Самый большой секрет

Обычно дивам были не слишком интересны междоусобные распри колдунов, которые их совершенно не касались, но вступление в должность нового главы московского Управления его сиятельства графа Шишкина было событием слишком экстраординарным, чтобы его возможно было не заметить. Феофан отчетливо помнил, как в начале октября, когда ночи стали холоднее, ему, как и всем дивам в общежитии, выдали по новому одеялу, хотя старые еще были вполне пригодны для того, чтобы укрываться ими во время сна. Новое одеяло было пушистым и теплым, совсем непохожим на старое — тонкое и несколько раз заштопанное в углах, где материал успел износиться. Оно пахло свежими гусиными перьями и тихо хрустело, когда Феофан заворачивался в него, подкладывая руку под голову. Его тогдашний хозяин, опытный старший следователь, спросил у Феофана, радуется ли он, что деньги на эти новые одеяла были украдены у каждого колдуна в московском Управлении. Феофан ответил ему, что главный див не допустил бы кражи главой Управления чего бы то ни было и немедленно сожрал бы его. Хозяин почему-то только сильнее разозлился и больно ударил его щитом, заставив рухнуть на колени и заявив, что мнения Феофана никто не спрашивал. Несколькими неделями позже его сиятельство граф Шишкин остановил Феофана в коридоре Управления и спросил у него, достаточно ли тепло ему спать под новым одеялом. Феофан искренне этого не понимал, однако кроме этого нового главу московского Управления почему-то очень интересовало, до скольки градусов опускалась температура в общежитии дивов зимой. Феофан проявил некоторую дерзость, позволив себе напомнить его сиятельству, что дивы, в отличие от людей, не могут пострадать от холода или заболеть. Однако, когда колдун строго приказал ему отвечать, глядя прямо в глаза, Феофан вынужден был признать, что в середине зимы температура в общежитии часто опускалась ниже десяти градусов тепла, поддерживаемая лишь протопкой подвального этажа углем дважды в день, и это доставляло определенный дискомфорт. Дивам нравилось тепло и не нравился холод, хотя никакие московские морозы не могли сравниться с холодом Пустоши. Разговор этот, хоть и казался Феофану бессмысленным любопытством нового начальника, имел долгоиграющие последствия. В следующий месяц в общежитии было неспокойно. Слышался лязг разрезаемых старых труб, изъеденных временем, противно пахло сваркой, свежей краской и герметиком. Все дивы Управления в свободные часы были привлечены к строительным работам. Феофан не понимал, для чего заменять одни трубы на другие и тратить на это силы и время. А потом в душевых на первом этаже общежития появилась не еле теплая, а по-настоящему горячая вода. Она все еще забирала силы во время мытья, но чувствовать как она стекала по коже было даже почти приятно. Феофан, однако, все еще не понимал, для чего нужна та громадная сеть труб, которая теперь шла через все здание, причудливо извиваясь по стенам. Неужели горячая вода не могла добраться до душевых каким-то более простым способом? Он понял это позже, когда ударили первые ночные заморозки, но воздух внутри секций остался теплым, особенно если как следует завернуться в одеяло. В один из дней Феофан услышал краем уха как молодые младшие следователи обсуждали между собой нововведения его сиятельства в общежитии. Теперь он знал, что причудливая система труб называлась "центральное отопление". Колдуны с какой-то особой гордостью упоминали о том, что такая же разводка труб через коридоры уже была внедрена в общежитиях дивов в Омске и Петербурге и была специально спроектирована таким образом, чтобы дивы не чувствовали постоянное присутствие большого количества проточной воды непосредственно рядом с собой. Последствия этого самого "центрального отопления" оказались довольно неожиданными. Феофан так и не разобрался, какая именно была связь между новыми трубами в общежитии дивов и недовольными колдунами Управления, однако на протяжении следующих двух недель его хозяин просто приходил на службу и не брался ни за какие дела, целыми днями сидя в кабинете, как и еще примерно половина следователей Управления. Они называли то, что делали "забастовкой", Феофану же казалось странным придумывать какое-то новое название для вопиющего нарушения служебных инструкций. Так или иначе в один из дней забастовка закончилась. Его хозяин и другие колдуны вновь приступили к работе, как им и полагалось. Горячая вода в общежитии никуда не исчезла. Новое теплое одеяло тоже осталось на месте. Феофан же понял, что новый глава московского Управления его сиятельство граф Шишкин — очень хороший колдун, раз сумел призвать к порядку не только дивов, но и других колдунов.

