Самый большой секрет

За годы в Академии Сергей привык, что самостоятельное возвращение к спокойствию складывалось для него из насущной необходимости настроить себя на рабочий лад и непропорционально большого количества времени, полного нервного напряжения, которое то обманчиво отступало, то вновь сковывало утомляющими тисками. И то, и другое было переживанием нематериальным, и потому ощущалось, как бой с противником, которого Сергей не мог ни увидеть, ни почувствовать. Владимир уже однажды показал ему иной путь, полный неловкости от еще почти недозволенных тогда прикосновений рук, бесконечной глубины чужих глаз и шумного теплого дыхания. Однако Сергей был убежден, что тот раз не считается, потому что тогда он все же справился не сам. Сейчас же спокойствие Сергея постепенно, шаг за шагом, начинало выстраиваться из совсем обыденных и незначительных на первый взгляд вещей. Из хлопнувших дверей машины, резко отгородивших их обоих от только что покинутого ресторана и навязчивого уличного шума. Из щелчка ремня безопасности и его приятного давления на плече и груди, которое словно обнимало, мягко, но настойчиво возвращая льющуюся вокруг ярким и изматывающим потоком силу в границы его тела. Из запоздавшего на несколько минут осознания, что он снова привычно сидит на пассажирском месте, а Владимир заводит машину и сворачивает за угол, встраиваясь в поток машин. Все было правильно. Битва была окончена, а вне битвы не было необходимости оставаться командиром. Одного короткого взгляда в глаза Владимира, на мгновение повернувшего голову в его сторону, хватило, чтобы их руки встретились на середине пространства между креслами. Уже то, что им не было никакой необходимости договариваться об этом, согревало куда надежнее тихо гудящего обогревателя или даже тепла руки Владимира, которую Сергей немедленно подтащил чуть ближе, укладывая на мягкую кожу сиденья рядом с собой и переплетая их пальцы. Не потому что сейчас хотелось цепляться за него, как цепляется за протянутую руку утопающий, отчаянно и из последних сил, а потому что от длящегося прикосновения не хотелось отвлекаться даже на малейший дискомфорт. Мончинский лишь на несколько секунд остановил свой взгляд на Владимире, чтобы наверняка убедиться в том, что тот ощущал себя уверенно и спокойно, когда вел машину одной рукой. Потом Сергей, наконец, обратил свое внимание на проносящийся за окном город. Застывшие в морозном воздухе улицы были все еще там, по ту сторону стекла. Просто сейчас, из наполненного их личным теплом салона машины, все они казались одинаковыми и незначительными. Сергей никогда не любил Москву. Она казалась ему слишком отстраненной и старомодной, чересчур непохожей на наполненный незаметным изяществом Петербург. Однако теперь у Сергея не получалось считать ее такой же чужой, как прежде. Москва не радовала Мончинского дружелюбием или даже вежливостью все годы его обучения в Академии. Но Москва подарила ему Владимира, пусть даже они оба были лишь чужаками в этом городе. И подобный подарок Сергей ценил куда больше какого-то там никому на самом деле не сдавшегося дружелюбия.

***

Владимир не предпринимал никаких попыток прервать тишину ни когда они только вышли из ресторана, ни когда они оказались в машине. Он ощущал яркие и такие манящие всполохи чужой силы, но Сергей не просил помощи, а Владимиру казалось сейчас неуместным предлагать поддержку самому. Это бы означало сомнение, а сомнение в способности Сергея контролировать себя сейчас казалось тяжким преступлением против очевидной истины. Владимир оказался прав. Прошло несколько минут, и сила улеглась, послушная чужой воле. Один взгляд, и дальше они поехали, держась за руки. Сергей уже не нуждался в помощи, за прикосновением не стояло никакого великого практического смысла. Владимир не стал спрашивать "зачем" и сам предпочел не задаваться этим вопросом. Некоторые вещи просто происходили. И когда они оказывались приятными, не стоило растрачивать свое внимание на поиск причин и их тщательный анализ. Ими следовало просто наслаждаться. В молчании они доехали до самого дома, но ни один из них не поспешил выйти из машины. Сергей отпустил чужую руку и повел плечами, разминая их после довольно долгого времени, проведенного в одном положении. Теперь, когда буйство силы и чувств уже окончательно улеглось в нем, пришло время столкнуться с последствиями, в том числе не слишком приятными: с навязчивой сонливостью после эмоциональных переживаний минувшего утра и с неприятной ноющей болью в запястье правой руки, той, что встретилась в ударе с челюстью князя. И если первое еще можно было исправить крепким кофе, то второе обещало задержаться