Самый большой секрет

Владимир уже давно заметил, что людям свойственно было воспринимать время совершенно иначе, чем дивам. Люди постоянно чего-то ожидали: выходного дня, смены сезона, наступления следующего года. Увлекательного путешествия. Встречи с кем-то особенным. Да хотя бы вкусного ужина после тяжелого рабочего дня. Казалось, что время — математическая условность, созданная изначально как единая, простая и понятная для всех система отсчета, использовалось потомками его древних изобретателей не по назначению. Именно поэтому у людей время вечно то "бежало", то, наоборот, "замирало". Это не было просто поэтичной манерой выражаться. Владимир был вполне уверен, что для человеческого восприятия время выглядело именно таким образом. Чем больше воображаемая точка в несуществующем пока будущем радовала и привлекала, тем медленнее ползли к ней стрелки по воображаемому циферблату часов. Если же человек, напротив, страшился какого-то события и желал избежать его всеми возможными способами, то стрелки начинали крутиться так быстро, что трепали волосы холодным шквальным ветром. Именно этим Владимир объяснял патологическую неспособность большинства людей быть пунктуальными. Его это даже не злило: должно быть, невероятно трудно было определиться с количеством времени, необходимого на сборы и дорогу до места встречи, когда каждая минута в разных обстоятельствах имела разную длительность. Время Владимира всегда имело четкую непоколебимую структуру. Оно было постоянной и почти осязаемой величиной, но при этом на него легко было не обращать никакого внимания. Владимир был абсолютно уверен, что за такое понятное и простое восприятие ему стоит сказать "спасибо" своей нечеловеческой природе. Ему пришлось признать свою ошибку в тот момент, когда в его жизни появился Сергей. Оказалось, что демоническая суть никоим образом не помешала Владимиру ждать выходных с особым нетерпением. Поначалу это казалось едва ли не противоестественным явлением, но после Владимир привык и к тому же нашел вескую причину для таких изменений. Раньше он просто ничего не хотел достаточно сильно, чтобы это способно было переписать саму структуру времени. Впрочем, к тому моменту, как в его голову пришла эта мысль, Владимир уже не удивлялся: Сергей влиял на него невероятным образом в очень многих смыслах. Все это вовсе не казалось таким уж пугающим, несмотря на новизну, ведь время вовсе не останавливалось, когда поезд уносил Сергея обратно в Академию. Да, дни на неделе тянулись немного дольше, чем Владимир привык, но это не было чем-то критичным. Почти незаметная деталь, попавшаяся ему на глаза лишь из-за его привычки к дотошной наблюдательности. Даже в плену бессонницы, когда оглушительное тиканье часов день за днем погружало Владимира все глубже в пучины безумия, закономерность течения времени оставалась все той же. Затем случилась неделя, которую они с Сергеем провели вместе, перевернувшая с ног на голову все их жизни, но подарившая счастье настолько яркое и горячее, что оно жгло протянутые руки. Владимир опасался, что как только Сергей скроется из виду, время застынет, делая предстоящие две недели разлуки почти бесконечными. Однако этого не произошло. Стоило лишь оторвать взгляд от календаря и погрузиться в ту же ежедневную рутину, что называлась жизнью Владимира до того, как в ней появился Сергей Мончинский. Жизнью, которая тоже приносила Владимиру удовольствие, пусть даже рядом с Сергеем мир обретал до этой поры неведомую интенсивность. К тому же, Мончинский не исчез из его жизни совсем. Он все равно неуловимым образом присутствовал — в мыслях Владимира и в тех недолгих телефонных разговорах, что случались каждый вечер. Это действительно успокаивало — понимание, что он все еще оставался тем же свободным демоном, что и раньше, просто теперь его время имело вполне конкретное направление. Оно стремилось к заранее намеченному дню, когда Сергей снова окажется рядом, заставляя сердце нетерпеливо вздрагивать, а разум зачем-то отсчитывать оставшиеся до встречи дни. Ожидание Владимира было деятельным и даже, можно сказать, продуктивным: за две недели он успел раскрыть целых пять дел. Не бог весть какие это были дела, но Владимир оставался верен данному Сергею обещанию и в более крупные и значимые расследования не лез. Пара не слишком изобретательных квартирных краж, два выведенных на чистую воду неверных мужа и самая свободолюбивая болонка Москвы, в очередной раз совершившая самонадеянный побег и успешно возвращенная домой к своей хозяйке. Графиня Строганова с самой добродушной улыбкой и особым пристрастием допросила Владимира о том, как поживает "очаровательный