***

Феофан очень гордился тем, что для особо секретного расследования в московском Управлении выбрали именно его. Не кого-то из колдунов — им не следовало доверять, и даже не Родиона — главного дива московского Управления. Его, Феофана, даже несмотря на то, что теперь его хозяином был бестолковый колдун-новичок, неспособный с первого раза верно заполнить необходимую документацию. Так что к порученному ему колдуном из внутренней разведки делу Феофан отнесся с особым рвением. Рвение это только больше подпитывалось желанием, уже его личным, помочь его сиятельству графу Шишкину изгнать ту гниль, что по нелепой случайности посмела заползти в московское Управление, которое должно было стать образцом для Управлений в других городах по всей Российской империи. Колдун из внутренней разведки не дал ему много деталей. У Феофана не было ни имен подозреваемых, ни даже конкретных доказательств зреющего внутри Управления заговора. Но раз заговор был, должны были обнаружиться и свидетельства. Если Феофан и успел усвоить что-то за время своей службы в Управлении, так это то, что идеальных преступлений не бывает. Свидетельства оставались всегда. Узнаваемыми следами ботинок на грязной обочине дороги. Отпечатками пальцев на ручке двери. Чернилами. Запахами. Воспоминаниями случайных прохожих.

***

Мончинский согревался горячим чаем после почти целого дня, проведенного на морозном воздухе, и металлические звуки, с которыми очередной кухонный нож в руках Владимира проезжался по точильному камню, этому вовсе не мешали. С точки зрения Сергея тренировка совместных полетов прошла очень даже неплохо для первого раза, хоть ни одна попытка удержаться в воздухе дольше пары минут и не увенчалась успехом. Мончинский вовсе не обижался, каждый раз неизбежно соскальзывая со спины Владимира в мягкий снег. На самом деле сама возможность учиться полетам вместе с Владимиром пока отзывалась в Сергее таким трепетным восторгом, что даже не самые впечатляющие результаты его не способны были расстроить. Нужно было время, чтобы они научились понимать и чувствовать друг друга. Возможно, много времени. Как ни странно, Сергей в этот раз готов был стать терпеливым, хотя обычно именно он был тем, кто бесился, когда что-то не выходило с первого раза. В этот раз, очевидно, бесился Владимир. По-своему, конечно. Движения его оставались такими же вынужденно-медленными и плавными, Владимир не рычал на Сергея и не предпринимал попыток все прекратить. Просто химера тихо вздыхала, в очередной раз приземляясь на землю и складывая крылья, недовольно раскидывала когтистой лапой снег и несколько раз плевалась льдом в ни в чем не повинные деревья. Гладить себя, впрочем, Владимир позволял более чем охотно, ластился к рукам, доверчиво подставляя шею и позволяя почесать за ухом. Это давало Сергею кристально ясное понимание, что бесился Владимир не на него, а на ситуацию в целом. Теперь же, когда они вернулись домой, Владимир выглядел скорее напряженным. С ножами и точильным камнем он возился уже минут двадцать. С точки зрения Сергея ножи и так были вполне острыми, но говорить что-то по этому поводу он не собирался, потому что создавалось ощущение, что Владимира избранное им занятие успокаивало. Быть может, кому-то все это показалось бы по-демонически опасным или зловещим, но Сергей не видел особенной разницы между желанием Владимира срочно переточить все ножи на кухне и тем, как его мама в особенно неспокойном настроении принималась перемывать весь дом. У каждого были свои способы справляться с тревожностью. Узнать, что именно грызло сейчас разум Владимира изнутри, хотелось, однако Сергей понимал, что лезть к нему с расспросами сейчас было не лучшей идеей. Они были рядом. У Владимира была возможность обсудить с Сергеем все, что угодно, и он об этом знал. Если Владимир не высказывал своих мыслей вслух, предпочитая пока звучание стали, значит у него были на то причины. И Сергей не собирался встревать в его раздумья со своим дурацким "Ты в порядке?". Прошло еще несколько минут, и Владимир закончил с последним из ножей, убирая их на место и поднимаясь на ноги. Сергей проводил его взглядом, но никак комментировать происходящее не стал. — Я пойду еще почищу револьвер, — тихо предупредил