Самый большой секрет

Густой красный свет, заливающий ванную комнату, не допускал полутонов. Темными и вязкими, как загустевшая кровь, казались уже залитые в кюветы проявитель и фиксаж. Ярко-алым сияла в этом свете прежде белая поверхность раковины. Иным казалось в этом неподвижном мареве красного и лицо Сергея, словно высеченное из напряженного света и исчезающей тьмы. Владимир прекрасно помнил, каким был Сергей, когда они только вернулись в машину: он не выглядел, как тот, кто готов утонуть в чужой боли, напротив, им будто бы завладела новая, непонятная пока уверенность. Сергей загадочно заявил, что ему требуются конверт с авансом, лист бумаги, ручка и диктофон. А еще срочно научиться проявлять фотографии. Его глаза были полными какого-то почти веселого, шалого огня, когда он быстрым и не слишком аккуратным из-за отсутствия твердой поверхности почерком писал на очередном листе, вырванном из записной книжки Владимира, записку для княгини, советующую обратиться за помощью к чародейке Евгении Меньшовой, которая обеспечит ей укрытие на ближайшее время и окажет необходимую помощь, а в случае проблем даже поможет уехать и сменить личность. На непонимающий взгляд Владимира, Сергей только улыбнулся, назвал все происходящее сейчас "только планом Б, если основной вдруг не сработает" и объяснил, что его наставник, отец этой чародейки, до сих пор дружит со многими бывшими сослуживцами в рядах тех спецслужб, до которых даже князь Воронцов не смог бы дотянуться со всеми своими деньгами. Владимир удивился тому, как легко было в их выстроенном только для двоих шатком мире забыть, что там, вне его, Сергея окружали другие люди. Важные. Надежные. Те, на кого он был готов без раздумий и предварительных договоренностей положиться. Владимир видел практически ехидство в глазах Сергея, когда тот положил записку в конверт и, запечатав его, подписал на обороте "От тех, кто видел правду. Счастливого пути!" Позже, в полутемном коридоре отеля, Мончинский выглядел уже просто решительным, подсовывая конверт с запиской и деньгами под дверь номера, по ту сторону которой находились княгиня Воронцова и ее любовник. Они с Владимиром ушли раньше, чем успела открыться дверь. Сейчас же, искаженное резкими тенями, лицо Сергея казалось сосредоточенной маской хладнокровного снайпера, тщательно подготавливающего свое оружие. Он ничего не говорил, движения его облаченных в резиновые перчатки рук казались отточенными, хоть до этого Владимир дал ему лишь теоретические пояснения. Этого оказалось достаточно, Владимир даже не стал надевать перчаток. Он все еще был рядом, готовый дать подсказку или совет, но не собирался мешать Сергею пережить и прочувствовать этот опыт. Знакомство с хладнокровием, когда чужая боль, за избавление от которой они собирались сражаться, была рядом, но не заражала их сжигающим изнутри ядом отчаяния. Подготовка к бою. Резкий химический запах. Бьющая в глаза яркость фотобумаги, прежде чем она погрузилась в проявитель, ловко подхваченная пинцетом. Сергей ничего не говорил, но тишина совсем не казалась отстраненной. Разуму не было необходимости постоянно убеждаться в присутствии воздуха в окружающем пространстве, чтобы сделать вдох, это было данностью. Их тишина, разделенная на двоих, но тем самым только приумноженная, вовсе не была пустой. Просто она оказалась наполненной чем-то совсем иным, чем слова или мысли. Владимир шагнул ближе, останавливаясь за спиной Сергея и заглядывая в кювету через его плечо. Под зеркальной поверхностью проявителя, подернутой алыми бликами, на светлом прямоугольнике бумаги начинали проступать самые темные пятна. Синяки, порезы и полосы от плети появились раньше, чем прорисовались контуры плеч. Сергей шумно выдохнул, Владимир накрыл ладонями его плечи, привлекая к себе и крепко обнимая со спины. Сейчас этот жест не нарушал тишины, такой густой и наполненной, что ее можно было разрезать ножом. Прикосновение не казалось особенным. Оно ощущалось законным. Но все же они оба на мгновение подняли взгляд от фотографии. Вырезанное из окружающего пространства красным светом за их спинами, из