юноша-колдун", и Владимир не без скрытой гордости признал, что дела у Сергея шли весьма хорошо. Время двигалось неторопливыми, но вполне уверенными шагами вплоть до вечера пятницы, когда в тишине квартиры раздался телефонный звонок, и оно споткнулось, упало и растянулось на грязном заснеженном тротуаре, уперто отказавшись подниматься на ноги. Конечно, Владимир сказал Сергею, что все в порядке, ведь даже по человеческим меркам три недели мало чем отличались от двух. Но когда он повесил трубку, ощущения его говорили об обратном. Будто бы Академия, сговорившись с коварной судьбой, похитила Сергея, отобрав у Владимира то, в чем он позволил себе не испытывать никаких сомнений — радость встречи уже через несколько часов. Владимир пережил это ощущение, не позволив ему ранить себя слишком сильно, напомнил себе, что они на войне, а на войне порой случаются потери, и эта потеря не была такой уж катастрофической. Владимир даже поборол в себе первый импульс — попробовать проникнуть в Академию, чтобы увидеть Сергея вопреки всему. Это было чистой воды самоубийством, а Владимир был слишком опытен, чтобы так рисковать. Разумное решение стоило ему короткой вспышки физической боли, когда когти вспороли ладонь, и пары капель крови, попавшей на обои рядом с телефоном и оставившей едва заметные пятна, которые Владимиру так и не удалось до конца оттереть. Не без труда, но Владимир справился с собой, и это принесло ему облегчение. Он точно мог быть уверен, что если подобное повторится вновь, он будет готов. Владимир все еще чувствовал себя сильным. Время было небрежным жестом поднято с земли за шиворот, поставлено на ноги и сопровождено недвусмысленным толчком в спину. Оно вновь лениво передвигало ноги, теперь уже в направлении следующих выходных так, будто бы никакой заминки по дороге не случилось.

***

Долгожданная встреча породила внутри целую бурю противоречивых эмоций. Раньше Владимир просто не позволял своим чувствам быть настолько яркими и бесконтрольными, но когда он встретил Сергея на вокзале и позже, когда тот оказался рядом на пассажирском сиденье машины, ставшее давно обыденным самообладание давалось невероятным трудом. На первый взгляд все сводилось к очевидно простому: Владимир был невероятно рад видеть Сергея. Вот только просто видеть его казалось ужасающе недостаточным, зверь внутри Владимира готов был жалобно скулить, бросаясь на прутья клетки. Отчаянная необходимость немедленно убедиться в реальности существования Сергея рядом в машине по силе вполне могла соревноваться с жаждой крови, но определенно ей не являлась. Владимир все еще способен был контролировать эту отчаянную нужду, не позволяя ей прорваться наружу. Не потому даже, что она могла напугать Сергея — он уже успел убедиться, что напугать Мончинского чем-либо представлялось задачей почти невозможной, — а потому что поддаться этому ощущению казалось унизительным для него самого. Однако когда за ними закрылась входная дверь и они избавились от верхней одежды, Владимир все-таки не выдержал. Сергей сам не понял, как оказался прижатым к ближайшей стене всей необратимой силой чужого тела. Плечи Владимира под тонкой тканью рубашки свело каким-то особым нечеловеческим напряжением. Он бросил все оставшиеся крупицы самоконтроля на то, чтобы не причинить вреда слишком сильно сжатыми пальцами. И поцеловал — сразу же голодно, глубоко и жадно. Это все еще было почти неуместно резко и по-звериному, но лучше уж так, чем позволить себе поведение плохо воспитанной собаки, одуревшей от одиночества в пустой квартире и кинувшейся на хозяина в попытке облизать его лицо. Человеческой страсти, выраженной в почти плотоядном столкновении губ и языков, точно не было достаточно, чтобы утолить рвущийся изнутри голод до прикосновений, но это хотя бы позволяло Владимиру сохранить остатки собственного достоинства и не выглядеть в глазах Сергея слабым и нуждающимся. Может быть, Мончинскому стоило испугаться столь бурного порыва, но он почти не испытывал сомнений в том, что Владимиром движет вовсе не вышедшая из-под контроля звериная похоть, а та самая острая необходимость убедиться в реальности чужого присутствия, что Сергею была понятна как никому другому. Он не попытался вывернуться из чужих рук или оттолкнуть Владимира, хотя тот сжимал его тело практически до боли. Напротив, теплые ладони осторожно скользнули по скованной напряжением спине, притянули еще ближе, успокаивая и не позволяя Владимиру захлебнуться в накатившем на них обоих сокрушительном ощущении долгожданного единения. И Владимир поддался этим рукам, позволяя себе почти рухнуть на Сергея, разрывая поцелуй и утыкаясь носом в его