Владимир, потому что теперь оглушительная тишина казалась, парадоксально, слишком беззвучной. — Хорошо, — кивнул Сергей, а потом все же решился уточнить. — Тебя это успокаивает? Забота о металле. — Да, — признал Владимир. Забота о металле. Странное определение, но оно оказалось удивительно подходящим. Владимиру нравилось прикасаться к металлу, если это, конечно, было не серебро. Было что-то неуловимо родное в его прочности и полезности. Сталь ощущалась правильно. Надежно. Как раз то, недостаток чего он ощущал в себе сейчас. — Мне нравится держать в порядке свои инструменты, неважно, кухонные ножи это или оружие. К тому же меня успокаивает сам процесс. Это легкий способ привести мысли в порядок. Подумать действительно было о чем. Владимир сам толком не понимал, почему его настроение после тренировки было столь пасмурным. Они ведь оба знали, на что шли. Но до сих пор между ними все получалось так естественно, что привыкнуть к этой легкости оказалось удивительно просто. Они не имели привычки мешать друг другу в быту чуть ли не с самого начала, даже когда еще толком друг друга не знали. Никаких случайных столкновений, никаких внезапных из ниоткуда взявшихся конфликтов. Они будто чувствовали на каком-то правильном интуитивном уровне. Владимир помнил, как они поначалу спотыкались друг об друга при первой попытке потанцевать вместе, но едва Сергей усвоил общий принцип, стало легко, будто бы они могли читать друг друга по малейшим движениям тел. Квинтэссенцией этого ощущения стала их близость, все еще шокировавшая отчаянной новизной по крайней мере одного из них, но неизменно приятная для них обоих. В конце концов, разве не являлся секс по своей сути чистой формой немедленного узнавания импульсов и желаний одного тела другим телом и естественного, как дыхание, ответа на на них? Наверное было очень самонадеянно считать, что легкость, с которой им удавалось понимать друг друга на земле, поможет им так же точно взаимодействовать и в небе. Но первый же взмах крыльев породил неопределенность, справиться с которой им так и не удалось. Владимир понимал, что дело здесь было не в Сергее. Тот делал все, что от него зависело, но человеческое тело не могло почувствовать едва заметный крен корпуса или просчитать малейшие изменения в скорости. Владимир же чувствовал себя грубым, огромным и неповоротливым, потому что тело химеры слишком сильно отличалось от человеческого. Поднимаясь в воздух, он почти не чувствовал Сергея на своей спине. Он напряженно вслушивался в каждое едва заметное изменение центра тяжести своего всадника, но этого было недостаточно, чтобы почувствовать потерю им равновесия и подстроиться до того, как Сергей полетит в снег. Владимир продолжал твердить себе, что им обоим нужно научиться прислушиваться друг к другу еще внимательнее. Он ведь предупреждал Сергея, что будет непросто, стоило и самому себе это повторить. Разве до сих пор извилистые тропы жизни пугали их по-настоящему хотя бы раз? Но где-то глубоко в его разуме звенела противным ультразвуком мысль о том, что на их невероятно сложный вопрос существовал очень простой ответ. Кроме того, ответ этот наверняка знали они оба, просто ни один из них не решался произнести его вслух. Владимир по крайней мере был уверен, что Сергей скорее еще сотню раз упадет в снег, чем предложит ему что-то подобное. Но от этой уверенности становилось даже хуже. Насколько сильно он доверял Сергею? Мог ли он доверить ему гораздо больше, чем свою жизнь? Владимиру не нравились эти вопросы. Еще больше ему не нравилось, что он не был уверен в своих ответах. Владимир замер, только сейчас обнаружив в своих руках полностью почищенный и тщательно смазанный револьвер. Ему не было нужды сосредотачиваться на простых, давно заученных до автоматизма движениях, он мог позволить себе погрузиться в мысли так глубоко, что даже не заметил, как дело уже было сделано. В прошлый раз Владимир стрелял из этого револьвера в роковую ночь охоты на Фармацевта. Тогда, в алатыре, у него не было другого выбора, кроме как довериться Сергею. И Сергей более чем оправдал это доверие. Так имел ли право Владимир сейчас испытывать какие-либо сомнения? Ответить ему не позволил металлический запах крови, мгновенно