на пару дней дискомфортом не критичным, но постоянно напоминающим о себе. Сергея это не пугало. Напротив, он думал об этой боли, как о подтверждении того, что все сегодняшнее действительно случилось, а не привиделось ему в сумбурном сне. Самом реальном подтверждении из всех возможных. Кажется, они были полностью солидарны в том, что не стоило нести с собой в квартиру обсуждение той бездонной пропасти, что пролегла между планом, который они обсуждали, и тем, как все случилось в реальности. Владимир имел право задать свои вопросы, и Сергей этих вопросов почти ожидал. Они помолчали еще немного, словно бы пытаясь сначала мысленно разогнать ставшую уже такой уютной и привычной тишину в салоне. А потом это слишком уж громкое молчание просто исчезло, будто его на самом деле никогда и не было. Будто какое-то нелепое заклинание заставило их на мгновение забыть, что слова все еще оставались для них самой простой и привычной формой взаимодействия, а теперь они наконец очнулись и только поразились нелепости своих предыдущих сомнений. Первый вопрос Владимира не содержал в себе ни намека на обиду или обвинение, лишь ставший для Сергея уже привычным пристальный интерес к работе его разума. — Как вы поняли, что фамильяр не станет нападать? Сергей улыбнулся. Напряжение спало окончательно, и Мончинский подумал, что если Владимир и правда этого не понимал, то Сергей имел полное право вдвойне гордиться своей способностью понимать природу эмоций других людей или, как в данном случае, не людей. С точки зрения Сергея, в этом конкретном вопросе разницы не было никакой. — Я подумал, что если князь Воронцов так бьет свою жену, то фамильяра наверняка бьет гораздо хуже. Таким, как он, на самом деле не нужен никакой повод для насилия, им просто нравится чувствовать мнимую власть и причинять боль. Если бы я был на месте его фамильяра, и меня регулярно и болезненно наказывали просто за то, что я дышу и существую, я бы выискивал любую возможность проявить неподчинение и обойти приказ. И чем больнее бы меня били, тем больше рвения я проявлял бы к поиску таких лазеек. Мне не нужно было склонять фамильяра на нашу сторону. Знаете, как говорят: «Враг моего врага — мой друг». Мне нужно было лишь дать ему подсказку. Хотя, я уверен, он знал это и без меня, он наверняка борется против этого ублюдка дольше, чем я живу. Я просто предпочел перестраховаться. На всякий случай. Владимир был действительно удивлен и впечатлен абсолютно всем в этом ответе. Тем, насколько хорошо Мончинский читал людей, словно проникая в их головы и безошибочно понимая причины, стоящие даже за самыми страшными поступками. Тем, как Сергей, даже не задумываясь и, кажется, совсем не видя никакой разницы, поставил себя на место дива. И не прогадал ни в одной из причин даже в этом случае. — По этой же причине вы не выбрали для своего удара колдовское оружие или щит, — понимающе заметил Владимир, скорее рассуждая вслух, чем требуя подтверждения своей догадки. — Это бы могло угрожать жизни князя Воронцова, и фамильяр был бы вынужден вступиться за него. — Да, поэтому тоже, — кивнул Сергей, и на его лице коротко промелькнула легкая тень неуверенности. — Но не только. Он сказал, что я не смогу его достать. И я подумал, что настолько не хочу, чтобы правосудие обошло его стороной, что... мне захотелось убедиться, что мое правосудие его настигнет, и почувствовать это. Прикоснуться, ощутить материально, услышать звук удара. Мне это было действительно нужно. Рискну предположить, что нам обоим. "Нам обоим". Владимир вспомнил тяжелую руку на своем плече, остановившую его на грани мыслей о кровавой расправе. Он чуть улыбнулся, а потом поднял на Сергея взгляд, решив прояснить все до конца и не оставлять никаких недомолвок. — Вы били не только его, не так ли? — спросил он, и взгляд его на мгновение потяжелел. — И не только из-за княгини Воронцовой? Сергей невесело усмехнулся в ответ. Что ж, он готов был признать за собой эту крамольную мысль. Точно так же, как готов был поделиться ей с Владимиром. Так было не просто честно. Так было правильно. — Да, возможно, это прозвучит нехорошо, но в тот момент я видел перед собой не только князя Воронцова, но и тех, кто причинил боль вам. Знаю, вы просили об этом не думать... В машине вновь повисла тишина. Владимиру понадобилось несколько долгих секунд, в которые он был искренне заворожен тем теплом, что разливалось сейчас внутри него. Ему не показалось. Сергей действительно возвел это дело в ранг личной вендетты из-за него. Сергей хотел судить и казнить не только князя Воронцова, но и тех, кто пытался принудить к повиновению Владимира. Он действительно просил Мончинского не думать