шею. Здесь сила ощущалась особенно ярко, перемешиваясь с таким знакомым, родным и необходимым запахом кожи. Где-то совсем рядом бился пульс, но Владимиру было не до этого. Он был слишком поглощен тем, что Сергей был сейчас в его руках, настоящий и только его. Нескольких глубоких вдохов и выдохов хватило, чтобы хотя бы отчасти собрать воедино рассыпавшуюся было ледяную броню. Владимир понял, что несмотря на нежные прикосновения к спине и плечам, Сергей практически не дышит, прижатый его телом, и мгновенно ослабил хватку, пусть сейчас сама необходимость отпустить и болела, как открытая рана. — Я так скучал по тебе, — слова ощущались во рту осколками битого стекла, но Владимир чувствовал себя обязанным хоть как-то объяснить свой почти разрушительный порыв. — Я был уверен, что хорошо справляюсь, но... — Я здесь, — Сергей бережно обхватил ладонями его лицо, заглядывая в глаза. — Я рядом с тобой, и сейчас тебе вовсе не обязательно хорошо справляться. Идем. Сергей осторожно взял Владимира за руку и, поймав его растерянный взгляд, повел в гостиную. Там он немедленно утянул Владимира на диван, позволяя жадно прижаться, практически распластавшись на нем. Мончинский смутно представлял, что именно может требоваться диву, чтобы утолить настолько разбушевавшийся тактильный голод. Что-то злое и жестокое внутри него болезненно хлестнуло осознанием, что Владимиру нужно было, чтобы две недели заранее оговоренной вынужденной разлуки не превращались внезапно в три из-за его, Сергея, неумения держать под контролем свою неуемную жажду справедливости. Однако он не позволил себе погрязнуть в чувстве вины или нелепых извинениях, которые вряд ли сейчас были Владимиру нужны. Сергей уже извинялся во всех возможных подробностях в ту пятницу, непохоже было, что это хоть чем-то помогло. Владимиру явно требовалось совсем иное. Сомкнувшиеся вокруг его тела руки, заскользившие по спине и мягко, но настойчиво заставившие расслабиться под тяжестью этих прикосновений. Возможность положить голову Сергею на грудь, туда, где билось под ребрами сердце, отсчитывая начало их совместного времени, которое никто у Владимира не мог отнять. Сила, окружившая их обоих теплым коконом, не позволившим холоду извне подойти к ним хоть на шаг ближе. Прошло всего несколько минут, и Владимиру стало гораздо легче. Даже если лишняя неделя ожидания и нанесла ему раны, они сразу же затянулись от столь уверенного и обстоятельного присутствия Сергея. Они больше не были страшны для Владимира, как не были страшны мелкие царапины или даже ожоги от серебра. Бояться следовало лишь непоправимого. Владимир поднял голову и попытался встать, но Сергей положил тяжелую руку на его затылок, укладывая обратно и принимаясь нежно перебирать в пальцах его волосы. Будто бы чувствовал каким-то неведомым образом, что Владимир утолил свой голод по прикосновениям, но был еще далек от насыщения. "Бери, сколько тебе нужно", — будто бы говорили Владимиру его руки и его тепло. И Владимир не стал себе в этом удовольствии отказывать, расслабляясь окончательно и понимая внезапно, что дыхание и сердцебиение Сергея тоже стали намного ровнее и спокойнее. — Так иногда случается, если из душного помещения сразу выйти на чересчур свежий воздух и начать глубоко дышать. От резкого прилива кислорода может закружиться голова. Можно даже потерять сознание, — голос Сергея был тихим, почти шепчущим. Мягкие волосы струились сквозь его пальцы. — Гипервентиляция, — ответил Владимир, сразу вспомнив нужный термин. Это было, кажется, очень хорошим знаком, потому что термины были уделом разумной части его сознания, а не звериной. Теперь он вполне мог позволить себе потереться носом о плечо Сергея, не чувствуя себя так, будто вот-вот потеряет над собой контроль. — Ты имеешь в виду, что у меня "закружилась голова" от твоего появления? Что-то в этом определенно есть. Но, пожалуй, теперь я действительно в порядке. Думаю, сейчас самое время принести вино и бокалы. — Вино и бокалы? — немного растерянно переспросил Сергей. — У нас какой-то особый повод? — Конечно, — Владимир усмехнулся, садясь прямо, а потом и вовсе поднимаясь на ноги. — Прошлая твоя попытка отпраздновать успешную сдачу экзаменов явно не задалась, но это ведь не повод не праздновать вовсе, не так ли? Мончинский только смущенно улыбнулся в ответ, но похоже было, что иного согласия от него и не требовалось. Отчаянная тревога за Владимира, затопившая его было полчаса назад, когда они вошли в квартиру, полностью испарилась. Если у Владимира были желание и возможность подкалывать Сергея по поводу произошедшего на вечеринке, значит он действительно был в полном порядке.

