Самый большой секрет

Пробуждение оказалось мягким и теплым как нагретая солнечными лучами речная вода в самый жаркий летний день. Разлеплять глаза не хотелось. Там, за пределами закрытых век, Сергея ждал мир, в котором нужно было думать разнообразные умные и не очень мысли, решать проблемы и как-то управлять процессом собственного существования. Ко всем трем пунктам у Мончинского не имелось никаких претензий, он умел по-настоящему любить свою жизнь такой, какая она есть, несмотря на все трудности. Однако сейчас хотелось в полной мере воспользоваться уникальной возможностью насладиться самим фактом бытия без всех прочих умозаключений. Ему это даже почти удалось, но сознание все равно постепенно, но неумолимо возвращалось к реальности, начиная осознавать собственную суть, окружающую обстановку и весьма недвусмысленное положение в пространстве. Первым делом Сергей выяснил, что ночью его тело безошибочно обнаружило во Владимире лучший источник тепла на широкой кровати и не только переложило голову с мягкой подушки на его плечо, крепко обняв одной рукой поперек груди, но и самым наглым образом перекинуло ногу через его бедра. Наверное, если желание полного и жадного присвоения чужого тела могло быть выражено в выбранной для сна позе, то положение, в котором Сергей застал себя после пробуждения, говорило куда правдивее любых слов или осознанных действий. Спорить с подсознательным выбором собственного тела было бы глупо, тем более, что удобно было, судя по всему, не ему одному. Владимир лежал на спине, подложив одну руку под голову. Его дыхание было глубоким и размеренным, а вторая рука покоилась у Сергея на поясе, прижимая его еще ближе к себе более, чем надежно. Мончинский все еще мог пошевелиться, но вот самостоятельно освободиться и лечь каким-то иным образом — очень вряд ли. Впрочем, Сергей и не собирался пока выбираться из-под одеяла и куда-то спешить, позволяя себе понежиться в еще не до конца отпустившем его ощущении сонной теплой лени. Он только чуть приподнял голову, чтобы наверняка убедиться в собственном предположении. Да, Владимир определенно все еще спал, и спал по-настоящему глубоко, раз не проснулся от малейшего движения так близко к его спящему телу. Он так доверял Сергею, отметая в сторону все представления об инстинктах опасных хищников, которые всегда спали вполглаза в чужом присутствии. Смотреть на такого Владимира было почти как смотреть прямо на солнце без темных очков. Невозможно ярко и ослепляюще. Почти больно, так что от прорастающего изнутри чувства начинало предательски щипать в глазах, потому что этого было слишком много для довольно хрупкой человеческой души. Сергей склонился ближе и осторожно коснулся губами там, куда проще всего было дотянуться — в основании шеи. Кожа здесь, рядом с чуть сбившимся в сторону воротником пижамы, казалась в бледном утреннем свете почти прозрачной. Неожиданная мысль мелькнула в голове, и Сергей поймал ее за хвост, не позволив ускользнуть. Сердце ударилось о ребра изнутри невероятной радостью от возможности не видеть звеньев цепи колдовского ошейника там, куда пришелся его поцелуй. Будто бы сам факт его отсутствия являлся призрачным, но таким необходимым Сергею доказательством, что во Вселенной все же существовало нечто смутно похожее на справедливость. Знаком, что так или иначе все обязательно будет хорошо. Что этот чертов мир никогда не был безнадежным, даже если в самые мрачные мгновения так начинало казаться. Все эти мысли тоже показались уж слишком сложными для такого прекрасного утра, и Сергей без всяких сожалений оставил их еще двумя поцелуями на шее Владимира — посередине, между ключицами, и выше, почти под линией челюсти. Владимир даже не думал просыпаться. Сергей улыбнулся. Теперь ему стало по-настоящему любопытно определить ту границу дозволенного в прикосновениях, после которой Владимир все же заметит их и вынырнет из глубокого сна. Губы вновь коснулись теплой кожи, уже несколько увереннее, потому что искристый азарт окончательно победил нахлынувшую было неуместную горечь. Где-то между пятым и шестым поцелуем Сергей отчетливо понял, что Владимир больше не спит. Его тело все еще оставалось неподвижным, а дыхание — ровным и глубоким, однако что-то еле заметно изменилось в плотности тела под осторожными прикосновениями