о его прошлом и не принимать его в расчет, однако осознание того факта, что Сергей думать об этом не перестал, вовсе не показалось унизительным или даже неприятным. Сергей защищал его не потому что считал уязвимым. Он делал это из собственных представлений о справедливости. — Я не могу осуждать вас за это. Мы не всегда властны над тем, какое направление принимают наши мысли, — Владимир подумал немного, все еще согретый непривычным, но таким приятным ощущением, а потом все же добавил. — К тому же, я действительно чувствую себя отомщенным. Сергей не нашелся, что на это ответить. Тишина стала тяжелой, потому что в ней было слишком много. Их общих переживаний, явно не очень комфортной от Владимира открытости. Следовало чем-то срочно заполнить пустоту, пока она не начала давить. Однако Владимир, явно прочувствовавший всю многозначительность этой паузы сильнее, пришел себе на помощь самостоятельно. — Кстати, не могу не заметить, что ваша техника удара оставляет желать лучшего, — заметил он в той самой легкой, но совершенно лишенной всякой учтивости манере, с которой всегда делал Сергею технические замечания. — Вы распределяете силу потрясающе неэффективным образом. — Да, я знаю, — кивнул Сергей, и поднял руку, уставившись на нее так, будто только что обнаружил ее существование. — И моя рука сейчас тоже навязчиво напоминает мне об этом. Но, знаете, колдунов не очень обучают контактному бою. Тем более, что мое оружие предполагает скорее дистанционные атаки. — Могу научить вас бить правильно, если хотите, — предложил Владимир, усмехнувшись. — Я думаю, этот навык может вам пригодиться. Кто знает, в какой ситуации вы окажетесь. — Как-нибудь потом — обязательно, — в глазах Сергея отразился практически боевой азарт, смешанный со звонким смехом, будто бы ему в голову только что пришла потрясающе смешная шутка. — Но, думаю, что остаток этого дня лучше подойдет для того, чтобы вы исполнили другое свое обещание. — Какое же? — непонимающе нахмурился Владимир. Он хотел уже было прокрутить все связанные с Сергеем воспоминания, но оказалось, что в этом нет никакой необходимости. — Вы как-то обещали научить меня танцевать вальс, — во взгляде Сергея не было ни намека на смущение, лишь шалые огненные искры. — Так вот момент настал: бал в Академии уже на следующей неделе.

***

Они никуда не торопились. Сначала они пили крепкий свежезаваренный кофе на кухне, потом вместе двигали стол и кресло, чтобы освободить в гостиной место для танца. Примерно полтора часа Сергей потратил на то, чтобы освоить основные шаги под бдительным руководством Владимира. Это оказалось совсем несложно. Воспитанное годами постоянных тренировок тело легко запоминало новые движения, адаптируясь к непривычной нагрузке. Проблемы начались во время первой же попытки станцевать уже в паре круг по освобожденной от лишней мебели гостиной. Сергей вполне сознательно согласился позволить Владимиру вести: руководить, особенно в самом начале, следовало тому, кто знал, что делать. Однако его тело все еще оставалось скованным напряжением, словно предвкушая тренировочный бой. Каждый шаг назад воспринимался, как тактическое отступление, каждый шаг вперед ощущался боевым рывком. Вальс упрямо не желал поддаваться его воинственному настрою. Движения были верными, но в них не ощущалось необходимой легкости. Сергей не понимал, в чем заключается его ошибка, но Владимир явно смотрел куда глубже заранее известного ритма шагов. — Сергей, в танце, как и в управлении машиной, тоже всегда ведет кто-то один, — улыбка Владимира не выглядела снисходительной. Он признавал право Сергея ошибаться, и это приносило уверенность и облегчение. — Поэтому вам не нужно сейчас так яростно мне сопротивляться. Сергей нахмурился. Кажется, он действительно чего-то не понимал. — Разве танец — это не всегда, в конечном счете, выраженная в виде более благовидной метафоры борьба за превосходство? — Вы зря так прямолинейно воспринимаете передачу контроля как вопрос исключительно власти и подчинения, — Владимир покачал головой, останавливая их явно неверное и полное противоречий и сопротивления движение. Сергей уже явно неплохо усвоил механику вальса, оставалось лишь правильно понять его философию. Это, однако, было куда более сложной и нетривиальной задачей. — Понимаю, что вам, как колдуну, это близко, однако танцы бывают разными, и эмоциональный смысл, в них заложенный, тоже довольно сильно различается. Та откровенная борьба за доминирование в каждом шаге, о которой вы говорите, свойственна скорее не для вальса, а для танго. Но танго — это еще и воплощение животной страсти. Не зря его называют «вертикальным выражением горизонтальных