***

Вино в бокалах переливалось благородным кровавым цветом, когда они с удобством расположились на все том же диване друг напротив друга, соприкасаясь вытянутыми ногами. Три недели разлуки начинали ощущаться не то суматошным сном, не то смутной галлюцинацией. Говорить, не подбирая слова и не следя за тем, чтобы разговор не выглядел слишком личным или слишком долгим для телефонной беседы коллег по работе, было так же естественно, как дышать. Однако довольно быстро они перешли с обмена историями об экзаменах Сергея и раскрытых Владимиром делах к обсуждению беседы с профессором Меньшовым. Мончинский слишком долго ждал возможности обсудить с Владимиром плоды своих запутанных, но тщательных рассуждений, чтобы оставаться способным долго говорить о чем-то менее значительном. — Скажи мне, Сергей, зачем ты хочешь изменить мир? — спросил Владимир, когда он закончил свой немного сумбурный монолог. Было видно, что противоречия оставили свой след, но Сергей вовсе не боялся их, а отчаянно жаждал препарировать свои сомнения и добраться до самой сути в поисках ответов. — Потому что временами то, что я вижу, кажется мне ужасающе неправильным и несправедливым, — ответил Сергей без сомнений. Эта мысль казалась ему абсолютно очевидной. Более того, он был уверен, что и для Владимира она была очевидной тоже. — Я просто чувствую, что так быть не должно, понимаешь? Но я знаю, что в чем-то профессор Меньшов прав, бороться с каждым мелким проявлением глобальной несправедливости — это все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. — Давай сейчас отвлечемся от профессора Меньшова, — Владимир покачал головой. Ему действительно нравилось слушать, как Сергей рассуждает. Еще больше нравилось непосредственно участвовать в этом, потому что в процессе их разговоров порой рождались действительно уникальные мысли. — Представь на секунду, что тебе удалось сделать мир таким, каким ты хотел бы его видеть: справедливым и безопасным. Не будем вдаваться в подробности, как именно, сейчас важно не это. Скажи мне, кем ты видишь себя в этом идеальном мире? Ты хочешь быть одним из тех, кто благородно пожертвовал собой ради того, чтобы другие могли жить в гармонии? Одним из выстроивших новый гуманный век отважных героев, чьи имена останутся в учебниках истории? Или же ты хочешь жить в этом прекрасном мире, потому что строишь его в первую очередь для себя? — Я хочу жить в этом мире. Вместе с тобой, — слова слетели с языка раньше, чем Сергей успел их как следует обдумать. Может быть, они и прозвучали немного сомнительно с точки зрения того, что было принято считать правильным, но их правдивости это вовсе не отменяло. — Вот тебе и твой ответ, — Владимир мягко улыбнулся, с самым довольным видом отпивая пару глотков из своего бокала. — Если ты хочешь жить в этом мире, то для этого тебе, как минимум, нужно не потерять себя и не погибнуть в процессе. Твой путь к изменениям всегда будет путем канатоходца над пропастью. С одной стороны от тебя гибель моральная: ты перестанешь быть собой, если позволишь себе стать жестоким и циничным, задушив в себе саму способность к состраданию. С другой стороны — гибель социальная. Ты можешь нажить себе врагов, которые захотят избавиться от тебя, можешь допустить непоправимую ошибку и стать изгоем в обществе, которое хочешь изменить. Согласись, результат падения как в одну сторону, так и в другую, одинаков — смерть на острых скалах где-то далеко внизу. И в таком случае верным можно считать любой шаг вперед, который не приведет тебя к падению и гибели. Сергей глубоко задумался, вертя в руках опустошенный уже наполовину бокал. То, что предлагал Владимир, удивительным образом не вызывало в нем противоречий с его собственными ощущениями. Примерно таким образом он обычно и рассуждал, предпочитая шаткий и ненадежный баланс одной четко сформулированной, но, по его личному мнению, чересчур категоричной позиции. И все же кое-что в этих рассуждениях его смущало. — Разве пытаться изменить мир исключительно ради себя и своих интересов — это не верх эгоизма? — спросил он, наконец. — Да, пожалуй, — усмешка на губах