Сергея. Что-то, проводящее почти невидимую, но отчетливо осязаемую грань между спокойным глубоким сном и бодрствованием осторожного и собранного хищника. Мончинский был абсолютно уверен, что Владимир проснулся, однако открыто показывать это он почему-то совсем не спешил, зачем-то притаившись в засаде за закрытыми веками. По телу волнительной дрожью разлилось щекочущее любопытство. Сергей с самого начала знал, что рано или поздно Владимир проснется и поймает его с поличным на месте преступления, но никак не ожидал, что Владимир захочет подыграть ему в его... Чем бы это ни было. — Ты ведь знаешь, что я знаю, что ты уже проснулся? — тихо спросил Сергей, разрушая уютную тишину спальни, а с ней и хрупкую иллюзию чужого сна. Довольная усмешка на губах Владимира стала самым точным из всех возможных ответов на этот вопрос. — Мне не хотелось тебя прерывать, — объяснил он. — К тому же мне стало действительно любопытно, что ты станешь делать дальше. Судя по всему Владимир ни коим образом не возражал против его почти невинных маленьких экспериментов. Это придало Сергею уверенности продолжить свои изыскания, и он чуть приподнялся на локте, чтобы дотянуться до усмехающихся губ Владимира. Сдержать ответную улыбку никак не получилось, да и не очень-то Сергей пытался. Глаза Владимира все еще оставались закрытыми, словно бы он не воспринимал всерьез ничего из того, что Сергей делал. Это ощущалось почти как прямой вызов. Очередная ехидная подначка успевшего все повидать и умудренного опытом демона? Или же Владимир в самом деле был уверен, что Сергей ничем не способен его удивить? Мончинский даже себе не смог бы доходчиво объяснить, что за шальная мысль подтолкнула его к тому, чтобы ловко опереться свободной рукой на спинку кровати и нависнуть над Владимиром, почти прижимаясь своим телом к его. Может быть это и было нелепо — вестись на провокацию, которая, быть может, существовала только в его собственной голове, однако Сергей тут же встретил направленный на него заинтересованный взгляд резко распахнувшихся ледяных глаз. — Попался, — удовлетворенно констатировал Сергей. Ему действительно нравилось видеть Владимира таким — довольным, расслабленным и почти ленивым после сна. Принимающим без вопросов и с явным удовольствием эту новую, практически телесную разновидность их взаимодействия. По всем законам мироздания им не должно было быть так комфортно и безопасно рядом друг с другом. Хищник и беспомощная жертва. Хозяин и безвольный раб. Больные и жестокие сценарии, принятые без возражений всеми вокруг. Но с каждой минутой, проведенной рядом с Владимиром, Сергей все больше убеждался, что нарушать законы мироздания могло быть очень приятно. По крайней мере, когда они были такими безнадежно дурацкими. — Ты так в этом уверен? — усмешка Владимира сделалась хищной, и Сергей не успел даже рот открыть для какого-нибудь определенно очень остроумного ответа, как уже сам оказался прижатым к кровати. — По-моему, попался здесь только ты. Теперь уже Владимир с любопытством разглядывал Сергея сверху вниз, опираясь руками по обе стороны от подушки, в которую тот вжался затылком, рефлекторно попытавшись увернуться от неожиданной близости горячего дыхания. Владимир склонился ниже, к доверчиво подставленной шее, но удержался от жгучего желания медленно, едва касаясь кончиком языка, слизать с открытой кожи стремительно исчезающие отблески полыхнувшей ярким смущением силы. Он не был уверен, что настолько откровенный жест оказался бы в данный момент желанным и уместным. Продемонстрировать Сергею свои нечеловеческие силу и скорость было весело. Убедиться, что он не почувствует при этом даже намека на страх — приятно. Однако Владимир определенно собирался отпустить Сергея прямо сейчас, пока его смущение еще не успело превратиться из легких игривых искр в испепеляющий пожар. Но у того явно имелись на этот счет собственные планы, ведь прежде чем Владимир успел отстраниться, Сергей потянулся руками к его шее, словно намереваясь обнять и прижать еще ближе к себе. Тихо щелкнул, расстегиваясь под ловким движением пальцев, замок цепочки. Сергей отбросил на соседнюю подушку амулет блокировки силы и уставился Владимиру в глаза, упрямо не соглашаясь считать себя пойманным. — Я прочитал про амулеты блокировки все, что смог достать, за