желаний». Владимир многозначительно замолчал, ожидая реакции на свой неприличный намек. Сергей лишь улыбнулся в ответ на столь прямолинейную попытку его смутить. Как ни странно, это тоже уже стало частью его привычного спокойствия. Владимир и его неуместные намеки. Все как обычно. Он почти скучал по этому навязчивому желанию Владимира заставить его покраснеть. — Вальс же — совсем иное дело, — вполне удовлетворенный произведенным эффектом, Владимир продолжил. — Вальс предполагает порядок, извлеченный из хаоса. Этот танец требует пропустить через себя все буйство эмоций и подчинить его диктатуре трех четвертей. Как танго рассказывает историю о господстве и подчинении, так вальс повествует о контроле и доверии. — Нам это более близко, да? — задумчиво спросил Сергей. Кажется, он начинал понимать разницу. — Да, по крайней мере, сейчас. Наше желание берет свое начало в разуме, поэтому вальс для нас — более естественное движение, — кивнул Владимир, почти не раздумывая над ответом. — Но полагаю, что в некоторых обстоятельствах нам может подойти и то, и другое. Однако танго не танцуют в приличном обществе, а вальс ошибочно считают холодным и чересчур отстраненным. На самом деле в нем не меньше чувственности, просто эта чувственность лишена конфликта. Потому что вальс танцуют не вдвоем, а как единое целое. — Такое странное ощущение, — Сергей улыбнулся немного неловко. Неожиданные откровения Владимира о том, что им "может подойти и то, и другое", выбили его из колеи куда сильнее почти неприличных цитат на тему танго, но вернуться мыслями к обсуждению вальса все же оказалось довольно просто. Сергей теперь правда хотел разобраться в природе своей изначальной ошибки. — Я скорее чувствую, чем понимаю то, о чем вы говорите. — Помните, что я сказал про вальс? — неторопливо начал Владимир. — Это история, повествующая о контроле и доверии. Контроль не всегда обязательно подразумевает желание забрать свободу. Порой он нужен, чтобы ее подарить. Однако, чтобы один мог забирать у другого не возможность, а именно необходимость обдумывать и контролировать каждый шаг, требуется доверие. И тот, кто забирает себе контроль, вместе с ним забирает и двойную ответственность. За себя и за того, кого направляют его руки. Зато второй получает в танце совершенную свободу. На самом деле в вальсе ведомая позиция куда приятнее, но, одновременно и сложнее. Потому что для тех, кто предпочитает контролировать все вокруг себя, двойная ответственность всегда воспринимается куда проще, чем полное отсутствие этой самой ответственности. Сергей дал себе пару минут на то, чтобы в полной мере осмыслить сказанное Владимиром. Мончинского не покидало ощущение, что он говорил о чем-то куда большем, чем просто вальс. Доказательств, впрочем, у него в руках не имелось. — Я никогда не думал об этом с такой точки зрения, но да, я действительно уверен, что любая ответственность лучше полного отсутствия контроля, — ответил Сергей, наконец сумевший сжать все многообразие своих мыслей и сомнений до пары фраз. — Но тогда я тем более не понимаю, что может быть приятного в ведомой позиции. — Не уверен, что подобные вещи можно полноценно объяснить словами, — Владимир чуть нахмурился. Он привык, что слова давно стали его силой, но только что обнаружил, что порой они становились несостоятельными в тех сферах, что касались абстрактных ощущений. — Но, если вы разрешите мне, я могу показать. Сергей задумался. Концепция, выстроенная Владимиром, все еще казалась ему слегка сомнительной, однако нельзя было предложить разуму Сергея загадку и ожидать, что он не заинтересуется предложением проверить на практике нечто новое. Решение дать Владимиру возможность доказать свое утверждение экспериментально обрело свою окончательную форму, и Сергей кивнул, не собираясь тратить время на сомнения. К восприятию нового следовало идти с открытым разумом. — Тогда закройте глаза, — попросил Владимир, объяснив свою странную просьбу раньше, чем Сергей успел что-либо возразить. — Так вам будет проще сосредоточиться на нужных ощущениях. Позвольте мне смотреть вместо вас и управлять нашим совместным движением. Используйте разум, чтобы слушать свое тело. Оно само поймет, куда я направляю нас, если вы перестанете сопротивляться и пытаться все контролировать. Это я и имел в виду, когда говорил, что вальс танцуют как единое целое. Мончинский улыбнулся своим мыслям. Он вспомнил, как ночью, в залитой красным светом ванной комнате уже допускал мысль о том, что смотрит глазами Владимира, и даже находил это явление желанным. Тем не менее, опуская руку на плечо Владимира и закрывая глаза, Сергей все равно был практически уверен, что