зеркала на них четырьмя внимательными глазами смотрело двуглавое существо. Оно было чем-то иным, потусторонним, не вписывающимся в привычную для них обоих реальность. Не дивом и не колдуном. Чем-то несоизмеримо бо́льшим. Владимир подумал, что оно точно не было движимо одной лишь жаждой колдовской крови. Сергей подумал, что оно точно не могло быть слабым. Он прикрыл глаза, но увиденное в зеркале словно бы отпечаталось теперь на обратной стороне его век. Мончинский не жалел об этом. Напротив, ему хотелось запомнить и прочувствовать, каково быть равноценной частью этого существа. Сергей ощутил тяжесть головы Владимира на своем плече и то, как чуть крепче сжались руки вокруг его тела. Пусть под закрытыми веками теперь была лишь темнота, Сергей знал без тени сомнения, что видел сейчас Владимир. Так, словно на это бесконечно долгое мгновение научился смотреть его глазами. Сергей вспомнил, что как-то раз писал курсовую работу об одном колдуне, создавшем заклинание, дающее возможность ненадолго проникнуть в разум дива, с которым у них была очень сильная связь. Это заклинание было обречено на забвение в хранилище Академии, потому что ни у кого так и не вышло его повторить. Сергею всегда было любопытно, каково это, хотя он и понимал, что в его жизни подобному не бывать. И все же сейчас он проходил через максимально близкий, по крайней мере в эмоциональном смысле, опыт, и для этого не потребовалось ни заклинания, ни дива, ни сильной связи. Только абсолютное созвучие мыслей и иррациональная синхронность чувств. — Думаю, достаточно, — коротко заметил Владимир, и тишина рассыпалась на части, затрепетав. Его голос, тихий, но уверенный, звучал над самым ухом, опаляя горячим дыханием. Сергей открыл глаза, подцепил пинцетом фотографию и переложил ее в кювету с фиксажом. Запоздало он подумал о том, что в иной ситуации длящаяся близость чужого тела и горячее дыхание прямо над ухом наверняка заставили бы его ужасно смутиться, как нечто еще слишком новое, запретное и неоднозначное. Но сейчас вся полнота этих прикосновений ощущалась так естественно, что Сергей просто пропустил момент, когда следовало начать краснеть. Возвращаться к упущенному смущению сейчас, когда они стояли так уже несколько минут, было бы попросту нелепо. Они провели еще почти час в красном дрожащем мареве, а потом тишина сменилась сложным ритмом тяжелых капель, падающих с промытых под водой фотографий, прикрепленных к протянутой над ванной веревке. Обычный холодный свет ванной, всегда казавшийся довольно приглушенным, сейчас слепил успевшие привыкнуть к темноте глаза. Они стояли плечом к плечу, созерцая принявшее почти завершенную форму оружие. Не винтовку и не револьвер. Лишь десяток жестких листков фотобумаги, неспособной даже порезать палец из-за своей толщины. И все же оружие следовало выбирать не по тому, каким угрожающим оно выглядело, а по типу противника. Оставалось лишь убедиться в том, что Сергей был прав в тех деталях, что Владимир не счел существенными и потому не заметил. Впрочем, в этом ведь и был весь смысл командной работы? — Шантаж — это совсем непохоже на вас, — тихо заметил Владимир, осматривая фотографии. Еще не успевшая высохнуть вода делала их поверхность глянцевой, но это будто еще больше подчеркивало шокирующие детали. Сергей вздохнул, и Владимир почувствовал, что скользнувший по его лицу взгляд был практически осуждающим. — Ваша главная ошибка, Владимир, в том, что вы до сих пор видите во мне наивного идеалиста, — он даже фыркнул от возмущения, хотя настоящего раздражения в адрес Владимира не испытывал. Сергей дал ему достаточно поводов так считать. — Да, мне хотелось бы верить в сказки. Но я прекрасно понимаю, что в мире, где зло имеет власть и силу, добро должно быть с зубами, иначе оно обречено только проигрывать раз за разом. Владимир перевел взгляд на Сергея и вспомнил, что однажды допустил для себя мысль повлиять на молодого колдуна, вложив в его голову собственные идеи. Сейчас же Владимир с почти пугающей ясностью понимал, что готов был признать, глядя Сергею в глаза: он тоже не хотел бы ничего в нем изменить.