те три недели, что меня не было, — пояснил он, невесомо коснувшись щеки Владимира кончиками пальцев. — Без него ты ведь чувствуешь мою силу гораздо отчетливее, не так ли? — Да, это так, — кивнул Владимир, внимательно прислушавшись к своим ощущениям. Он неплохо чувствовал силу Сергея и с амулетом, но сейчас действительно стало намного ярче и полнее. Но дело было даже не в силе. Отчего-то Владимиру очень живо представилось, как Мончинский со свойственным ему упрямством штурмовал библиотеку Академии. Не ради идеальных результатов экзамена. Не ради исследовательского любопытства. Не ради практического опыта. Исключительно ради его, Владимира, удовольствия. Это удивляло и обескураживало, заставляя искать хоть какой-то опоры в простом и привычном. — Однако мы, кажется, собирались заниматься составлением письма, когда проснемся. — В Пустошь письмо! — судорожно выдохнул Сергей, практически уверенный, что Владимир над ним попросту издевается. Но после все же немного стушевался, будто бы испугавшись резкости своих слов. — Дела ведь вполне могут немного подождать? — Действительно, — согласился Владимир, легко позволяя Сергею разделить с ним ответственность за это решение. Не то чтобы он действительно сомневался в том, что ответ окажется именно таким. Столь однозначное признание собственных намерений удивительным образом изменило все. Прикосновения уже не казались лишь немного более вызывающей вариацией ставшего для них давно привычным интеллектуального флирта. Сейчас они ощущались иначе — куда ярче и острее, потому что теперь каждое из них имело вполне определенную цель. Сергей толком не успел понять, в какой именно момент его пижама исчезла в неизвестном направлении. Он отчетливо помнил почти удушающий жар одежды, делавший каждое касание через ткань невыносимо недостаточным. Помнил, как Владимир, до этого момента вжимавший его в кровать всем весом своего тела, внезапно исчез. Помнил короткий миг, когда мимолетное присутствие его рук ощущалось будто везде и сразу. А затем Сергей просто обнаружил себя полностью обнаженным под изучающим взглядом Владимира, замершего на краю кровати и все еще полностью одетого. Он смотрел внимательно и без суеты, не то предвкушая вкус изысканно приправленного блюда, не то с трепетом созерцая высокое искусство. Сергей не смог бы определить, какая из этих двух версий вгоняла его в большее смущение. Кровь прилила к щекам. Мончинскому показалось, что еще несколько секунд, и его лицо имеет все шансы самовоспламениться. Этот пристальный взгляд Владимира невозможно было переносить, отчего-то он воспринимался куда откровеннее и неприличнее, чем любые, даже самые смелые прикосновения. Владимир пожирал его глазами. В самом буквальном смысле этого выражения. Сергей позволил себе зажмуриться, но это абсолютно не помогло, ведь даже в спасительной темноте под закрытыми веками он все еще отчетливо понимал, как именно Владимир разглядывает его в этот самый момент. Владимир не торопился. Острые зубы сомкнулись чуть выше тазовой кости. Достаточно сильно — так чтобы укус оказался ощутимым, но при этом осторожно — не до крови. Владимиру очень понравился тихий стон, все еще полный совершенно ненужного в эту минуту гордого самоконтроля, и он сразу же укусил еще раз, после жадно скользнув языком по оставшимся на коже следам собственных зубов. Сергей шумно задышал и судорожно вцепился в отброшенное в сторону одеяло. Сила становилась все гуще и тяжелее, так что вблизи разгоряченной кожи становилось почти невозможно дышать. Владимир поднял голову, позволив себе еще несколько мгновений чистого созерцания, а затем вернулся к неторопливому изучению распростертого под ним тела. Совсем рядом, отделенная от острых зубов лишь ненадежной преградой тонкой человеческой кожи, шумела в бедренной артерии кровь. Владимир знал, что стоит лишь немного сильнее сжать челюсти, и она польется прямо в горло неостановимым потоком яркой желанной силы. Совершенным в своей необузданной первобытной форме голодным огнем, который манил к себе, нашептывал, приглашая вонзить зубы и насытиться. Владимир знал без тени сомнения, что никогда не сделает этого. Он мог оставлять следы укусов, мог вслушиваться в пульсирующее течение крови, мог безжалостно дразнить собственную звериную суть, но он никогда бы не причинил Сергею