заполнивший все мысли. Через секунду Владимир застыл на пороге кухни, обеспокоенно рассматривая Сергея. Тот методично смывал кровь с ножа и порезанного пальца. На столешнице обнаружились почти успешно порезанные сыр, белый хлеб и зелень. — Ты сильно порезался? — спросил Владимир, не отрывая своего взгляда от блестящего холодной сталью ножа и капель крови, стремительно исчезающих в раковине под потоком воды. — А, ты уже тут, — Сергей улыбнулся, поворачивая голову. — Я решил сделать нам бутерброды, но мне определенно стоило учесть, что ножи стали гораздо острее, чем я привык. Но ерунда, это просто небольшая царапина. — Я почувствовал твою кровь и решил проверить. — Я надеялся, что ты не учуешь, — признался Сергей. — Мне казалось, я смыл кровь достаточно быстро, а оружейное масло имеет довольно сильный запах. — То, как я чувствую кровь, это не совсем обычное обоняние. Это работает немного не так, — Владимир покачал головой. — Иначе как бы дивы чувствовали кровь в Пустоши или находили раненого хозяина за много километров? — В любом случае, прости, я не хотел... отвлекать тебя, — Сергей выглядел смущенным. Не напуганным, хотя как будто бы испугаться все же стоило. — Как видишь, со мной все в полном порядке, ты можешь вернуться к револьверу. — Я уже закончил, — Владимир подошел ближе и осторожно взял руку Сергея в свою, осматривая порез. — Нужно обработать. Порезы на сгибе пальцев всегда заживают медленнее всего. Сергей не мог отделаться от ощущения, что Владимир сейчас поступал с ним точно так же, как с ножами и револьвером. Просто теперь он переключил свое внимание с исправления мелких несовершенств попавшихся под руку металлических предметов на его, Сергея, поврежденную конечность. — В прошлый раз, когда мы вот так сидели, я заляпал кровью весь твой стол, — вспомнил Мончинский, когда Владимир осторожно закрепил бинт поверх густого слоя торжественно врученной ему Сергеем чародейской мази. Это была какая-то собственная Женина рецептура, и Сергей вроде как обещал ей предоставить обратную связь по поводу ее свойств. — Меня поражает, насколько совершенен твой контроль над собой. — Поверь мне, в тот раз мой контроль был далек от совершенства, — Владимир невесело усмехнулся. Быть может, ему стоило опасаться таких откровенных признаний. Однако почти болезненная, до содранной кожи обнаженная честность доставляла ему самому странное удовольствие. — Да, я сдержался, пока зашивал тебя, хотя это было непросто, но потом, когда я ушел отмываться от твоей крови... в тот раз я почти сорвался. — Я догадался, что ты пробовал тогда мою кровь, — Сергей посмотрел на свою забинтованную руку. Было неудобно. И обидно, что бутерброды он так и не успел доделать. — Иначе как бы ты узнал ее запах, когда бросился спасать меня. Это было очевидно, стоило только об этом задуматься. Мончинский немного помолчал, а потом взглянул на Владимира с какой-то особенной неуверенностью, будто бы боялся не то задать вопрос, не то услышать на него честный ответ. — Тебе понравилось? — Что? — Владимир непонимающе уставился на него в ответ. Он ожидал чего угодно, но абсолютно точно не подобного вопроса. — Моя кровь, — уточнил Сергей уже немного настойчивее. — Когда ты попробовал мою кровь, тебе понравилось? — Если не учитывать, насколько сильно я презирал себя за то, что поддался искушению, — задумчиво ответил Владимир. — Да, мне понравилось чувствовать вкус твоей крови. Это биологическая данность моего вида, Сергей, и я не могу избавиться от нее полностью. Я всегда буду хотеть твою кровь, память о ее вкусе всегда будет будоражить мое воображение, но я не причиню тебе вреда, обещаю. Сергей кивнул, почувствовав легкий укол смущения от того, насколько ярким и чувственным было это признание Владимира в собственной жажде. Теперь он знал больше о том, что происходило тогда в закрытой ванной, пока он приходил в себя после наложения швов. Просто кровь, ничего такого. Вполне естественно для дива. И все же картина, которую дорисовал его разум, была совершенно непристойной. В каком-то особенном, нечеловеческом ключе. Быть может, это было лишь галлюцинацией не в меру бурного воображения, но Сергей был почти уверен, что не ошибался. Ему определенно следовало обдумать это позже.

