само присутствие Владимира рядом могло бы придать ему сил и решительности. Его сумбурные размышления прервал тихий стук в дверь. Владимир ничего не спросил и не сказал, лишь напомнил о своем присутствии. Сергей повернулся к двери и почувствовал, что его загнали в угол. Он мог продолжать лгать, мог сказать, что на то, чтобы застирать рубашку ушло чуть больше времени, чем он планировал, но что это даст? Лишь липкое ощущение повисшего между ними непонимания и смертельную усталость, которую Сергею все равно придется как-то объяснить. Сейчас он мог признаться Владимиру в своей неспособности в одиночестве решить внезапно возникший кризис или усугубить свою ложь, предприняв еще одну отчаянную попытку притвориться более сильным и опытным, чем он был на самом деле. Сергей взвесил все неудовлетворительные "за" и сомнительные "против". Одно из главных правил человеческого взаимодействия гласило: "Нужна помощь — попроси". Он вздохнул и пошел открывать дверь.

***

— Вы солгали мне. Когда сказали, что пролили чай и пошли отмываться, — в голосе Владимира не слышалось ни претензии, ни удивления, лишь спокойная и грамотная оценка ситуации. Мысли Сергея невольно вернулись назад во времени. Так же спокойно Владимир указал ему на дрожащие руки после задержания грабителей. Не как на недостаток, а как на простой физиологический факт, требующий внимания в данный момент, но не влекущий никакой эмоциональной оценки. Именно этого Сергею так не хватало. Возможности опереться на чей-то куда более здравый в данный момент рассудок. — Простите. Мне хотелось думать, что я все контролирую, — Сергей зябко пожал плечами. Сейчас он смотрел только на Владимира и собственный вид его совсем не занимал. Лишь строгий взгляд, ненавязчиво требующий объяснений, заставлял его говорить, признавая поражение. — И я не мог позволить, чтобы вы увидели мою слабость. — Почему? — вот теперь Владимир действительно был удивлен. Это читалось отчетливо на его обычно не слишком выразительном лице, и Сергей понял, что этот вопрос — совсем не формальность. Похоже было, что Владимир и правда не понимал. — Потому что я отчаянно хочу вам нравиться, — Сергей смутился собственной прямоты. Владимир уже слышал от него и куда более жадные признания, но подобное все еще ощущалось непривычно. — Может быть, даже больше, чем это могло бы быть разумно. — Вы мне и без этого нравитесь. Со мной вы можете позволить себе быть таким, какой вы есть. Иногда это означает ваши колдовские привычки, которым я не должен препятствовать, чтобы не ограничивать вашу свободу. А иногда — возможность проявить слабость, из которой я не стану делать никаких глубокомысленных выводов, — Владимиру показалось, что в глазах Сергея он все еще читал легкий оттенок смутного недоверия. Найти убедительные слова оказалось непросто, но они мыслили так похоже. Владимир задумался над тем, что он сам бы хотел услышать сейчас больше всего. Что убедило бы его самого? Быть может, такая стратегия в данную минуту была более верной, чем доводы разума. — Я предпочту правду притворству, какой бы эта правда не была. И я приму эту правду любой. Сергей никогда бы не подумал, что чужие слова могут проникнуть настолько глубоко в его сознание. Стоящий за ними смысл обезоруживал, заставляя убрать все возможные щиты и подпустить опасно близко, открывая самую потаенную суть своих слабостей. Мончинский не ожидал услышать от Владимира что-то подобное, хоть тот и управлялся со словами в совершенстве, просто потому что тот не выглядел терпимым к человеческой слабости. Он сам выглядел как тот, кто вытравил из самой своей сущности каждую человеческую слабость, быть может, годы назад. И все же его слова звучали, как обещание забрать Сергея вместе со всеми его недостатками. — Хорошо, — Мончинский кивнул, устало опустившись на бортик ванной. Владимир беззвучной тенью последовал за ним, останавливаясь так близко, что Сергею почудилось, будто он ощущает идущее от его тела тепло. Стоило немного подождать, привести мысли в порядок и вновь взяться за иглу, чтобы зашить освобожденную от нитей рану. Это не будет просто, но теперь он точно справится, раз Владимир рядом, как надежная стена из спокойствия и принятия. Надежная и идеальная... во всем? Сергей улыбнулся своим мыслям, а потом все же спросил, решив проверить свою удачу. — Среди ваших многочисленных полезных умений случайно нет навыка накладывать швы? — Случайно есть. Сергей не успел поднять взгляд, но в голосе Владимира послышалась знакомая усмешка. Что ж, если тот был готов посмеяться над нелепой формулировкой, это определенно обнадеживало.