настоящей боли. — Открой глаза, — голос Владимира показался ему самому оглушительным в звенящей тишине спальни, наполненной только редкими приглушенными стонами и шумным дыханием. Он видел много раз, как люди лишали себя большей части удовольствия из подсознательного страха разрушающей до основания остроты, предпочитая в своих ощущениях более безопасный, но пресный путь. Он был намерен не позволить Мончинскому поступить так же. Владимир был уверен — Сергей выдержит, даже если сейчас ему кажется иначе. Выдержит и, расколовшись на части, соберет себя вновь еще смелее и сильнее в своих желаниях. Поэтому Владимир повторил уже куда более строго и требовательно. — Открой глаза, Сергей. Я хочу, чтобы ты на меня смотрел. Мончинскому казалось, что если он сейчас послушается и действительно откроет глаза, то окончательно потеряет себя, однако ничего подобного не произошло. Вопреки ожиданиям, откровенность открывшейся его затуманенному взгляду сцены неспособна была еще что-то добавить к тому вязкому и жаркому сплетению чувств, которые уже успели без остатка затопить тело и разум. Граница, на которой стало "слишком", была пересечена так давно, что оборачиваться и тратить время на ее поиски представлялось Сергею очевидно бессмысленным занятием. Владимир, вальяжно расположившийся между его полусогнутых ног с плотоядной и полной абсолютно непристойного спокойствия усмешкой, все еще не отрывал от него глаз. Смотрел — жадно и открыто. Смотрел, как смотрят на свое. Но сейчас Сергей не почувствовал в себе способности хотя бы на секунду отвести взгляд или даже сделать полноценный вдох, лишь подавился воздухом, когда Владимир (будто бы одного этого голодного взгляда было мало) медленно облизнулся. Весь мир Сергея схлопнулся до хищных ледяных глаз и бешено грохочущего в висках пульса. До пальцев, сжавших светлые волосы мягко, но настойчиво. До жаркой глубины рта и умелого языка, не оставивших ни шанса на появление в голове хотя бы одной разумной мысли.

***

Мончинскому понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Оглушительная пустота в мыслях постепенно уступала место возвращающейся на свое законное место реальности. Дыхание понемногу становилось ровнее, мир перед глазами больше не расплывался яркими пятнами. Сила все еще бурлила в крови, но тоже постепенно затихала, больше не обжигая вены изнутри. Влажная от пота кожа вновь обрела способность ощущать прохладный воздух вокруг и подернутую хаотичными складками ткань простыни под его телом. Владимир обнаружился рядом. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и его вид был настолько собранным и невозмутимым, что Сергей легко мог бы поверить, что происходившее еще каких-нибудь несколько минут назад было лишь очередным горячим сновидением. Однако реальность выдавала себя мелкими незначительными на первый взгляд деталями. Чуть более растрепанными, чем обычно светлыми волосами и усмешкой, какой-то по-особенному легкой и даже содержащей в себе горделивый оттенок самодовольства. Все-таки доводить Сергея до состояния, когда он забывал, как дышать, и опасно балансировал на грани обморока от чрезмерной остроты восприятия, Владимиру очень понравилось. Сейчас же он был всецело поглощен тем, что продолжал откровенно и неприкрыто любоваться обнаженным телом Сергея. — Тебе обязательно так внимательно меня рассматривать? — тихо спросил Мончинский, поймав наконец взгляд Владимира. — Это действительно смущает. — Ты не находишь, что смущаться сейчас уже несколько поздно? — с легким ехидством ответил Владимир, мягко коснувшись пальцами его плеча. — Но отвечая на твой вопрос: да, обязательно. Я уже говорил, что мне нравится смотреть на тебя. К тому же несмотря на все твое смущение, ты ни разу не попросил меня прекратить. Мончинский выдохнул, пытаясь хоть немного призвать к порядку собственные чувства. Щеки пылали от столь концентрированного внимания, которое Сергею пока не удавалось перестать считать совершенно неприличным. Смущение то отступало, давая краткую передышку, то снова накрывало волнами с головой, заставляя искренне желать только замотаться в одеяло, а то и вовсе стыдливо сбежать за границы постели. Однако Сергей не позволил себе поддаться этому дурацкому импульсу, прекрасно понимая, что Владимир не развлекается из сомнительного садистского