***

Однако, несмотря на свое же собственное утверждение, Сергей ощущал себя рыцарем, облачающимся в латы, когда застегивал утром пуговицы рубашки и завязывал галстук. Они собирались идти в бой не с человеком, а с настоящим чудовищем, и куда спокойнее было бы ощущать себя в доспехах, а не в аккуратном официальном костюме. Не ради защиты уязвимого тела, а потому что тяжесть куда проще было ощущать на своих плечах, чем в голове. Быть может, эта глупая фантазия и неспособна была дать Сергею подходящую точку опоры, но она помогла ему хотя бы улыбнуться самому себе. Они с Владимиром потратили большую часть ночи на то, чтобы обсудить все детали плана. Владимир почти не внес в него никаких корректив, согласившись сыграть отведенную ему роль. Все должно было получиться. И все же Сергей необходимой ему уверенности не ощущал. Вдруг что-то пойдет не так? Вдруг между ним и Владимиром снова возникнет стена из иллюзорных разногласий, и в такой неподходящий момент они перестанут понимать друг друга? Вдруг для Владимира встреча лицом к лицу с демонами прошлого окажется слишком болезненной, и он попытается вернуть себе ощущение контроля, сделав все по-своему? Вдруг все то, что в голове Сергея казалось четким и продуманным, полетит в Пустошь, споткнувшись о непослушную реальность? Нет, следовало выбросить эти мысли. Владимир выглядел спокойным и собранным, и у Сергея не было никаких оснований не доверять его обещанию исполнить свою роль. Два тихих щелчка отразились гулко от стен подъезда, когда Владимир повернул ключ в замке, запирая входную дверь. Сергей запоздало подумал, что когда они в следующий раз откроют эту дверь, все уже будет решено. Пора было угомонить свои мысли, чтобы не позволить сомнениям превратиться в медленный яд. — Что ж, "со щитом или на щите", да? — Сергей усмехнулся, подумав, что сейчас эта древняя почти как мир фраза подходила, как нельзя лучше. Владимир посмотрел на него долго и внимательно, пристально изучая дрожащий фон его силы. Он не был таким вчера, когда энтузиазм Сергея в планировании подстраховки на всякий случай носился по машине и коридору отеля радостными искрами человека, нашедшего невозможное решение. В ванной, в красном свете, и позже, когда Сергей излагал ему детали своего плана, его сила была настолько ровной и спокойной, что Владимир почти не замечал ее, воспринимая, как привычную непоколебимую константу. Тогда Сергей не испытывал сомнений. Так почему же они проявились сейчас, в самый ответственный момент? Владимир не был разочарован, ему отчаянно хотелось разобраться. Он тоже не любил противоречия, а сейчас это противоречие казалось до ужаса очевидным. — Наш мир действительно жесток, но мы все же не в древней Спарте, Сергей, чтобы все было так категорично, — усмешка на его губах застыла неестественной маской. Ступеньки одна за другой приближали их к улице, к машине и к ресторану, а значит и к реализации придуманного Сергеем плана. — Как, кстати, вы ощущаете себя в своем новом качестве? В роли того, кто руководит? — Честно говоря, я чувствую себя довольно странно. Будто я оказался вне привычной для меня системы координат, — Сергей замялся. Странно было говорить о таком прямо, особенно в подобный момент. На мгновение, Мончинский сам себе показался жалким и совершенно недостойным того доверия, что оказывал ему Владимир. Впрочем, доверял ли он на самом деле, если ему приходилось страховать Сергея на каждом шагу? Сейчас, наверное, Сергей сам бы себе не доверился. — Я привык, что вы придумываете план, а я просто действую по нему. Но в то же время мне нравится мой план сейчас. Я не вижу в нем изъянов, вы вроде бы тоже. Я не понимаю, что не так. Надеюсь, что это просто нервы, и это пройдет к тому моменту, как мы доедем. Владимир покачал головой. Нет, нервный мандраж Сергея он успел изучить вчера, когда они ждали князя Воронцова в ресторане. Сила тогда тоже отдавала нервной дрожью, но совсем иного рода. Мончинский мог сомневаться в природе своих ощущений, но Владимир мог почувствовать это наверняка. Быть может, Сергею казалось, что природа его состояния — сомнение в себе, но Владимир склонен был не согласиться с этой версией. Они подошли к машине. Сергей потянулся было привычно к двери со стороны пассажирского сиденья, но Владимир не позволил ему это сделать, подойдя ближе и остановившись между ним и дверью. — Нет, — его голос звучал так, будто возражения не могли существовать физически. Сергей никогда раньше не ощущал настолько сильного морального давления с его стороны, и замер, не понимая, почему Владимир отказывался пускать его в машину. Неужели его страхи начинали сбываться, и Владимир, видя его нервное сомнение, решил не брать его с собой и сделать все по-своему, устранив "слабое звено"? Однако Владимир все еще оставался самым непредсказуемым человеком в его жизни, потому что вместо резкого