***

— Хорошая сталь, — Владимир рассматривал иглу из дорожной аптечки в резком свете настольной лампы. Ему повезло, что Сергей не был одним из тех, кто предпочитал покупать более дорогие посеребренные иглы. Сейчас это все очень усложнило бы. — Нить и игла зачарованы, не так ли? Сергей не мог отвлечь себя от рассматривания его кабинета, в котором он оказался впервые. Никаких мертвых жен, только строгий порядок. Такого Мончинский, кажется, не видел ни в одном из кабинетов Академии. — Да, стандартные чары для дезинфекции, но нить еще зачарована дополнительно, чтобы не оставалось слишком серьезных шрамов, — кивнул Сергей, вспомнив вдруг, что Владимир задал ему вопрос. — У меня есть знакомая чародейка, которая с этого года работает на Московское управление и иногда приезжает в гости к своему отцу. Мне она как старшая сестра, так что у меня, можно сказать, самые лучшие инструменты. Не по стандарту Академии, а как у профессиональных боевых колдунов. — Анестезия в вашем наборе на экстренный случай не предусмотрена? — Владимир нахмурился. Он способен был зашить рану так быстро, что Сергей ничего не успел бы почувствовать. Но он не мог. Цена его свободы становилась непомерной, потому что теперь должна была быть оплачена не его собственной болью, а болью Сергея, которому вовсе не хотелось причинять страдания. — Нет. Колдуны обычно используют анестезию только в условиях стационара и только для серьезных операций. Любое обезболивающее, даже самое современное, так или иначе туманит разум да и выводится из организма продолжительное время. Сразу после привязывания дива это может стать фатальным. Усилить чародейский знак затворения крови и быстро зашить себя наживую куда более безопасно. Это время можно удержать дива в клетке или в алатыре, — Сергей пожал плечами и перевел взгляд на свою руку. Рана больше не кровоточила, но выглядела уродливым краснеющим провалом на фоне бледной кожи. Словно кусок мяса на прилавке. Сергей зябко поежился. — Не переживайте за меня, Владимир. У колдунов с болью особые отношения. — "Особые" не означает хорошие, — Владимир неодобрительно покачал головой. Некоторые вещи никогда не менялись, несмотря на прогресс. — Я слышал, что анестезия применяется сейчас во время вызовов дивов первого класса. Что это гуманно. — Должно быть, вы неправильно поняли, — Сергей нахмурился. Подобные темы обычно не обсуждались слишком часто, потому что были неприятны для понимания. — Анестезию применяют не для колдуна. Для жертвы при вызове. Гуманнее стал не сам ритуал, гуманнее стала смертная казнь. — Ясно, — Владимир кивнул, и Сергей подумал, что ответ его совсем не удовлетворил. Впрочем, сейчас было не до этого. Владимир расположился напротив него и прижал руку Мончинского к холодной поверхности стекла, закрывающего полностью деревянный письменный стол. Цепкий взгляд Владимира остановился на отверстиях, оставшихся на коже от прошлого шва. — Я могу зашить вас так же, как было. Однако, на мой взгляд, простой узловой шов, который принято накладывать сейчас в больницах, не очень эффективен для таких, как вы. Он прост в исполнении, но предполагает, что пациент будет держать руку в покое до полного заживления тканей. Я могу сделать другой шов. Тот, с которым вы сможете и бегать, и ловить чашки, и даже через забор перелезть, если вам это вдруг зачем-то понадобится. — Есть какое-то "но", не так ли? — Сергей чувствовал, что голос Владимира успокаивает его, и потому готов был на многое, лишь чтобы тот не переставал говорить. — Это будет гораздо более болезненно, чем вы привыкли. Простой шов стягивает между собой верхние слои кожи. Тот вариант, что предлагаю я, подразумевает два вида стежков: те, что проходят под раной, уходя глубоко в поврежденные ткани, и поверхностные, закрывающие рану сверху. Сами понимаете, что игла будет причинять куда больше боли, проходя под раной, но зато такой шов будет держаться намертво и не будет мешать вам жить привычным для вас образом. Владимир посмотрел ему в глаза, ожидая решения. Сергей встретил его взгляд благодарностью. Какая бы боль сейчас не ждала его, он ценил, что Владимир давал ему сделать этот выбор самостоятельно. — Делайте ваш вариант, — подтвердил Сергей, и голос его не дрогнул. — Я потерплю. Правда не уверен, насколько быстро я смогу вливать силу в знак затворения крови. Может быть... немного грязно. — Ничего страшного, — Владимир покачал головой, отмахиваясь от этого заявления, как от незначительной мелочи. — Кровь легко смыть со стекла. К тому же вы и без того облегчаете мне работу, не позволяя крови литься из самой раны. Острая игла вонзилась глубоко, Сергей сжал зубы, ощущая это так, будто бы холодный металл врезался в руку до кости. Однако неожиданная сила, скрывавшаяся до сих пор в обманчиво