любопытства и не желает поиздеваться над его чувствительностью или неопытностью. Чем ярче были его эмоции, тем лучше Владимир ощущал силу, и это было его частью удовольствия, которую Сергей не вправе был пытаться забрать, даже если столь бескомпромиссная открытость и казалась ему пока почти оглушающей. — А ты бы действительно прекратил? Если бы я попросил тебя об этом, — уточнил Сергей на всякий случай, скорее спокойствия ради, чем в самом деле собираясь прятаться от столь откровенного внимания. — Конечно. Одного твоего слова было бы достаточно, — взгляд Владимира на мгновение стал абсолютно серьезным, а после в нем снова заплясали довольные искры. — Но я знаю, что ты не попросишь меня перестать смотреть на тебя вот так. Потому что тебя смущает вовсе не мой взгляд, а то, насколько тебе самому на самом деле нравится быть объектом столь пристального и жадного внимания. Вот теперь Сергей почувствовал себя по-настоящему ловко пойманным в самую надежную из ловушек. Не Владимиром даже, а собственной неспособностью спорить с однажды зафиксированной в мыслях очевидной истиной. — Ладно, да, это так, — признал он, пытаясь хоть как-то освоиться с этой определенно новой и непривычной правдой о себе. — И как ты только умудряешься иногда понимать меня лучше меня самого? — Просто иногда со стороны действительно виднее, — пожал плечами Владимир. Сергей кивнул и потянулся ближе, втягивая его в неторопливый и вдумчивый поцелуй. На губах и языке остался легкий солоноватый привкус, и мысль о том, что было этому причиной, накрыла еще одной волной смущения. Сергея это, впрочем, не остановило.

***

— Тебе не кажется, что представляться агентами внутренней разведки — это уже как-то немного слишком? — в голосе Сергея сквозила легкая нервозность, ощущение которой лишь усиливалось тем, что он расхаживал по кабинету, словно бы пытаясь догнать и поймать верное решение. — Мне кажется, что это отличная идея. Которая, кстати, пришла именно в твою голову, — уверенно ответил Владимир, осматривая другие варианты, записанные на разложенных перед ним на столе листах бумаги. Некоторые из них тоже были весьма неплохи, но предложенная Мончинским идея казалась Владимиру неограненным алмазом. Причин внезапных сомнений он не понимал, но отчетливо чувствовал, как изменился фон силы Сергея. Когда они только приступили к планированию после неторопливого сытного завтрака, необходимость Мончинского мыслить в непрерывном движении по комнате полностью согласовывалась с ярким, почти буйным потоком силы, переполняющим тело и не позволяющем усидеть на месте. Сейчас же, стоило Владимиру всерьез задуматься над идеей, которая, как он теперь понимал, была сказана едва ли не в шутку, сила принялась неуверенно подрагивать и предпринимать попытки стыдливо спрятаться у Сергея за спиной. — Ты сказал, что мы просто думаем вслух, я не считал, что ты можешь воспринять это предложение всерьез, — признался Сергей, подойдя ближе к письменному столу. — Что именно тебя так беспокоит? — задумчиво спросил Владимир. Ему показалось важным докопаться до сути сомнений Сергея раньше, чем они продолжат. — Не знаю, повышение ставок, наверное. Буквально вчера мы притворялись, что мы "из Управления", сегодня — внутренней разведкой, — по губам Сергея скользнула кривая усмешка, в глазах на мгновение блеснул огонь. — Что дальше, Владимир, представишься Императорским Дивом? Владимир мог бы, наверное, возмущенно фыркнуть или закатить глаза, но без труда угадывал в этой почти наглой провокации явный оттенок бравады. — Если это окажется удобным и будет соответствовать моим целям, то почему бы и нет, — он пожал плечами и осторожно накрыл пальцами руки Сергея, которыми тот опирался на покрытую толстым стеклом поверхность рабочего стола. — Мне кажется, что ты неверно понимаешь, зачем нам вообще нужна легенда в этом письме. Ее смысл не в том, чтобы быть скромной и как можно менее провокационной. Хорошая легенда должна соответствовать двум основным критериям: во-первых, ее тщательная проверка должна быть максимально сложной, а во-вторых, она должна подтверждать сама себя. И твоя идея с внутренней разведкой этим критериям полностью соответствует. Ни у одного сотрудника Управления, тем более у дива, нет доступа к спискам агентов внутренней разведки, такая информация