комментария, выбрасывающего Сергея прочь из им же придуманного плана, тот вложил в его руку ключи от машины. — Сейчас вы сядете за руль, — объяснил Владимир настолько буднично, будто для них это было в порядке вещей, водить машину по-очереди. — Поверьте, вам станет спокойнее. Не собираясь слушать возражения, даже если таковые возникнут, Владимир сел в машину и захлопнул за собой дверь. Сергей постоял минуту, сжимая ключи в немного замерзающей на холодном ветру ладони. Затем обошел машину и занял водительское место. Вдох-выдох. Ничего не поменялось. Ясное голубое небо и заснеженный тротуар не поменялись местами. Слетевший с крыши соседнего дома голубь не застыл в полете, навсегда парализованный временем, отказавшимся участвовать в этой неуместной вакханалии. Сергей повернул голову. Нет, на месте Владимира тоже не обнаружилось вдруг огромной демонической химеры, готовой сожрать незадачливого колдуна, решившего нарушить фундаментальные законы реальности. Мончинский был вполне уверен, что даже льды Пустоши не превратились в пламя, хотя у него и не было ни возможности, ни желания проверять это прямо сейчас. Сергею такое равнодушие Вселенной к происходящему сейчас в машине на мгновение показалось почти преступным, но стоило ему пристегнуться и повернуть ключ в замке зажигания, и эти мысли исчезли, сменившись незнакомым Сергею прежде почти ледяным спокойствием. — Мне действительно стало легче, та неопределенность, о которой я говорил, ушла окончательно, — поделился он наблюдением, чувствуя теперь необходимость разобраться в том, что сначала едва не сбило его с пути, а потом также внезапно исчезло прежде, чем они тронутся с места. — Но я не понимаю, почему. Я всегда стремился стать только равным вам. Я прекрасно понимаю, что даже это — скорее уступка с вашей стороны. Пытаться занять ведущую роль и вовсе было бы глупо и самонадеянно. А еще неуважительно по отношению к вам. — Я могу объяснить, почему вам стало легче, и почему это вовсе не глупо, — Владимир улыбнулся с непривычной мягкостью. — Вы придумали план и воплотили его в жизнь самостоятельно почти полностью. Но на каждом шагу вы оборачивались, чтобы убедиться, что я стою за вашей спиной или рядом. Как наставник или как напарник. До сих пор это было более чем нормально, учитывая отсутствие у вас практического опыта. Но сейчас, когда нам предстоит последний бой, начинают работать законы военного времени. А война не терпит двусмысленности в иерархии. Командир не оборачивается через плечо, чтобы убедиться, идут ли за ним солдаты. Он знает это как неоспоримый факт. Равенство — это прекрасно, и я тоже считаю его единственно верной формой отношений. Но двое не могут сидеть за рулем одной машины. А я, каков бы ни был мой опыт, в этот раз лишь часть вашего плана. Владимир совсем не был бы удивлен, если бы сейчас в нем разбушевались его собственные страхи и противоречия. Дело было, конечно, не в "глубокомысленном" вопросе, кто из них с Сергеем занимает водительское место. Просто, в отличие от Мончинского, Владимир понимал всю глубину того, что этот жест символизировал. Однако передача контроля с его стороны сейчас была абсолютно осознанной и добровольной, и Владимир не ощущал, что это каким-либо образом забирает его свободу. Мир не перевернулся. Владимир задумчиво потянулся к вороту рубашки, скользнув пальцами по шее. Нет, никакого ошейника на ней внезапно не появилось. А просто наблюдать за проплывающими мимо окна заснеженными домами, расслабленно прислонившись затылком к кожаному подголовнику и не отвлекаясь на то, чтобы следить за дорогой, оказалось даже приятно.

***

— Мы нашли любовника вашей жены, а также место, в которое она относит украшения, — Владимир выложил на стол перед князем Воронцовым первые несколько фотографий, подталкивая их к нему отточенным и расслабленным движением пальцев так, будто раздавал карты. Затем он откинулся на спинку кресла с самым вальяжным видом и нехорошо усмехнулся, посмотрев на князя с видом, заставившим его немного напрячься. — А также, благодаря неконтролируемому любопытству моего напарника, мы обнаружили, какими именно методами вы пытаетесь наладить взаимопонимание со своей женой. Сначала мне показалось совершенно неуместным желание Сергея Дмитриевича подсматривать в окно за чужой неверной женой, но сейчас я даже рад, что пошел навстречу его маленькой слабости. Думаю, что мы все прекрасно понимаем, что хранение таких грязных секретов дорого обходится, не так ли, Ваша Светлость? Оставшиеся фотографии легли на стол. Сергей не смотрел ни на Владимира, ни на князя, усиленно стараясь изобразить из себя нечто под стать придуманным им самим словам. Взгляд, с излишней внимательностью изучающий собственные руки, но при этом показательно-вызывающая поза, в которой не имелось ни капли достоверности. Кажется, ему даже удалось слегка смутиться и