ему будет сложно адаптироваться к необходимости движения вслепую. Однако оказалось, что он чувствовал в себе куда больше исследовательского азарта, чем сомнений и неуверенности. В конце концов роль исполнителя рядом с Владимиром ему была уже хорошо знакома, и сейчас ведомое положение в вальсе воспринималось скорее как логичный следующий шаг их неторопливого, но последовательного сближения, чем как нечто новое и неизведанное. Владимир оказался прав: с закрытыми глазами было гораздо проще не отвлекаться на лишние детали, которые подкидывало зрение, и более остро прочувствовать информацию, что предлагали другие органы чувств. Вслушаться в музыку, теперь намного четче раскладывающуюся на такты. С открытыми глазами Сергей вряд ли смог бы столь правильно прочувствовать ритм. Вдохнуть носом почти неуловимый аромат чужого тела. Ни один из них не имел привычки пользоваться резко пахнущими одеколонами, и сейчас это воспринималось Сергеем как более чем естественное признание их общей почти хищной природы. Чем бы ни являлось то двухголовое существо из зеркала, Сергей уж точно не мог представить его жующим листья с куста. Оно точно было хищником, тихим, скрытным, но опасным. Но все же на место главенствующего прежде зрения пришло именно осязание. Ставший почти монолитным каркас их сомкнутых рук не воспринимался давящим или ограничивающим. Плечо Владимира под его рукой было сильным, но в нем не ощущалось напряжения. Ладонь Владимира, поддерживающая спину Сергея во время их скольжения сквозь темноту, не давила, а лишь указывала направление движения. Не было никакой необходимости заниматься навигацией там, где путь уже был просчитан кем-то более опытным и осведомленным. Перед Сергеем стояла совсем иная, не менее важная задача. Чувствовать по малейшему, едва уловимому в будто застывшем дыхании импульсу, куда Владимир собирается направить их в следующий момент, и позволять вести себя туда, подстраиваясь под выбранное направление, а не противясь ему. К этому оказалось на удивление легко привыкнуть. Несколько кругов по гостиной спустя Сергей понял, что научился читать малейшие движения чужого тела почти безошибочно. Это дарило странное спокойствие и непонятную пока ему самому уверенность. Быть может, это звучало слишком самонадеянно, но Сергею казалось, что он только что обнаружил в танце еще один метод познания Владимира, исключительно тактильный и не подразумевающий слов, но не менее глубокий, чем их долгие и полные порой двойных смыслов разговоры. — Я чувствую, что вы все поняли, — подытожил Владимир, когда они остановились, и Сергей открыл глаза. — Видите, в этом нет подчинения. Вы просто верите, что я не позволю нам врезаться в стену или споткнуться о ковер. На самом деле никакая сила и никакое доминирование не позволят добиться ничего подобного, потому что сейчас именно вы доверялись мне, позволяя себя вести. То, что самые важные решения здесь принимал я — лишь иллюзия для тех, кто не способен заглянуть достаточно глубоко. Сергей действительно понял. Быть может, не столь тщательно рекламируемую Владимиром теорию о передаче контроля, но, по крайней мере, то, что у партнеров по вальсу разные обязанности, как у частей единой движущейся системы. Только что Владимир отвечал за направление, и Сергей не пытался вносить в это направление свои коррективы. У него была даже более важная задача, поддерживать в этом движении единый синхронный ритм. — Теперь, когда вы не только выучили нужные шаги, но и прочувствовали всю суть этого танца, вы готовы к тому, чтобы вести, — решил Владимир, неторопливым и абсолютно спокойным движением перемещая руку со спины Сергея на его плечо. Сейчас эта смена ролей эмоций не вызывала и была вопросом сугубо техническим. Они изначально начали все это, чтобы научить Мончинского именно вести в вальсе, а не просто танцевать. Следовало следовать именно этому плану. Однако у Сергея, как и всегда, были свои собственные планы, повлиять на которые Владимир был не в силах. Незнакомый, но более чем приятный новый опыт придал уверенности, а потому Мончинский все же предложил: — И вы закроете глаза? — А вам бы этого хотелось? — Владимир не вполне понимал, зачем сейчас Сергею понадобился этот зеркальный опыт. Он вполне мог исполнить движения танца технически верно, находясь в любой из ролей, ему не нужно было предпринимать каких-то специальных ухищрений, чтобы не пытаться контролировать траекторию их общего движения, когда это не было нужно. — Да, но мы говорим сейчас не о моих желаниях, — Сергей тепло улыбнулся, словно бы пытаясь этой улыбкой сказать, что не обидится на отказ. Его ладонь скользнула на спину Владимира, занимая то положение, что