***

За помощью к колдуну из внутренней разведки все же пришлось обратиться. Обнаружить в отчетах за прошлый год свидетельства заговора внутри Управления было нетрудно. Резкий спад в раскрываемости, вызванный забастовкой в середине ноября, Феофана не удивил, но вот дальше в отчетах начинало происходить что-то странное. Раскрываемость мелких дел существенно возросла относительно сходных показателей в прошлом году, однако из трех крупных дел, раскрытых в декабре, прямо перед передачей их в суд исчезли ключевые улики. Еще в одном главный подозреваемый из-за бюрократической ошибки был отпущен из камеры предварительного заключения, после чего исчез в неизвестном направлении. Вот только от этих свидетельств не было особого проку, потому что Феофану это не давало ни подозреваемых, ни неопровержимых доказательств. Феофан едва не подумал, что провалил задание, когда продавщица в указанном в письме цветочном магазине выставила его вон с криками. Два дня он ходил сам не свой, а потом на выходе из Управления его окликнул почтальон, вручивший ему еще одно письмо. Феофана немного удивило, что чернилам, пропитавшим бумагу, явно было несколько дней, и только цифры, обозначавшие дату, были вписаны, судя по запаху, всего несколько часов назад. Почерк в письме, впрочем, был тот же, что и в прошлый раз, поэтому Феофан не придал этой странности большого значения. Колдун из внутренней разведки приказал ему явиться в определенное кафе, и Феофан подсознательно ожидал, что и встретившая его на входе молодая официантка тоже поднимет крик, едва узнав, что он див. Однако вместо этого она проводила Феофана за заранее забронированный столик в дальней от входа части зала и принесла ему много вкусной еды и какой-то фантастически сладкий напиток в высоком стакане. Феофан был так увлечен внезапным изобилием вкусов и запахов, что не заметил, как колдун, которого он ждал, занял столик, находящийся у него за спиной. Он успел заметить только, что на колдуне было черное пальто, а его волосы были светлыми. Силы Феофан не почувствовал, но это было вполне закономерно. Наверняка колдун носил для маскировки амулет, блокирующий его силу. — Не оборачивайся, — в голосе слышалась железная уверенность. — И расскажи мне, что тебе удалось узнать. Феофан отчитался. Информации было немного, однако колдун все равно похвалил его за тщательно проделанную работу. — Тебе нужен совет, что тебе делать дальше, потому что ты зашел в тупик, не так ли? — спросил он, и Феофан удивился. Совет. Не распоряжение, не приказ. Впрочем, Феофан вовсе не был удивлен, что колдун, решивший поощрить его за проделанную работу таким количеством вкусной еды, придерживался примерно тех же взглядов относительно дивов, что и его сиятельство граф Шишкин. — Да. Невозможно раскрыть дело, когда нет подозреваемых, — ответил Феофан. — Все эти дела вели разные следователи. — Ты молодец, что нашел эти несоответствия в бумагах, Феофан, — похвалил его еще раз колдун. — Однако раз тебе не удалось таким образом вычислить конкретных подозреваемых, стоит зайти с другой стороны. Понаблюдай, кто из следователей Управления ведет себя подозрительно и проявляет признаки тревоги. Те, кто плетет заговоры, обычно очень боятся быть обнаруженными, и, как правило, именно этот страх и выдает их с головой. — А если мне не удастся обнаружить такого следователя? – уточнил на всякий случай Феофан. Ему не хотелось лишний раз отвлекать колдуна от его собственной, наверняка очень важной работы. — В таком случае, брось в воду камень и посмотри, какие от него пойдут круги, — туманно ответил колдун, но, подумав, решил объяснить. — Если никто в Управлении не покажется тебе подозрительным, сделай свое расследование немного более заметным. Оставь бумажный след. Слишком прямо задай вопрос. И посмотри, кто занервничает