покраснеть в тот момент, когда Владимир завел речь о "неуместном желании подглядывать в окно". Именно так, по мнению Сергея, вел бы себя неопытный делец, уже зараженный тьмой беспринципной жадности, но слишком желторотый, чтобы обнаглеть до самостоятельного предложения заплатить за молчание. Владимир свою роль играл идеально. Сергей даже удивился тому, что он воспроизвел придуманный Мончинским текст дословно, не исказив в нем ни единого слова. Что ж, похоже, что у Владимира действительно была очень хорошая память. Но Сергей не позволил себе отвлечься на Владимира слишком сильно. Мгновение напряженной тишины в ожидании ответа князя Воронцова тянулось как будто вечность. Однако ожидание это полностью оправдалось. — Ну, вы ведь тоже мужчины, и наверняка понимаете, что иногда нужно подтолкнуть к правильному поведению слишком много о себе возомнившую сучку, — самодовольно усмехнулся князь. Похоже было, что он не ощущал ни малейшего сомнения в том, что перед ним сидели люди без малейшего намека на принципы. — Может быть, с плетью я немного перегнул палку, признаю, но она будто специально делает все, чтобы нарваться на хорошее наказание. Но я прекрасно понимаю, что ваше молчание об этом должно быть хорошо оплачено, господа. — Лучше бы вы понимали, что для насилия нет достойных причин, — в голосе Владимира, все еще абсолютно спокойном, появились металлические ноты. Он наклонился вперед, его спина на мгновение стала напряженной, будто он пытался одними своими словами высечь князя Воронцова, и для замаха ему требовалось напряжение в плечах. — Знаете, вчера вечером, когда я увидел ваши «методы воспитания», я собирался бросить аванс вам в лицо и умыть руки, но у моего напарника возникла идея получше. Все в его словах создавало напряжение и угрозу, но, договорив, Владимир лишь расслабленно откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и приготовился созерцать восхитительное шоу, которое должно было теперь последовать. Он не испытывал сомнений в том, что Сергей справится со своей частью. Его сила была спокойна, он прекрасно контролировал себя и был собран, ощущая вес ответственности на своих плечах. Как и во время тренировки с огненными кольцами две недели назад, когда опасная сила Сергея обвилась вокруг его запястья, Владимир был абсолютно уверен, что сможет по-настоящему насладиться процессом созерцания. Сергей поднялся со своего места, обходя стол. Он остановился по левую руку от места, где сидел князь, словно бы намеренно делая кресло Владимира лучшей точкой наблюдения за всей сценой. Его рука неторопливым жестом опустилась в карман, извлекая оттуда блестящий металлом диктофон. Палец с силой нажал на кнопку перемотки, затем на воспроизведение. Звенящую тишину частного зала прорезал лишь немного искаженный голос князя, повторявший про "правильное поведение", "сучку" и "плеть". Князь нервно сглотнул, однако его вид все еще оставался довольно спокойным. — Вы наивные идиоты, если считаете, что эти доказательства что-то изменят, — он усмехнулся, но очевидно было, что его уверенность уже сейчас дала трещину. — Полиция ест у меня с рук. Сергей был готов к этому ответу. Владимир ощутил, как наростало давление его силы по мере того, как он начал говорить. — Да, вы не боитесь, что вас посадят, вы считаете, что купили себе неприкосновенность вашими деньгами и вашим титулом. Однако с самого начала вы говорили о деликатном характере своей проблемы. «Князь Воронцов избивает свою жену за закрытыми дверьми», — отличный заголовок, за который журналисты, быть может, даже подерутся. Эти люди — не полиция, они готовы рискнуть всем ради громкого сюжета. Может быть, вас не посадят. Но я уверен, что ни на одном балу вам больше не будут рады. За вашей спиной будут обсуждать, что вы за мужчина, если за закрытыми дверями спальни вы предпочитаете свою жену именно избивать. Никто из ваших знакомых не пожмет вам руку. Вы повсюду станете изгоем, — Сергей оперся руками на стол, склонившись ближе, вторгнувшись в пространство князя и заставив его рефлекторно отпрянуть. — Вижу, теперь, когда вы представили прекрасные перспективы, которые открывают для вас эти фотографии и эта аудиозапись, вы готовы выслушать мои условия. Владимир только теперь, когда Сергей закончил свою речь, понял, что затаил дыхание. Дело было не в словах, он уже слышал их, когда Сергей излагал план, пусть и не в точности. Дело было в том, как Сергей эти слова произносил. Он говорил с тяжелой, почти гнетущей уверенностью, что имеет абсолютное право на каждый составляющий их звук. Ставший непривычно властным голос не был лишен эмоций, но сейчас вся вчерашняя ярость Сергея стала лишь одним из полностью подчиненных ему инструментов. Как слова, каждое из которых заставляло князя выглядеть все более нервным. Как откровенно доминирующая поза, делавшая титул и деньги несущественными на фоне