было необходимо для танца. И все же ни один из них сейчас не был готов начинать. — Вы сказали, что ведомая роль в вальсе приятнее, но при этом гораздо сложнее. Поскольку я вообще никогда не слышал о вальсе подобных рассуждений, думаю, что я не ошибусь, предположив, что все это — исключительно ваша личная интерпретация. А значит, и мнение это тоже ваше. — Вы очень проницательны, — Владимир не смог подавить внутреннего напряжения от того, с какой легкостью Сергей прочитал его на этот раз. Или же это он сам терял хватку и становился ужасающе очевиден? — Для меня это было непросто — закрыть глаза и полностью довериться. И я не стал бы требовать этого от вас просто для того, чтобы потешить свое самолюбие, — добавил Сергей, словно бы стремясь смягчить предыдущую фразу, которая, даже несмотря на теплую интонацию, ощущалась как грубое вторжение в чужое личное пространство. — Однако, пусть и не полностью, но я действительно прочувствовал смысл того, что вы мне сказали, когда вы вели меня через темноту. И мне бы хотелось дать вам это ощущение спокойствия, единства и... безопасности. Необходимость контроля над нами обоими меня вовсе не пугает. Я знаю, что справлюсь. Другой вопрос — верите ли вы в это. Владимир ответил не сразу. То, что Сергей предлагал, звучало маняще и привлекательно, но Владимир слишком привык искать во всем двойное дно и какой-то подвох. Впрочем, Сергей лишь пытался воплотить в жизнь его же собственную идею. В этом не могло быть никакого иного смысла кроме того, что изначально был заложен Владимиром. — Да, — кивнул он, оставляя так и неозвученное "я тоже верю, что вы справитесь". — Да, я закрою глаза. Владимир понимал, что вся сила его внутреннего конфликта сейчас была очевидна для Сергея. Он не мог не ощущать противоестественного напряжения мышц под своими пальцами. Не мог не заметить очевидной скованности первых шагов. Однако Мончинский никак не комментировал это очевидное недоверие и будто бы вовсе не принимал его на свой счет. В действительности, так и было. Владимир сопротивлялся сейчас не ему и его движениям, а себе и своим собственным мыслям, метающимся в голове в полном хаосе и не позволяющим уловить нужный ритм. Все это было немного слишком. Они остановились. Ладонь Сергея скользнула чуть ниже, к краю лопатки, не пытаясь надавить или подчинить, а в жесте, так противоречиво зависшем между простым и понятным "я здесь" и почти невозможным "я понимаю". Ответом на это почти неуловимое прикосновение стал шумный выдох. Владимир был благодарен за то, что Сергей не торопил его, позволяя принять для себя эту временную слепоту, на которую он согласился словами, но не телом и разумом. Была огромная разница между тем, чтобы доверить Сергею решить по-своему важное дело и тем, чтобы вверить чужим рукам самого себя. Новый круг по гостиной дался уже заметно легче. Владимир отметил про себя, что они больше не двигались в такт музыке, которая вдруг начала казаться далекой, отстраненной и чуждой. Однако ритм их шагов не сбился, лишь подчинившись иному, гораздо более личному и естественному темпу, который исходил из глубины их тел. Владимир слышал, что биение сердца порой описывалось тем же музыкальным размером, что и вальс, но сейчас это эфемерное знание приобрело вдруг осязаемую материальную форму. Лишь отчасти переживаемый им сейчас опыт был похож на полную синхронизацию связи, когда во время боя колдун и его див начинали действовать как слаженная система, в которой не требовалось даже приказа как словесного выражения воли. Для такого необходимы были месяцы совместных тренировок, очень сильная связь и искреннее желание дива без сомнений следовать за своим хозяином. Но все же подобная ассоциация казалась сейчас практически неуместной. Да, ощущение было похожим: та же приятная тишина в обычно шумящей от мыслей голове, тот же разделенный на двоих пульс, помогающий обрести синхронность в каждом опасном выпаде. Однако сама природа этого ощущения была совсем иной. Они с Сергеем ни с кем сейчас не сражались. В этом акте слепого доверия не было заключено никакой практической пользы. Их неуловимая синхронность в кружении по гостиной не вела их ни к какой цели, достижение которой было необходимым. Они двигались по кругу и исключительно ради собственного удовольствия, пусть даже это удовольствие было трепещущим и сложным. Это вовсе не было похоже на доверие дива колдуну, надевшему на него ошейник. Это было доверием равного. Напрашивалась мысль, что подобным образом доверяли друг другу люди, но Владимир отмел и ее. Нет, он достаточно времени провел среди людей, притворяясь одним из них, чтобы не идеализировать их отношений и эмоций. Лишь