Владимира самым вопиющим образом демонстрировала, что его это вовсе не настораживает. — Но, знаешь, менять мир для себя — это, по крайней мере, честно, ведь ты точно знаешь, чего хочешь. Но вот менять мир ради блага всех остальных означает предполагать, что тебе виднее, что есть благо и для кого. Подобные взгляды обычно порождают самых жестоких тиранов. — Я никогда не хотел быть тираном. Или решать что-то за других, — задумчиво ответил Сергей. Слова Владимира совсем не звучали, как обвинение, но оправдаться почему-то все равно хотелось. — Но мне кажется, что мои взгляды не так уж плохи и вполне могут подойти кому-то еще. — Вот именно. Скажи мне, ты считаешь себя достаточно хорошим человеком, чтобы предложить свои собственные представления о морали в качестве универсального эталона для каждого колдуна нового времени? — голос Владимира звучал тихо и мягко, но его взгляд оставался при этом внимательным и очень серьезным. — Я не знаю, — Сергей смотрел перед собой, отчаянно пытаясь понять, чего Владимир хотел добиться этим вопросом. Считал ли он себя достаточно хорошим человеком? Сергей не был уверен наверняка. Он точно мог бы быть лучше. — Я стараюсь им быть. Хорошим человеком. Не уверен, всегда ли мне это удается, но я стремлюсь к этому. — Мне нравится этот ответ, — Владимир потянулся ближе и сжал его руку, заставив поднять взгляд. — Ты сомневаешься, и это хорошо. Потому что на самом деле ты сам не можешь определить, верно твое представление о правильном или нет. Но, как мне кажется, есть один очень простой способ понять, кто перед тобой. Нужно лишь присмотреться к тем, кто называет его хорошим человеком. Если все они стоят ниже него, подобострастно заглядывая ему в рот в ожидании приказа и протягивают руку за покровительственными подношениями — этот человек на самом деле ничего не стоит, как и его взгляды. Но если так говорят сильные и равные, лучшие из лучших, это верный знак мировоззрения по-настоящему уникального. — Диана сказала профессору Меньшову, что я — хороший колдун, — не без сомнения в голосе проговорил Сергей. — Думаешь, она имела в виду именно это? — Понятия не имею, что она имела в виду, у меня ведь нет дара читать чужие мысли, — спокойно ответил Владимир. — Но порой поступки говорят сами за себя. Она не стала устраивать тебе проблемы, хотя могла, и ей бы это не стоило никаких усилий. И профессор Меньшов всеми силами пытается не дать тебе оступиться, пусть даже предложенная им стратегия тебе не слишком нравится. — А ты? — вопрос прозвучал с неожиданной резкостью, но Сергей хотел получить на него прямой ответ. — Ты считаешь меня хорошим человеком, Владимир? Тебе ведь было плохо из-за меня. Из-за того, что я бездумно поддался порыву. Мне в тот момент казалось, что я защищаю и тебя тоже, но в итоге все вышло с точностью до наоборот. — Я считаю тебя лучшим из людей, — признался Владимир. Он уже давно думал о Сергее именно так, и, произнесенные вслух, эти слова вовсе не ощущались странно или излишне помпезно. — И я бы никогда не согласился на меньшее. Но справедливости ради тебе и правда стоит смириться с тем, что ни я, ни Диана на самом деле не нуждаемся в защите такого рода. Однако если ты решишь направить свою жажду справедливости на помощь кому-то, кому она действительно необходима, я с радостью добавлю к твоим кулакам свои клыки и когти. — Не беспокойся, я сделал выводы из того, что произошло, — Сергей улыбнулся уголками губ и, отставив бокал в сторону, потянулся ближе к Владимиру. После его слов стало действительно легче, будто бы туман, не позволявший увидеть всю картину целиком, наконец рассеялся. — Ты сказал мне тогда, в алатыре, что мы — твой высший приоритет. Я хочу, чтобы ты знал, что и мой тоже. Порой мне пока еще не хватает мудрости, чтобы понимать, как именно стоит этому приоритету следовать, но я быстро учусь на своих ошибках. — Я знаю, — Владимир подался навстречу, поймав немного смущенный взгляд Сергея. — И я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. По крайней мере эту почти патологическую невозможность долго оставаться в стороне. Пойдем, я тебе кое-что покажу.