чужой воли. Как сила, заполнившая своим плотным давящим потоком все небольшое помещение. Зверь внутри Владимира припал на передние лапы и прижался к полу, словно на его загривок легла властная рука. И владельцу этой руки вовсе не нужен был ошейник, чтобы зверь сделался послушным и ласковым. Разум же Владимира ликовал, упиваясь тем, как естественно выглядел Сергей в новой для себя роли. Его контроль над ситуацией сейчас был абсолютным, и очевидно для всех присутствующих выходил далеко за рамки его собственного тела. — Чего вы хотите? Денег? Место при дворе? — голос князя, напротив, напоминал скулеж побитой собаки. Маска самодовольного превосходства слетела перед лицом подлинной силы. Владимир не был удивлен: те, кто склонен был демонстрировать свое превосходство перед теми, кто не мог ударить в ответ, всегда были мягкими от гнили внутри, а твердой казалась лишь оболочка. На мгновение Владимиру захотелось, чтобы Сергей поставил князя Воронцова на колени и заставил умолять. Но нет, это было бы слишком мелочно. — Чтобы вы отстали от вашей жены и от нас, — голос Сергея стал чуть громче. Сила заструилась в его словах, будто он не говорил с человеком, а приказывал сильному диву. — Она сейчас в безопасном месте, и вы не станете ее искать. Вы дадите ей развод на тех условиях, что она потребует, и позволите уехать. Если я узнаю, что вы хоть чем-то еще ей досаждаете или если вы попробуете каким-либо образом доставить неудобства нам, эти фотографии на следующий же день окажутся на первой полосе каждой желтушной газеты со сплетнями, как и прямые цитаты из вашего признания. Быть может, ваше имя сделает эту новость достаточно громкой, чтобы ей заинтересовались даже в каком-то более авторитетном издании. Однако я искренне не советую вам проверять это. Владимиру показалось, что температура в помещении поднялась на пару градусов. Безусловно, это было лишь ощущением дива от силы, Сергей был эпицентром льющегося по комнате жара, бескомпромиссно проникающего в легкие вместо воздуха. Лишь на мгновение Владимир позволил себе оторвать взгляд от Сергея, вынудившего князя вжаться в кресло будто мышь, из последних сил пытающуюся укрыться от коршуна на абсолютно гладкой поверхности. Фамильяр, до этого стоявший безмолвной тенью за спиной своего хозяина, тоже буквально пожирал Сергея взглядом, отойдя на пару шагов от кресла князя. Сила отогнала его, властно очертив границы дозволенной территории. Уголки губ фамильяра чуть подрагивали, словно он боролся с желанием сопроводить восхитительное зрелище сытой улыбкой. Фамильяр смотрел на его Сергея. Упивался этой откровенной демонстрацией силы настоящего колдуна. "Смотри. Запоминай. Сегодня я могу великодушно позволить тебе это". Конечно, Владимир не стал рисковать, высказав свое высокомерное дозволение через ментальную речь. Но в это мгновение острого наслаждения, он мог позволить себе быть щедрым. И тут Сергей внезапно поднял взгляд, переведя его с князя на его фамильяра. — И да, прежде чем вы решили, что проще всего будет приказать вашему фамильяру напасть на нас и избавиться от улик... напомню вам, что я — боевой колдун. Быть может, ваш фамильяр меня и сожрет, но в процессе вы можете сильно пострадать, а может даже трагически погибнуть, — Сергей сделал паузу, и трое перестали дышать в ответ на оборвавшиеся слова. Он позволил себе короткую расслабленную улыбку, и это было куда большим проявлением власти, чем заполнившая комнату сила или раскаленная сталь в его голосе. — Впрочем, я уверен, что он откажется нападать. Наверняка его высший приоритет — защищать вашу жизнь, а я только что обрисовал, чем все это может для вас закончиться. Такого в плане не было. Владимир предполагал возможность драки, но был уверен, что фамильяр гораздо слабее его. Это было бы крайне нежелательным исходом, и Владимир верил в гипотезу Мончинского о том, что князь сломается и уступит, если по-настоящему сильно надавить, однако в случае реальной опасности для Сергея, Владимир все же собирался рискнуть. Но Мончинскому это оказалось не нужно, он прекрасно справился сам, пусть и совершив крайне рискованный маневр. Это был блеф чистой воды, колдун и моргнуть не успел бы, оказавшись сожранным дивом первого класса, но придавливающей к полу воли колдуна в голосе Сергея хватило, чтобы и фамильяр, и его хозяин поверили его утверждению. Впрочем, кажется, к этому моменту они оба были готовы поверить всему, что Сергей скажет с нужной интонацией. — Так мы пришли к соглашению? — ответ на вопрос был очевидным, но князь не нашел в себе сил, чтобы дать его вслух, лишь закивал головой, не решаясь поднять взгляд выше подбородка Сергея, словно трусливый див, не смеющий с вызовом взглянуть хозяину в глаза. Мончинский никак это согласие не прокомментировал. Лишь выпрямился во весь рост, забрал со стола фотографии и диктофон и направился к