единицы были способны доверять по-настоящему. Добровольно и полностью вверить себя чужим рукам, пусть даже просто в танце, мог лишь тот, кто всецело держал в своих руках контроль над собственной жизнью. Только теперь Владимир осознавал в полной мере, почему у людей подобное так редко получалось. Негласные социальные законы и нормы, чужое мнение, глупые и бессмысленные правила — мир людей был пропитан этим до основания. И человек, погрязший в чуждом понимании того, каким ему быть, надежно запертый в строгой клетке внешних правил, не мог доверить собственный контроль другому человеку даже на время. Нельзя было отдать то, чего у тебя никогда не было. Этот итог, подведенный в голове Владимира под всеми предыдущими размышлениями, вызвал отклик мрачного, почти высокомерного удовлетворения. Пусть люди послушно сидят в собственноручно построенных клетках своих предрассудков, пока они с Сергеем будут упиваться друг другом и тем бездонным потенциалом, что уже сейчас обещало выстроившееся между ними взаимопонимание. Но высокомерие подобного рода никогда не оставалось безнаказанным. На первом шаге голову кружило осознание еще одной, абсолютно новой грани собственной свободы, на втором шаге тепло, исходящее от тела Сергея, казалось единственно необходимым маяком в непроглядной темноте под закрытыми веками. На третьем шаге Владимир со всей силы врезался в решетку собственной метафорической клетки, о которой почти успел забыть за этот бесконечно долгий и насыщенный на неожиданные открытия день. О каком доверии вообще могла идти речь, если Сергей не имел ни малейшего понятия о том, кого именно он кружил по гостиной? Об этом ужасающем факте, настигшем Владимира с неумолимостью вспарывающего живот серебряного кинжала, так легко было забыть, сколько бы не твердили авторитетные научные издания о том, что память дивов была абсолютной. Нет, Владимир ни на минуту допускал мысли о том, что он человек. Но вот забыть о том, что Сергей ничего не знает о его истинной природе, было так чарующе приятно и легко. Вся эта невероятная связь, построенная на созвучии разумов, а не на крови и заклятьях. Все эти долгие разговоры. Все прикосновения, и едва уловимые, и куда более смелые и откровенные. Вся кажущаяся такой невозможной абсолютная синхронизация их тел в танце. Все это было лишь предоставленным в долг. И кредиторы, возможно, уже поднимались по лестнице, чтобы этот долг взыскать. Владимир не имел права наслаждаться тем, что на самом деле никогда ему не принадлежало. В резком напряжении плеч, в том, как споткнулся и рассыпался общий ритм, с беспощадной ясностью отразилась мысль: выстроенный ими идеальный мир на двоих стоял на фундаменте из его тайны. Нельзя было построить шедевр интеллектуальной архитектуры на фундаменте из гнилых досок. Но сейчас, когда они с Сергеем уже почти достроили этот сказочный замок, менять фундамент было уже поздно. Можно было либо оставить все, как есть, в каждый теплый момент вслушиваясь в скрип неизбежно крошащегося где-то далеко внизу трухлявого дерева, либо выдернуть эти гнилые доски самостоятельно и превратить в дымящиеся руины все, что они строили вместе с таким трепетом. Владимир не дал себе права надеяться на то, что их замок был конструкцией достаточно совершенной, чтобы она смогла устоять без фундамента вовсе. Сергей не понял, что именно пошло не так, но предпочел не спрашивать, когда Владимир открыл глаза. Однако он успел безошибочно распознать в них тот же ускользающий блик тщательно скрываемой боли, что уже видел вчера в блеклом свете вечерних фонарей. Странно было думать об этом, но сейчас, когда теплый свет в гостиной делал глаза Владимира чуть более серыми и похожими на сталь, даже эта затаенная боль казалсь Сергею прекрасной. Они остановились, и следующие слова Владимира объяснили ему причину этой боли с неотвратимостью приговора. — Думаю, теперь я могу ручаться за то, что вы не отдавите ноги девушке, которую пригласите на танец, — голос Владимира звучал ровно, но печально. Он позволил себе забыться, и это было недопустимо. — Да, наверное, — Сергей кивнул. На душе заскребли кошки. Некоторые вещи исправить они оба были просто не в силах. — Но меня не покидает мысль, что я не очень-то хочу танцевать с кем-то еще. Но, наверное, я должен. Владимир кивнул. То, с какой легкостью Сергей признавал свои желания, не испытывая ни малейших колебаний, вызывало в нем искреннее восхищение. Он бы так не смог. Он и не мог. — Вряд ли в Академии поймут ваше желание потанцевать с мужчиной, — согласился Владимир. Академия. Что бы сказали в Академии, узнав, что чуть ли не каждые выходные Сергей проводит в компании демона, вступив с ним