***

Было особенно приятно наблюдать за тем, с каким любопытным восторгом Сергей рассматривал составленную из исписанных листков бумаги и соединяющих их нитей сеть, раскинувшуюся по стене кабинета между шкафом и дверью. Владимир не мешал процессу изучения, оставшись в паре шагов за его спиной. Вино и теплое присутствие силы Сергея совсем рядом настраивали на какой-то особенно расслабленный лад, будто бы неуместный перед лицом той опасной игры, в которую они собирались ввязаться. И все же нынешнее настроение не казалось неправильным. Имя Соломона, к которому сходились нити в центре доски, не было обычным именем главного подозреваемого. Он пытался избавиться от них. Он пытался отнять их друг у друга. Это привносило в расследование тот самый оттенок личной заинтересованности, который без всяких заклинаний превращал кабинет Владимира в военный штаб, а пока пустоватую схему на стене — в карту грядущей битвы. Вниз от светящегося опасной пустой белизной листа с именем Соломона отходила красная нить, связывающая между собой портреты двух известных личин его дива и прикрепленную для полноты картины почтовую открытку с изображением вороны. Владимир словно бы видел сейчас одновременно с реально происходящим тот одинокий вечер, когда он рисовал эти портреты: быстрыми, лишенными изящества штрихами остро заточенного карандаша. Совсем не так, как создаются шедевры искусства, и даже не пытаясь приблизиться к этому недостижимому для дива уровню. Владимир рисовал, как рисуют подозреваемых полицейские художники, и это казалось ему куда более полезным навыком, чем заранее обреченные на провал попытки придать лицам человеческую выразительность и глубину. Сергей словно бы пытался мысленно сростись воедино со схемой на стене, касаясь пальцами нитей и смещаясь вдоль них от несколько пустого центра доски к ее правому краю. Там, в окружении уже существенно большего количества известной информации, располагался выполненный в том же стиле портрет Фармацевта. Владимир отчетливо почувствовал, как дрогнула и пошла неуютной тревожной рябью сила Сергея, когда он вновь увидел это лицо. Бокал с недопитым вином тут же был оставлен на краю рабочего стола, и Владимир подошел ближе, не желая бросать Сергея наедине с, быть может, самыми неприятными из имеющихся у него воспоминаний. — Ты сделал все это специально для меня? — спросил Сергей, прерывая затянувшееся молчание. Он повернул голову к Владимиру, не испытывая желания снова смотреть на Фармацевта. Карандашный набросок выглядел простым и техничным, но память Сергея без всякого труда дорисовала этому портрету тот самый леденящий душу взгляд равнодушных глаз, не имевших в себе ни намека на искру человеческого тепла. Он все еще пробирал до костей, хотя Сергей и знал без тени сомнения, что человек с рисунка давно мертв. — Не только для тебя, — Владимир тихо вздохнул. — Поглощенная память — это не справочник, в котором легко найти нужную информацию по оглавлению в конце или алфавитному указателю. Особенно когда не совсем представляешь себе, какие именно детали могут представлять значение. Мне самому гораздо проще анализировать полученную из воспоминаний информацию, когда она находится вне моей головы. К тому же... довольно тяжело выискивать в памяти Фармацевта те детали, которые в моменте не казались важными ему самому. Это медленный процесс, и крайне неприятный. При таком глубоком погружении я не только вижу события из его прошлого, но и проживаю во всех подробностях то, что он чувствовал в тот момент. Фармацевт испытывал свои препараты на людях: на бездомных и беглых преступниках. На тех, кого точно не станут искать. И дело даже не в ценности их жизни самой по себе, я мог бы, наверное, отчасти понять практический смысл его изысканий, но мне омерзительно ощущать это садистское удовольствие от чужих мучений как нечто, принадлежащее мне самому. Так что я стараюсь не заниматься таким подолгу, а потому процесс обработки его воспоминаний еще далек от завершения. И если у меня есть возможность не лезть за информацией в его память повторно, я предпочту видеть ее перед собой на бумаге. Не могу сказать, что я нашел в воспоминаниях Фармацевта о Соломоне что-то очень полезное. Они никогда не встречались лично, Фармацевт не знал его лица. Только голос по телефону, который идет с переадресацией через десяток городов и по которому больше никто не отвечает. И абсолютная уверенность в том, что тот див, которого мы с тобой видели на выставке, принадлежит Соломону лично. Но раз уж я получил его память, я посчитал нужным изучить и другие его воспоминания, кто знает, что полезного там может найтись. К примеру, я записал формулу стабилизатора, который Фармацевт смешал тогда с твоей кровью. От нее мало толку без чародейских чар, но пусть на всякий случай будет. На данный момент мы с тобой — единственные обладатели этой формулы. Фармацевт никогда не записывал ее, боясь, что его разработку украдут, и держал ее в своей голове, как и некоторые другие свои изобретения. Владимир коснулся кончиками пальцев листка с длинным перечнем ингредиентов. Некоторые из них были Сергею смутно знакомы, но большая