в этом случае. Если ты узнаешь что-то стоящее или тебе вновь понадобится моя помощь, ты знаешь, как со мной связаться. Феофан знал. Ему совсем не понравилась та женщина в цветочном магазине, но разве он мог сказать колдуну, который и так помогал ему, что ему что-то не нравится в предложенном плане? Тем более, что его советы были поистине бесценны. Колдун благодушно позволил Феофану доесть оставшуюся на тарелках еду. Однако когда Феофан поднялся со своего места, чтобы уйти, никакого колдуна за столиком позади него уже не было, хотя выход из кафе был в другой стороне. — Не расскажешь, с каких пор у тебя появились контакты среди государственных дивов, Владимир? — официантка заправила за ухо прядь светлых волос и открыла своим ключом дверь служебного выхода, выпуская Владимира во двор. — Знаешь, я все еще надеюсь однажды доучиться и стать настоящей актрисой, но я никак не ожидала, что вживую поучаствую в самой стереотипной сцене из нуарного детектива, какую только можно себе вообразить. — Не расскажу. Меньше знаешь, крепче спишь. И меньше сможешь сказать в суде, если вдруг что, — Владимир усмехнулся. Девушка была болтлива, но, в отличие от многих, никогда не пыталась делать ему какие-либо намеки на отношения. — Но у меня есть для тебя кое-что получше информации о моих делах, знать которую тебе вовсе необязательно. Небольшой взнос на возобновление твоей учебы. — С тобой как всегда приятно иметь дело, Владимир, — официантка спрятала конверт в карман передника и с притворной строгостью нахмурила брови. — Все, раз не хочешь ничего рассказывать, иди, куда шел. Мне работать надо.

***

Сергея явно терзало что-то такое, о чем он не решался Владимиру сказать. Его сила то замирала в нерешительности, то наоборот становилась плотной и уверенной, будто бы готовясь рвануться вперед. Однако рывка не происходило. Владимир был почти уверен, что большая часть его рассказа про их с Феофаном встречу прошла мимо Сергея, потому что даже ему самому это нервное состояние доставляло значительные неудобства. — Ты меня не слушаешь, — без всякого намека на обиду констатировал Владимир, а потом подошел к Сергею, опирающемуся бедрами на край его рабочего стола. Кажется, внезапная близость чужого тела вывела его из того странного задумчивого оцепенения, что становилось все более глубоким последние полчаса. Сергей поднял взгляд. Его щеки тронул едва заметный румянец. — Тебя что-то тревожит, я это чувствую. Расскажи мне, что случилось. — Прости, я... отвлекся, — Сергей вздохнул. Он и правда не слушал, хотя то, о чем говорил Владимир, было по-настоящему важно для них обоих. Но непослушные мысли были заняты вопросом куда более острым и личным. Вопросом, задать который Сергей никак не мог решиться. — Владимир, ты хочешь моей крови? Сергей мысленно отвесил себе подзатыльник за то, как по-идиотски прямо прозвучал этот вопрос в оглушающей тишине кабинета. Да уж, определенно стоило провести целую неделю, выдумывая и сразу же отметая различные варианты чувственных признаний и пытаясь понять, как следует сформулировать свое предложение, чтобы Владимир увидел в нем широкий романтический жест, а не личное оскорбление. Но отступать было поздно, даже если от нелепости собственных слов становилось почти дурно. Вдох. Выдох. Сергей поднял взгляд. Владимир смотрел прямо на него, и в глазах его читалось абсолютное непонимание. Молодец, Серёжа, просто потрясающе, так держать. Мончинский тряхнул головой, словно бы это могло привести мысли в порядок. Это определенно не помогло, потому что градус неловкости давно превысил все удобоваримые пределы. — Я имею в виду, что если тебе этого хочется, я могу дать тебе немного своей крови. Мне бы хотелось сделать это для твоего удовольствия, — добавил Сергей, надеясь, что это дурацкое пояснение спасет ситуацию. Быть