тщательно охраняется. Кроме того, внутренняя разведка не станет отвечать рядовому диву на любые его запросы. А еще эта легенда отлично объясняет любые странности. Почему нельзя сообщать о расследовании хозяину или главному диву московского Управления? Потому что предоставленная внутренней разведкой информация полностью засекречена и принимать решение о доступе к ней других — не в полномочиях Феофана. Почему мы передали информацию таким странным способом? Потому что наши личности не должны быть раскрыты. По этой же причине я — див, случайно получивший информацию о коррупции в Управлении в ходе другого секретного расследования, не могу свидетельствовать в суде. Идеально. — Ладно, это и правда звучит довольно убедительно, если смотреть с такой стороны, — Сергей вздохнул, но его сила и не подумала успокоиться. — Наверное, мне бы все равно было спокойнее, если бы мы воспользовались одной из твоих идей. Владимир нахмурился, пытаясь понять истинную причину этой внезапной неуверенности. Сергей смотрел так, будто бы все еще пытался уловить в его словах какой-то дополнительный подтекст, хотя данное объяснение и казалось Владимиру исчерпывающим. Что ж, значит разгадка крылась вовсе не в чем-то разумном. — Подойди сюда, пожалуйста, — негромко попросил Владимир и, дождавшись, когда Сергей обойдет стол, осторожным, но настойчивым движением руки усадил его на подлокотник своего кресла. Секунда ушла на то, чтобы поймать немного лукавой улыбкой направленный на него сверху вниз непонимающий взгляд. Затем Владимир сделался очень серьезным. — Я хочу, чтобы ты сейчас понял кое-что очень важное: я подхватил твою идею с внутренней разведкой не для того, чтобы сделать тебе приятно. И уж тем более не потому что сегодняшнее утро что-то между нами изменило. Я слишком тебя уважаю, чтобы снисходительно замалчивать твои промахи. А еще я слишком уважаю себя, чтобы становиться необъективным из-за чувств. Если бы твоя идея была глупостью, я бы посмеялся над ней. Если бы она была слишком опасной, я бы запретил тебе даже думать об этом. То, что мы сейчас всерьез обсуждаем этот вариант — знак качества твоего ума, а не мера моей к тебе привязанности. Сергей выслушал его. Внимательно и будто бы даже затаив дыхание. Ловя каждое его слово так, будто бы отчаянно нуждался в том, чтобы его услышать. Он ничего не ответил, только кивнул и склонился ближе, чтобы оставить легкий поцелуй у виска. Владимиру и не нужно было слышать какой-то ответ, потому что сила наконец перестала трепетать, как пламя свечи на ветру, и обрела прежнюю стабильность. Какое-то время Сергей внимательно следил за тем, как Владимир выводил идеальным почерком слова на бумаге, то и дело перечеркивая уже написанное и поправляя формулировки на более органичные и емкие. Спустя несколько минут Сергей все же принес себе стул, располагаясь рядом уже нормально. Было что-то особенно романтичное в том, чтобы наблюдать за каждым движением его руки с подлокотника кресла, однако по-настоящему сосредоточиться на деле в таком положении было трудно, да и сидеть так было не слишком удобно. Владимир только повернул голову, пронаблюдав за этим перемещением, удовлетворенно кивнул и вновь склонился над черновиком письма. — Итак, мы напишем ему, что видели упоминания о нем, как о надежном и исполнительном диве в отчетах на высочайшее имя, и поэтому решили, что именно он из всего московского Управления достоин нашего доверия в этом расследовании, — Владимир окинул взглядом заметки, составленные по этой части письма. Баланс тут был особенно важен. Не слишком много, но и не слишком мало. — Думаю, что этого будет вполне достаточно, чтобы Феофан заглотил нашу наживку. Осталось только решить один важный вопрос. "Ты" или все-таки "вы"? — "Ты", — решительно ответил Сергей, почти не задумываясь. — Никогда не слышал, чтобы хоть кто-то из взрослых колдунов обращался к диву на "вы". Так просто не принято. Разве что студенты Академии к дивам-наставникам. Да, настоящие мы точно написали бы ему "вы" в знак уважения, но опытный агент разведки наверняка увидел бы в Феофане не личность с потенциалом критического мышления, а лишь совершенный инструмент системы. Или ты думаешь иначе? — Нет, ты прав, это абсолютно оправдано, — Владимир покачал головой. Так или иначе, Сергей знал привычки современных