выходу. Давящее напряжение улетучилось, потому что Сергею не было необходимости демонстрировать свою власть там, где это не имело практической цели. Владимир поднялся со своего места и последовал за ним, все еще чувствуя в глубине своего сознания исчезающие искры его пламени. Он получил куда больше, чем ожидал увидеть. И теперь, прочувствовав и пропустив через себя эту властную давящую силу, воплощающую не самодовольную жажду подчинить, а будоражащую способность контролировать в первую очередь самого себя и свои бущующие эмоции, Владимир начинал лучше понимать казавшееся прежде глупым и даже пошлым выражение. В этот самый момент, как и на протяжении всего предшествующего диалога, Сергей действительно был потрясающе горячим. В том самом, абсолютно человеческом смысле этого слова. — И все же вы проиграли, — князь заговорил, явно почувствовав прежнюю смелость, как только Сергей ослабил свое давление. Они уже были практически в дверях и обернулись почти синхронно, одинаково возмущенные тем, что что-то такое несущественное, как голос князя Воронцова, помешало их триумфальному движению вперед. Две пары глаз проследили за тем, как князь поднялся со своего места, направляясь к ним, — холодные и светлые, лишь слегка тронутые смесью серого и голубого, и теплые карие, в глубине которых готов был вновь разгореться, сметая все на своем пути, лесной пожар. — Да, вы можете считать, что спасли несчастную женщину из лап домашнего тирана, но вы явно не святые, учитывая, что вы тут только что устроили, — голос князя резал повисшую тишину, и чуть дрожащие от напряжения ноты в его интонации с головой выдавали то, как сильно он жаждал вернуть хотя бы крохи утраченного доминирования. — Вы хотели бы не только освободить ее, вы хотели бы наказать меня, не притворяйтесь, что это не так. Моя жена упорхнет жить со своим драгоценным любовничком, но вы никогда не получите того, чего хотите. Ваши улики, то, что могло бы меня уничтожить — вы не сможете воспользоваться этим, иначе наш договор будет нарушен, и ничто не помешает мне найти эту тварь и замучить ее до смерти. И вас обоих это будет изводить день за днем. Вы будете хранить эту запись и эти фотографии и они будут напоминать вам, что вы ничего не можете мне сделать. Вы ошибаетесь, думая, что достали меня. Такие, как я, всегда делают что хотят, и помешать этому не могут ни глупый мальчишка, ни заносчивый простолюдин. Владимир почувствовал, как в нем вскипает животная клокочущая ярость. Слова князя были не просто подлыми, они были трусливым ударом в спину — последней, отчаянной попыткой восстановить растоптанное самолюбие, плюнув в лицо тем, кто только что милостиво даровал ему жизнь. Владимир готов был разорвать его на месте, стереть эту самодовольную ухмылку с его лица, и зверь внутри уже был готов сорваться с цепи, но на его плечо легла тяжелая уверенная рука. На мгновение Владимира снова придавила чужая сила, словно бы Сергей безошибочно считал его смертоносное намерение. Можно было бы ожидать, что слова князя попадут в цель, что Мончинский разозлится, что неприятное осознание ядовитой правды в чужом монологе заставит его потерять контроль. Но он лишь чуть крепче сжал пальцы на плече Владимира, а потом обошел его, остановившись перед князем. Тот был немного выше Сергея, но сейчас это вовсе не мешало Мончинскому смотреть на него сверху вниз. — Я действительно ошибся, — начал Сергей, выговаривая слова с намеренно спокойной неспешностью. — Я ошибся, решив, что такие, как ты, способны достичь той стадии развития, на которой начинают понимать слова. Я всегда наивно полагал, что вежливость и воспитание обязывают меня вести себя как цивилизованный человек даже с теми, кто этого не заслуживает. Вот теперь голос Сергея не выражал ни намека на эмоции. Он больше не был тем, кто диктует условия. Он больше не был хозяином положения. Нет. Он был судьей и палачом в одном лице. Ярость заструилась вдоль тела, послушная его воле. Владимиру казалось, что сила выстроилась вокруг Мончинского огненным ореолом, настолько плотной и густой она стала. — Но, знаешь, ты тоже ошибся. Ты вовсе не так неуязвим, как тебе кажется. От повисшей тишины звенело в ушах. Она проникала повсюду, словно едкий запах газа от невыключенной плиты, угрожая взорваться от любой случайной искры. Ощущение это приносило практически физическую боль, таким невыносимым казалось это напряжение. Но в следующее мгновение тишина распалась, вспоротая резким хрустом, с которым кулак Сергея врезался в челюсть князя Воронцова. Тот осел на пол, отползая от колдуна и пытаясь закрыться руками. Владимир смотрел на князя, но видел только Сергея. Его уверенно расправленные плечи. Сжатые в кулаки пальцы его рук. Он мог использовать свое оружие. Он мог ударить щитом. Однако Сергей выбрал вершить правосудие своей собственной рукой, словно бы заставив оказаться на