может, он зря отмел как совершенно нелепый и неподходящий вариант, в котором предложение собственных вен сопровождалось романтическим вечером в окружении горящих свечей. Не так уж он был и плох, если заранее знать, с чем сравнивать. — Я бы тебя никогда о таком не попросил, — тихо ответил Владимир. Внутри него смешивались в явно неверных пропорциях непонимание, тревога и что-то еще, обжигающе горячее и не имеющее пока правильного имени. — Я знаю. Поэтому тебе не нужно меня просить, я предлагаю сам, — голос Сергея стал увереннее и обрел даже некоторое подобие твердости. Он осторожно взял руки Владимира в свои, мягко переплетая их пальцы. Неизвестно, кому из них сейчас это требовалось больше. — Я не сумасшедший, мне тоже страшно. Но у меня была целая неделя на то, чтобы обдумать это. И я полностью доверяю тебе. — Ты играешь с огнем, — Владимир шумно выдохнул, прикрыв глаза и опустив тяжелую голову Сергею на плечо. — И хожу по очень тонкому льду? — Сергей улыбнулся уголками губ. Внутри разлилось тепло. До спокойствия им обоим было еще очень далеко, но все же звенящее напряжение, вытесняющее собой любые мысли, исчезло. Владимир не сказал "нет".

***

Порез на запястье был совсем неглубоким, но темные капли крови выступили на нем почти сразу. Сергей оставил серебряный кинжал на подлокотнике дивана и повернулся к Владимиру, подсаживаясь ближе. Тот шумно втянул носом воздух, но взгляда от глаз Сергея не оторвал, застыв и словно бы не решаясь склониться ближе к протянутой руке. — Ты точно уверен? — уточнил Владимир, оставляя Сергею последний шанс передумать. Возможно, и ему самому нужна была минутка на то, чтобы в деталях осознать происходящее. — Да, Владимир. Все в порядке. Я готов, — голос Сергея звучал спокойно, без тени раздражения, хотя Владимир задал этот вопрос уже несколько раз. Рисовать посреди гостиной алатырь Мончинский категорически отказался, однако идею Владимира плотно поесть, прежде чем они приступят, полностью одобрил. Вряд ли это могло считаться настоящим компромиссом, но Сергей заявил, что безопасность его, значит и решать ему, и Владимир это готов был уважать. Владимир только кивнул и сторожно взял руку Сергея, поднося ближе к своим губам. Медленно скользнул языком вдоль пореза, собрав выпуклые капли крови одну за другой. Глотать было почти страшно. Он закрыл глаза, чувствуя, как стекает в горло, смешиваясь с его собственной слюной яркая горячая сила. Зверь внутри потянулся к ней и тоже зажмурил глаза от удовольствия. Кровь Сергея имела чарующий и неповторимый вкус, но не потому что он был молод и силен, а потому что он был особенным для Владимира. Пальцы на запястье Сергея сжались чуть сильнее. Сочащаяся из пореза кровь расплывалась по влажной коже, размазывалась только сильнее каждым новым движением языка. Пульс ускорился, словно бы сердце Сергея старалось поскорее доставить Владимиру еще несколько капель, каждым новым ударом выталкивая их прочь из тела. Владимир бы солгал, если бы сказал, что ему совсем не хотелось изо всех сил вцепиться в запястье Сергея вылезшими клыками, безжалостно разрывая кожу до самой кости. Так, чтобы кровь лилась шумным пульсирующим потоком, сводящим с ума и не оставляющим от его личности ничего, кроме обжигающей жажды. Это стало бы настоящим экстазом для зверя. Зверь вообще сейчас хотел только этого — вцепиться покрепче, так чтобы невозможно было оторвать, и пить, пить, пить. Но зверь на то и был зверем, чтобы его желания никогда даже близко не принимались в расчет. Владимир осторожно слизывал кровь кончиком языка и старался даже не прикасаться острыми клыками к тонкой коже. По тому, как непроизвольно напряглась рука Сергея, Владимир понял, что пора заканчивать. Шершавый язык раздражал кожу вокруг пореза, Мончинский пусть и не говорил ничего, уже довольно