в не слишком пока понятное для них обоих подобие романтических отношений? Впрочем, быть может, это Сергей первый бы сообщил в Академию о том, что обнаружил демона? Но глупая надежда внутри навязчиво шептала, что не сообщил бы. Что сохранил бы его секрет, и именно это делало тайну Владимира только более преступной. — Все мы вынуждены носить маски, да? — Да. Я никогда не думал, что это коснется и меня. Я всегда вписывался, — Сергей задумчиво провел пальцами по чужому плечу. Разговор придавил, обрушиваясь на плечи почти невыносимо. Но ведь однажды они все-таки должны были поговорить об этом, если они рассчитывали на какое-то совместное будущее? Так почему бы и не сейчас. — Это тяжело? Все время притворяться кем-то другим? Тем, кем не являешься, лишь ради того, чтобы быть в безопасности от окружающего мира. — Иногда, — произнести это слово было физически тяжело. Раньше Владимир не испытывал никаких моральных терзаний, храня свою тайну. Но с Сергеем привычно не испытывать за это вины не получалось. — Но к притворству можно привыкнуть. Вы умны и превосходно умеете контролировать себя. Я уверен, у вас получится притвориться кем угодно. Сергей вздохнул. Он услышал от Владимира именно то, что ожидал и то, что надеялся услышать. Однако облегчения эти слова не принесли. Впрочем, Сергей не был намерен позволить сложностям превращать их чувства в трагедию. Более того, он намерен был прогнать эту самую трагедию и от Владимира, если тот, конечно, позволит. Они все еще стояли так, будто собирались продолжить танец, и Сергей воспользовался этим, как знаком судьбы, прижимая Владимира чуть крепче и позволяя себе сократить дистанцию. — Пока что я здесь, а не на балу в Академии. И сейчас я могу танцевать с вами, а не с кем-то другим, — объяснил он свой неожиданный порыв. — Не для тренировки, а потому что нам так хочется. Если вы не против... — Я не против, — Владимир улыбнулся уголками губ. Сергей словно бы пытался отчаянно отвоевать право на следование своим собственным желаниям у всего остального мира, и от этого становилось так тепло, что Владимир не мог остановить себя от желания присоединиться к его борьбе с неизвестным противником. — Хотя по правилам вальса танцующим полагается оставлять между собой несколько большую дистанцию. — Я думал, вы не любите правила, — Сергей не воспринял заявление Владимира всерьез, потому что тот не отстранился, а, напротив, сместил руку с плеча на его спину, делая их позу практически симметричной. — Там, на балу в Академии, я буду танцевать так, как принято. Но здесь и сейчас, никто не будет решать за нас, что правильно, а что — нет. — Осторожно, Сергей. Это опасная дорожка, — несмотря на почти угрожающий тон голоса, по взгляду Владимира было сразу понятно со всей очевидностью, что он эту самую "опасную дорожку" всецело одобряет. — Сначала вы пренебрегаете условностями в танце, а завтра решите, что весь остальной мир не имеет над вами власти. Ответный взгляд Сергея был серьезным и полным решимости. — Может быть, я уже так решил.

***

— Уже без четверти полночь, — Владимир взглянул на часы, с легким недовольством отмечая, как быстро пролетело время в неторопливом кружении без правил и навязанных высшим светом условностей. Как ни странно, полные решимости слова Сергея отчасти убедили Владимира в мысли, что порой можно было позволить себе не думать о смутном будущем, а ценить то, что существовало здесь и сейчас. — Боитесь, что как только минутная стрелка дойдет до двенадцати, карета превратится в тыкву, а лошади — в мышей? — Сергей усмехнулся, пытаясь за дурацкой шуткой скрыть то, насколько ему было на самом деле жаль, что их выходные подходили к концу. Обычно едва различимое тиканье часов в повисшей перед ответом тишине показалось оглушающим. Они оба почувствовали это. Владимир, затаивший дыхание от того, насколько пророческими и зловещими показались ему эти брошенные без всякого тайного смысла слова, и Сергей, легко понявший всю степень испытываемого напряжения по тому, как на мгновение сжались чуть крепче чужие пальцы на его плече. — Боюсь, что завтра никакой кофе не способен будет разбудить вас к утреннему поезду, — с обыденной легкостью ответил Владимир, устремив взгляд куда-то за его плечо. Этот ответ был вполне в духе Владимира. Именно то, что Сергей ожидал услышать от него в момент излишнего эмоционального напряжения, кому бы из них оно не принадлежало. И все же что-то в этой привычной картинке было не так, вот только Мончинский никак не мог непослушным и уже немного сонным разумом поймать, что именно. Изворотливые факты укладываться в стройную картину не желали. И тогда Сергей решил, что ему просто показалось.