изящных пальцах Владимира, сделала эту вспышку по крайней мере довольно короткой. Привычный поверхностный прокол, сшивающий кожу над раной почти не ощущался. Сергей никогда не подумал бы, что эту боль можно в сравнении с чем-то не почувствовать. Что ж, теперь у него был и такой опыт. Он поднял взгляд от своей руки, ощущая смутное чувство тошноты, подступающей к горлу. Владимир полностью сосредоточился на ране, склонившись ближе к столу. Его светлые волосы падали на глаза, но, кажется, он не обращал на это никакого внимания. Второй стежок, прорывающийся сквозь будто бы окаменевшую руку, уже не воспринимался так остро. Боль смазалась, смешиваясь с предыдущей, к тому же ощущение больше не было новым. Сергей подумал, что сделать подобный шов самому себе у него бы точно не получилось, но расспросить чародеев в Академии о таком способе стоит. Или даже сразу задать этот вопрос Жене, она-то знает наверняка. — Вы учились на какой-то медицинской специальности? — спросил Сергей, когда игла пошла на третий заход. Было трудно не делать слишком больших пауз между словами, но голос Владимира мог сработать даже лучше анестезии. — Нет. Но один дорогой мне человек постоянно натыкался своим телом то на пули, то на ножи, и его было невозможно убедить действовать иначе. Госпиталь не всегда оказывался в зоне досягаемости. Пришлось научиться. Владимир вздохнул. Это было тяжело. Дивы не забывали, но могли спрятать воспоминания далеко, и они почти не причиняли боли, если не ворошить их намеренно. Владимир решил, что ответит на этот вопрос настолько честно, насколько это возможно — это было меньшим, что он мог принести в жертву со своей стороны, ведь Сергей сейчас переживал мучения лишь из-за его тайны. Хотя бы так разделить с ним боль казалось верным. — Дорогой человек? — осторожно спросил Сергей, будто неуверенный, что вправе лезть во что-то настолько личное. И все же он не мог противостоять той жадности, которую вызывали в нем любые крохи этого самого личного, когда дело касалось Владимира. — Он называл меня братом, которого у него никогда не было, — ответил Владимир, чтобы избежать недопонимания. — Пожалуй, я испытывал к нему нечто схожее. — Называл? — Сергей не был удивлен, уточняя скорее автоматически, чем руководствуясь доводами разума. Игла вновь прошила кожу. Раз-два — вперед. Три-четыре — назад. Лесной пожар, а затем едва заметный огонек тлеющей спички. — Он погиб почти сразу после того, как наши пути разошлись, — Владимир порадовался, что его взгляд сейчас был устремлен вниз, на рану, а спадающие вниз волосы скрывали глаза, что могли случайно изменить свой вид в любую секунду этого непростого разговора. Его самоконтроль трещал по швам и из-за крови, тонкими струйками стекающей на его пальцы, и из-за болезненных воспоминаний, таких же ярких, как в тот день, что он прочел в газете роковую новость. Горе у дивов было вполне человеческим, оно просто не проходило со временем. И дело было не в смерти самой по себе, а в ощущении пустоты там, где уже привык видеть кого-то важного для себя. — Быть может, я мог бы спасти его, но меня не оказалось рядом. — Мы не можем контролировать абсолютно все, Владимир, — Сергей почувствовал острое желание прикоснуться, но не желал отвлекать. Он и так напросился на этот душераздирающий разговор, наверняка стоивший обычно закрытому Владимиру больших усилий. — И мы не несем ответственность за то, на что не в состоянии повлиять. — Вам тоже тяжело принять для себя эту простую мысль, не так ли? — спросил Владимир, закончив последний стежок и закрепив нить надежным тройным узлом. Осталась совсем мелочь: протереть руку влажной марлей, удаляя остатки крови, да наложить тугую повязку. Справиться с этим быстро и сравнительно безболезненно для Сергея оказалось довольно просто. Владимир выдохнул, моргнув несколько раз, чтобы убедиться, что достаточно спокоен и беспристрастен, чтобы его глаза выглядели нормально. За столетия, что Владимир пробыл в этом мире, он научился определять для себя ту грань эмоций, на которой подобные рефлексы можно было контролировать. Он поднял голову, заглянув в глаза Сергея, которые сейчас казались бездонными и огромными на очень бледном лице. — Да, — Сергей обессиленно улыбнулся, чувствуя облегчение от того факта, что скрывать это нет необходимости. — И именно поэтому я понимаю. Владимир поднялся со своего места и накинул на плечи Сергея мягкий плед, прекрасно понимая, что тот замерзнет сразу же, как только боль перестанет отвлекать его от всех прочих ощущений. — Я вымою руки и приберу в ванной. А вы отдыхайте. Можете остаться здесь или перебраться в гостиную, — весомо посоветовал Владимир, оборачиваясь на пороге кабинета. Сергей закутался в плед, найдя в себе силы только кивнуть и слабо улыбнуться.