долго терпел ради его удовольствия не самые приятные ощущения. Владимир отстранился, но еще пару секунд завороженно созерцал сочащуюся из чуть припухшего пореза кровь, а затем усилием воли заставил себя отвести взгляд и отвернуться, отпуская запястье Сергея из мертвой хватки своих пальцев. Спустя мгновение запах крови исчез, запертый влитой в знак затворения силой. Но поворачиваться назад Владимир не спешил. — Ты прячешься от меня, — это не было вопросом, хотя в голосе Сергея оставалось место легкому сомнению. Порез все еще немного саднил, но крови больше не было. Сергей осторожно коснулся напряженного плеча, но Владимир замер на краю дивана совершенно неподвижный. — Мне бы не хотелось, чтобы ты видел меня таким, — тихо ответил он, упрямо отвернув голову еще дальше. Клыки скоро должны были исчезнуть. — Зверем. — Я ведь уже видел тебя зверем, — Мончинский придвинулся ближе, прижимаясь к чужой спине всем телом и обнимая здоровой рукой поперек груди. Если по какой-то причине Владимир не хотел сейчас, чтобы на него смотрели, Сергей не собирался заставлять его, но быть ближе все равно хотелось. — Ты видел меня не зверем, а химерой, — поправил его Владимир. — Я не понимаю разницы, — честно признался Сергей. Это тоже не было вопросом, но желание получить ответ будто искрилось на кончиках пальцев. — Разница в цивилизованности, — Владимир тяжело вздохнул, но плечи его немного расслабились. — Неважно, в человеческой я форме или же принимаю боевой облик. Я полностью себя осознаю и отвечаю за каждый импульс своего тела. Сейчас же... клыки — реакция инстинктов на кровь, неконтролируемая трансформация. Неважно, хочу я этого или нет, это просто происходит. Точно так же, как у собаки выделяется слюна, когда она видит еду. Я нахожу подобную реакцию моего тела отвратительной, потому что она не является продуктом моего рационального выбора. — Хорошо, я не стану смотреть на тебя сейчас, — пообещал Сергей, хотя слова Владимира отдались внутри непривычной тяжестью. — Но я хочу, чтобы ты знал, что я с тобой не согласен. Для меня в тебе не может быть ничего отвратительного. Владимир, есть некоторые вещи, которые попросту нельзя поделить на части, иначе они теряют всякий смысл. Так вот любовь — одна из таких вещей. Нельзя любить кого-то только наполовину. Я не могу любить в тебе только самоуверенного мужчину, даже если он — все, чего я когда-либо искал. Точно так же как я не могу любить в тебе только летящую в небе химеру, даже если она для меня стала символом свободы, которая мне самому вряд ли когда-нибудь будет доступна. И я не могу любить в тебе только твой совершенный самоконтроль или безошибочные стратегии, понимаешь? Если я выбираю любить тебя, то я выбираю любить тебя всего, целиком. В том числе каждую твою слабость, каждое твое темное желание и каждый твой потаенный страх, потому что они — тоже часть тебя. Здесь все или ничего, иначе любовь превращается в очередную ничего не значащую абстракцию. Красивое слово без всякого смысла. Владимир не двигался и даже не дышал, пока Сергей говорил. А потом, в тягучем вакууме полной тишины, любые слова, которые можно было произнести вслух, разом утратили всю свою возможную силу. Владимир знал двенадцать языков, но ни в одном из них не находилось тех слов, которые показались бы ему достойными. Но он все равно понял без тени сомнения, как именно ему нужно было ответить. Владимир мягко вывернулся из обнимавших его рук Сергея и повернулся к нему лицом. Внимательный взгляд теплых карих глаз скользнул по вытянутым в тонкие нити зрачкам и спустился ниже, к приоткрытым губам. В гостиной было тепло, но стремительно высыхающая на воздухе слюна все равно немного холодила острые клыки. Владимир медленно подался вперед и поцеловал Сергея, осторожно и трепетно, чтобы случайно не поранить.