колдунов куда лучше, потому что жил среди них и наблюдал за ними каждый день. — Хотя, возможно, я сам написал бы "вы", и это стало бы ошибкой. Я слишком привык быть частью цивилизованного общества. Слова Владимира отозвались в разуме Сергея очень двойственно и противоречиво. Приятной гордостью, потому что его знания оказались полезными, и противной горечью, потому что все это было чертовски несправедливо. Сергей вздохнул, Владимир покосился на него, но тот лишь покачал головой. Мир был таким, каков он есть. Сергею следовало перестать так много рефлексировать по поводу каждой незначительной мелочи, пока это не утащило его в топкое болото уныния. — Меня беспокоит, что мы ничего не сможем узнать о результатах расследования Феофана. Разве что из газет, — задумчиво произнес Сергей, когда все детали, которыми они посчитали нужным поделиться с Феофаном, были в подробностях изложены на бумаге. — Плохо, что мы никак не можем обмениваться с ним информацией, не выдав себя. Мы же не можем просто оставить обратный адрес, ведь так? — Не можем, — кивнул Владимир. Он недолго созерцал исписанный лист, а потом на его губах появилась торжествующая усмешка. — Но мы можем сделать кое-что получше. "P.S. Если в ходе расследования возникнет острая необходимость в нашем содействии и обмене полученной информацией, зайди в цветочную лавку "Императорский букет", представься по уставу и спроси хозяйку, не оставляли ли на твое имя одну белую розу. Мы сами найдем способ связаться с тобой". — Почему именно белая роза? — с любопытством спросил Сергей. — Как символ чистоты наших намерений? — Это трактовка из языка цветов? На самом деле, тут все гораздо проще и древнее. Белая роза была символом тайны и секретности еще с античных времен. В Древней Греции белую розу вешали над столом во время пиров или совещаний, и это означало, что все сказанное не должно покинуть пределов комнаты. Понятно, что в современности никто уже обычно не использует непосредственно цветок для демонстрации своих намерений, однако это выражение — sub rosa или "под розой" — осталось во многих странах синонимом полной конфиденциальности. К тому же белая роза и в более поздние времена использовалась в символике тайных обществ и в геральдике, всегда так или иначе обозначая скрытое от чужих глаз знание и необходимость молчать, — Владимир немного подумал, а потом все же решил договорить до конца, раскрывая истинную суть своего замысла. Ему нравилось, когда Сергея удавалось заинтриговать, бессовестно дразня его любопытство, но он не собирался оставлять между ними какие-либо секреты. — На самом деле конкретный цветок именно в данном случае значения не имеет. Мне известно, что хозяйка этой цветочной лавки до смерти боится дивов. И если Феофан ей представится, она не только не отдаст ему какой-либо цветок, но и устроит скандал, который наверняка услышит один из моих осведомителей. Он днем выпрашивает деньги как раз рядом с этой цветочной лавкой. Так что я мог бы с тем же успехом выбрать любой другой цветок, белая роза просто показалась мне... символичной деталью. — А ты действительно любишь символичные детали, — понимающе кивнул Сергей, искренне восхищенный тем, как ловко Владимир умудрился даже предубеждения хозяйки цветочной лавки вывернуть себе на пользу. — Думаю, что это единственная по-настоящему близкая мне форма творчества, — признался Владимир, расслабленно откинувшись на спинку кресла. — Если существует возможность внести в план нечто изысканное и остроумное без вреда для него, то почему бы и нет. Они внимательно изучили получившийся текст письма еще раз и даже подправили пару формулировок на более осторожные. — Теперь мне нужно начисто переписать то, что получилось, да? — предложил Сергей, подтягивая черновик ближе к себе. — Раз уж мы решили, что я буду изображать колдуна из внутренней разведки, див которого сожрал Фармацевта во время расследования, позволь мне играть мою роль до конца. Большого практического смысла в этом Владимир не видел, но все же протянул Мончинскому ручку и чистый лист бумаги. В конце концов, им обоим по-настоящему нравилось делать что-то вместе, и Владимир не собирался останавливать Сергея в его желании делить между собой все составляющие этого дела с тем же удовольствием, с которым они делили еду, время и постель.