полу не только князя, но и всех тех, кто заносил плеть над Владимиром. Тех, кто выбирал путь жестокости не от силы, а из-за трусливой слабости. И перед этим ощущением разум Владимира капитулировал, давая на мгновение волю порыву чисто животного удовольствия, затопившего раскаленным жаром все его тело. Князь Воронцов сжался, словно увидев отблески чужого огня в прежде ледяных глазах. Может быть, до этого он еще ожидал, что Владимир остановит "вспылившего" напарника, но теперь он видел, что тот лишь встанет рядом и будет с наслаждения наблюдать за каждым новым ударом. Но второго удара не последовало. Сергей равнодушно отвернулся от князя, будто тот был лишь грязным пятном на полу, и широким, уверенным шагом направился к двери. В этот раз не нашлось ничего, что способно было остановить его. Общий зал встретил его ярким светом, золотом и зеркалами. Сергей помнил, как вошел сюда впервые, как казался себе слишком незначительным на фоне всей этой пафосной роскоши. Сейчас этот зал принадлежал ему. Зеркала висели на стенах, лишь чтобы отражать его победоносное шествие через зал. Его и Владимира, следовавшего за ним, отвоеванного у этого жестокого мира, полного безнаказанности. Сергей не стыдился того, что думал сейчас о Владимире куда больше, чем о княгине Воронцовой. Желание вырвать для нее несправедливо отнятую свободу из рук того, кому она не принадлежала, привело их сюда, но вряд ли она оскорбилась бы за то, что и жесткое давление на князя и последовавший удар носили для Сергея оттенок личного. Она была лишь незнакомкой, которой волей судеб они смогли помочь. Владимир же был его. Не по принуждению, а по личному выбору господствовавшего над эмоциями разума. А потому за него Сергей позволил себе сражаться куда яростнее. Он не думал и не пытался анализировать сейчас эти свои мысли. Он просто знал с кристальной уверенностью, что имеет право на такие чувства, как имел право и на нанесенный удар. Насилие все еще не доставляло Сергею удовольствия, но вкус совершенного своими руками правосудия оказался пьяняще сладким. Владимир чувствовал эту вдохновленную радость Сергея в его силе. Теперь, когда необходимость в железном контроле спала, она струилась вокруг его тела яркими всполохами чистого адреналина. Владимир, впрочем, не сомневался, что сегодня Сергею не понадобится его помощь, чтобы успокоиться. Напротив, они могли позволить себе праздновать эту маленькую победу вместе, как равные. Прежде чем они вышли из ресторана, острый слух Владимира смог уловить то, что не смогло бы различить человеческое ухо. — А ты чего стоял, идиот? Ты же должен защищать мою жизнь! — князь явно отчаянно обращал теперь всю свою ничтожную слабость против своего фамильяра. — Вашей жизни не угрожала опасность, — с учтивым спокойствием ответил див. — Разве что вашему самолюбию. — Ах ты, гадкая тварь! — завопил князь, окончательно теряя контроль над своими эмоциями. Торжествующая усмешка на губах Владимира отразила всю силу его восторга, что прежде оставался скрытым внутри. В услышанном он уловил мощные вступительные аккорды той единственной мелодии, которая была понятна дивам даже больше, чем людям. Такую музыку не способны были написать даже самые гениальные композиторы, все же стремившиеся сделать искусство приятным для глаз или слуха, как изящные фортепианные переливы, разносящиеся сейчас по залитому светом залу. Владимир узнал бы эту мелодию из тысяч, потому что спутать ее с чем-то иным было невозможно. Такую музыку писала только сама жизнь, и в ней не могло быть лоска и фальши, потому что каждый ее такт состоял из чего-то земного и подлинного, а не возвышенного и эфемерного. Мелодия эта состояла не из одних только звуков, она состояла из решений, поступков и готовности принять неминуемые последствия. Из смелости женщины, не сломавшейся под ударами мужа, несмотря на всю слабость человеческого тела. Из ее расправленных плеч и способности все еще искренне улыбаться хоть кому-то. Из ее силы, позволившей искать выход с той решимостью, с которой перегрызает собственную лапу попавшее в капкан животное. Из непоколебимой уверенности Сергея до конца противостоять злу, даже превосходящему его по силе и влиянию. Из его железной воли, обрушившей князя на пол задолго до того, как кулак врезался в самодовольное лицо. Из открытого, полного гордого хладнокровия вызова фамильяра, когда тот выплюнул свой обоснованный идеальной логикой ответ с прямотой личного оскорбления, из сорвавшегося на бессильный крик вопля князя и даже из последовавшего за этим глухого звука удара тяжелой тростью, нанесенного из слабости и невозможности дать достойный ответ словами. Именно с этих нот начиналась хорошо знакомая Владимиру мелодия, самая торжественная и одновременно самая жестокая. Это был военный марш борьбы за выживание. Это была симфония неподчинения. Это был гимн свободы воли.