часть представляла собой неизвестные ему химические названия. — Помнишь, когда мы впервые услышали о нем, полицейские упомянули, что Фармацевт сбежал из Петербурга? — Владимир вновь перевел свой взгляд на Сергея. — Да, что-то такое я помню, но очень смутно, — признался Сергей. Объяснение относительно того, что во время того разговора он упустил большую часть полезной информации, потому что не мог отвести свой взгляд от губ Владимира, буквально одержимый этим образом, Сергей предпочел оставить при себе, но легкий румянец все равно тронул его щеки, потому что внезапное воспоминание заставило его посмотреть на губы Владимира вновь, хотя ему снова следовало быть сконцентрированном на деле. Однако сейчас все было иначе. Совсем иначе. И Сергей ничуть не жалел о произошедших переменах. — Это в Москве Фармацевт вынужден был искать покровительства и вести дела чуть ли не лично. В Петербурге же он был по-настоящему крупным игроком. У него была своя сеть подпольных лабораторий, уважение в криминальных кругах, роскошная жизнь и большой особняк, — продолжил Владимир. — Но и преследовали его отнюдь не обычные полицейские, его делом несколько месяцев занималось целое подразделение Петербургского управления. Им удавалось порой напасть на его след, но Фармацевт каждый раз ускользал, теряя часть своей сети, но оставаясь неизвестным. Загнали его в угол только в тот момент, когда глава Управления Петербурга поставил своего дива лично курировать ход этого дела. Необычное решение для колдуна. Однако оно сработало, Фармацевту пришлось не просто уехать, а бежать, инсценировав свою смерть. Большая часть его лабораторий сгорела, как и его особняк, а он сам уехал в Москву, чтобы начать все с чистого листа. Забавно, кстати, но Фармацевт так и не понял, что преследовал его див, а не следователь Управления. Владимир всмотрелся в верхний правый угол доски, где висел еще один портрет. Аккуратно подстриженная бородка и очки в тонкой оправе. Он усмехнулся, подумав о том, что уж что-что, а очки диву точно не требовались. Быть может это была такая же практически бесполезная, приятная деталь почти человеческого образа, какой для него самого был револьвер? Впрочем, нет, револьвер больше не мог считаться бесполезной декорацией. Не после того, как спас их жизни. — Знаешь, люди часто говорят, что мир тесен. И мне кажется, что до недавних пор я понятия не имел, насколько, — взгляд Владимира застыл, он немного помолчал, а затем продолжил, кивнув на портрет. — Знакомься, это Иннокентий. Див главы Петербургского управления и по совместительству единственный, кто знает мое лицо и мою историю со времен Тайной Канцелярии. Он — тот, из-за кого я не могу вернуться в Петербург. Слишком велик риск случайно наткнуться на него и быть немедленно пойманным. Для него вернуть меня на службу колдунам — что-то вроде дела чести, хотя во время революции нам с ним удалось заключить временное перемирие и действовать сообща, чтобы спасти людей и остановить мародерство на улицах Петербурга. Но это, к сожалению, не изменило его целей. — А ты хотел бы этого? Вернуться в Петербург? — Сергей спросил прежде, чем успел как следует подумать о сопровождающем эти слова смысле. — Да, — просто ответил Владимир, словно бы не видел в этом вопросе ничего такого. — Мне бы этого хотелось. В воздухе напряженной тишиной повисли так и невысказанные вслух мысли. Сергей был слишком занят своим нынешним счастьем, так легко вскружившим его голову, чтобы задуматься о том, что будет дальше. Ему ведь придется уехать назад в Петербург. Не потому даже, что этот город он считал домом, а потому что он уже был на два года закреплен для прохождения обязательной службы за одним из полицейских участков именно Петербурга в случае успешной сдачи выпускных экзаменов. Они оба знали, что их нынешнее спокойствие имело срок годности, который хоть все еще далек был от того, чтобы истечь, но тем не менее напоминал о себе, маяча на горизонте вполне определенной датой в конце июня. Теперь Сергей точно знал, что Владимир хотел бы вернуться в Петербург вместе с ним. Как и знал с той же кристальной ясностью, по какой причине Владимир не мог этого сделать. — Прости, — Сергей виновато потупил взгляд. Возможно, ему следовало быть аккуратнее в своих словах, чтобы не наталкивать их обоих на мысли о предстоящих сложностях. — Нельзя решить все проблемы за один вечер, Сергей, — Владимир покачал головой и опустил руку ему на плечо. — Но это вовсе не значит, что они не решаемы. — Думаешь, что такие проблемы как-то можно решить? — с надеждой спросил Сергей, прекрасно, впрочем, понимая, что у Владимира сейчас не было и не могло быть конкретного ответа на этот вопрос. — Думаю, что для таких, как мы, "невозможно" звучит скорее как вызов, а не как приговор, — спокойно ответил Владимир. Сергей кивнул, понимая, что это утверждение было ему действительно близко. Может быть, силы их чувств друг к другу было недостаточно, чтобы заставить мир изменить для них правила игры. Но вот силы их общего упрямства... Это уже был совсем другой разговор. — Что меня сейчас действительно очень волнует, так это связь между