***

Владимир закрыл за собой дверь в ванную комнату и на секунду позволил себе прислониться к ней спиной, прикрыв глаза. Там, в кабинете, пока он был сосредоточен на непростом разговоре и том, чтобы шов вышел максимально аккуратным и причинил Сергею как можно меньше боли, было довольно легко не думать о крови и держать инстинкты под контролем. Сейчас, когда все уже закончилось, и ничего не требовало его немедленного сконцентрированного до предела внимания, стало куда сложнее. И все же Владимир заставил себя подойти к раковине. Полилась холодная вода. Ее шум заглушал биение собственного пульса где-то в висках, но не жгучее желание попробовать кровь Сергея на вкус. Владимир опустил взгляд на свои руки. Кровавые разводы на них уже успели высохнуть, оставаясь неприятной липкостью на пальцах. Манящий отголосок магической силы уже почти успел исчезнуть, но в голову навязчиво лезла мысль о том, что это было бы полезно, попробовать кровь Сергея, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств суметь точно узнать ее запах. Это было практичным решением. Не выбором жажды, а доводом разума. И все же в этой здравой мысли чересчур явственно ощущался ядовитый привкус той самой страшной лжи самому себе. Владимир поднес руку к губам и облизнул пальцы, чувствуя, как смешивается со слюной металлический вкус, растворяясь и дурманя, сбивая обычно ровное дыхание и ускоряя пульс. Язык скользнул по ладони, собирая засохшие капли крови. По телу прошла волна лихорадочной дрожи, знаменующая не то предвкушение чарующего вкуса колдовской силы, не то удовлетворение от минутной слабости перед собственными желаниями. Владимир почти позволил себе потеряться в этих ощущениях, но из зеркала на него уставилось лицо зверя: вытянувшиеся в тонкие щели зрачки безумно горящих глаз, заострившиеся клыки, подернутые бледно-розовыми разводами смешанной с кровью слюны. Владимир на мгновение задержал взгляд на своем отражении, а потом решительно намылил руки и подставил их под воду, полностью смывая с пальцев столь манящую кровь. В Пустошь все это, он же не животное, чтобы несколько капель крови так ломали выстроенный долгими годами самоконтроль. А ведь Сергей даже не был его колдуном, чтобы принадлежащая ему кровь обладала столь сильной притягательностью. Что бы он подумал, если бы увидел Владимира таким? Что он опасен? Что он, как и прочие дивы, не имеет права даже на малейшее проявление свободы воли? Что единственное средство, чтобы обезопасить себя и всех вокруг — ошейник, сжимающий шею холодыми звеньями колдовского металла? Или же Сергей просто был бы разочарован? Его срывом и его притворством. Владимиру почему-то очень живо представилось, как обычно теплый и даже слегка восхищенный взгляд становится холодным и суровым, словно бы лед Пустоши, методично забирающий все светлое и прекрасное, проник и туда. Он склонился над раковиной, плеснул водой себе в лицо. Вместе с все еще горящим где-то в глубине сознания кровавым наваждением, вода уносила с собой силу, но сейчас Владимира это не волновало. В следующий раз, когда он осмелился посмотреть на себя в зеркало, отражение было уже вполне человеческим. Вода стекала со светлых волос, струилась по лицу, чуть поблескивая в неярком освещении ванной комнаты, но сейчас она была не привычным врагом, а союзником в неравной борьбе против своей собственной сущности. Контроль вернулся, но Владимир все еще был бесконечно далеко от привычного разумного спокойствия. И дело здесь было вовсе не в крови.