Соломоном и Московским управлением, — заметил Владимир, нахмурившись и указав на пустующую пока левую часть доски. — Мне бы очень хотелось увидеть там лица тех, кто должен был посвятить свою жизнь защите этого города, но предпочел стать одним из приспешников Соломона. Фармацевт не знал ничего, кроме самого факта существования этой связи. Мы не знаем, один у Соломона друг в Управлении, или же оно все прогнило насквозь. Для успеха подобных расследований необходимо иметь информацию изнутри, а мы там никому не можем доверять, пока у нас нет списка подозреваемых. Разве что... Владимир замолк, бросив на Сергея задумчивый взгляд. Мончинский понял, о чем он подумал почти сразу же и помотал головой. — Нет. Я не хочу подвергать ее опасности и подставлять под удар ради информации. Да и нет у чародейки нужного уровня допуска, чтобы копать под колдунов Управления, — уверенно ответил Сергей, понимая, что существовали все-таки те риски и жертвы, на которые он не был готов пойти даже ради самой благородной цели. Может быть и это тоже было эгоистично: выбирать защищать Женю, а не безопасность целого города, но Сергей чувствовал, что это правильное решение. Владимир кивнул, не требуя больше никаких объяснений. Значит, следовало придумать что-то другое. Долгий взгляд Сергея остановился на портрете Иннокентия, а потом он почти подпрыгнул на месте от внезапно осенившей его идеи. Это было так очевидно, что теперь Сергей искренне не мог понять, как не подумал об этом раньше. — Я, кажется, знаю, к кому нам стоит обратиться. Только нам нужно будет очень хорошо продумать, как именно это сделать. И Сергей во всех возможных подробностях пересказал Владимиру все то, что Женя рассказала ему про Феофана. — Какая прелесть, — Владимир тихо рассмеялся. — Если хочешь знать мое мнение, то я все-таки сомневаюсь, что он сожрет хозяина без веской причины. Я, конечно, никогда не имел дела с заклинанием Высшего приоритета, но боевых колдунов не так уж много, и переводить столь ценный ресурс точно не может быть в интересах Империи. Но говорить так в качестве воспитательной меры для не слишком прозорливого колдуна... Да, пожалуй, что я это полностью одобряю. — Я так и подумал, что тебе должна понравиться эта история, — Сергей мягко улыбнулся. У него хватало ума не принимать ничего из сказанного на свой счет. — Вы с ним похожи, да? — Разве что совсем немного. По крайней мере, я надеюсь, что он и в половину не так опытен и умен, как я, иначе у нас могут возникнуть проблемы, ведь нам так или иначе придется немного его обдурить, — Владимир ничуть не сомневался, что именно так и есть. Для эффективного саморазвития нужно было на протяжении долгого времени оставаться свободной личностью, а не выполнять приказы идиотов, лишь изредка сменявшихся кем-то по-настоящему достойным. — Я думаю, что нам нет нужды встречаться с ним лично, это слишком опасно. Но мы можем отправить ему письмо. Абсолютная правда о том, что Московское управление скомпрометировано, немного искусной лжи в деталях, чтобы у Феофана не возникло желания попытаться выяснить источник информации. И лесть в качестве десерта, чтобы ему чуть больше захотелось поверить всему остальному, что будет в этом письме. — Лесть? — с любопытством уточнил Сергей. — Считается, что казенного дива нельзя подкупить, и именно это делает их такой надежной частью системы, не так ли? Однако есть кое-что, на что будет падок любой, чьи заслуги никогда не были оценены по достоинству, неважно даже, человек или див. Похвала и признание, что он важен и необходим, — Владимир усмехнулся. Все это было, конечно, совсем невесело, но он все же улавливал некую преемственность. Владимир не знал ничего об этом Феофане, но у него явно имелись, как минимум, упрямый характер и собственная воля. Может быть из него и выйдет толк, ведь именно из этих качеств произрастал позже навык думать собственной головой. — Придется, конечно, серьезно заморочиться с формулировками и нашей легендой, чтобы все выглядело достаточно правдоподобно, но я почти уверен, что за завтра мы с этим справимся. — А почему мы не можем начать прямо сейчас? — спросил Сергей. Он чувствовал себя немного уставшим после дороги и волнительных эмоций долгожданной встречи, но ему невероятно хотелось узнать, какую мистификацию Владимир устроит на этот раз. — Потому что мы выпили на двоих чуть больше половины бутылки вина. Да, этого недостаточно, чтобы вино полностью затуманило разум, или чтобы хоть один из нас ощущал себя пьяным, — терпеливо объяснил Владимир. — Однако алкоголь все равно влияет на сознание, как на твое, так и на мое. Неплохо чувствовать себя чуть более расслабленным и свободным в своих мыслях, когда речь идет о составлении плана — как видишь, тебе пришла в голову прекрасная идея. Но когда дело доходит до исполнения задуманного, требуется предельная точность в каждом действии. И вот в этом случае все, что может затуманить разум, становится почти смертельно опасным. — Хорошо, ты меня убедил, — согласился Сергей, поняв, что спорить с такими весомыми аргументами было бесполезно. — Займемся составлением письма завтра утром, когда проснемся.