Самый большой секрет

Новоиспеченный глава московского Управления граф Константин Александрович Шишкин терпеть не мог великосветские приемы. Он бы лучше подрался с десятком демонов под холодным октябрьским дождем, что шумел сейчас за окнами бального зала, чем продолжал улыбаться всем этим людям — роскошным снаружи, но оглушительно пустым внутри. Здесь, среди ярких огней, дорогого вина и зеркал, царила праздная радость бездельников, посвятивших свои жизни роскоши, сплетням и интригам. Шишкин бы ни за что не согласился провести вечер в компании этих людей, однако его любимая жена, которая умела когда необходимо побыть голосом разума, напомнила ему, что ради великих изменений стоило порой идти на жертвы. Необходимость стать частью высшего общества, в которое их молодая семья оказалась втиснута легким росчерком руки Его Величества, была одной из таких жертв. Быть может, графу Шишкину было бы проще, если бы она была сейчас вместе с ним. Его никогда не отталкивала мысль о том, что единственное по-настоящему надежное плечо, на которое он без сомнений мог опереться в любых обстоятельствах, было хрупким и женским. Однако рождение дочерей далось ей нелегко, и граф Шишкин, будучи любящим мужем, оставил ее дома наедине с явно очень увлекательной книгой, а не потащил за собой в шумные и душные залы, эгоистично требуя разделять с ним не только радости, но и невзгоды, как однажды было обещано. — Вы видели, князь Лисицын в очередной раз пришел сюда со своей грязной птицей! — сокрушалась пышная пожилая дама на ухо своей подруге, позаботившись, впрочем, чтобы ее слова отчетливо расслышали все вокруг. — Избалованный мальчишка. Я слышала, как он сказал, что ему, мол, плевать, если его осудят его же друзья, ведь этот черт ему больше товарищ, чем все здесь присутствующие, — голос второй дамы был скрипучим, будто несмазанная дверь трухлявого сарая. — В старые времена в приличном доме его бы за такие слова больше на порог не пустили. Куда катится этот мир! Граф Шишкин почти не обратил внимание на злобное кряхтение двух старух. Куда больше его привлекло упомянутое имя. Он скользнул внимательным взглядом по скучающей толпе и действительно наткнулся на знакомое еще с Академии лицо. Они с Эдуардом Лисицыным учились на одном курсе, но граф Шишкин, к стыду своему, так и не сумел воскресить в памяти его отчество. Впрочем, они никогда не дружили и даже не приятельствовали. Что могло быть общего у казенного колдуна и отпрыска одного из самых богатых княжеских родов, пусть и младшего? Тем более, что князь Лисицын вечно влипал в какие-то сомнительные истории, которых Шишкин всячески старался избегать, дабы не разрушить свою карьеру еще до ее начала. Поговаривали даже, что однажды дошло почти до исключения, но деньги и связи отца князя Лисицына помогли ему избежать неприятностей. Шишкин всегда относился с некоторым презрением к "золотому мальчику", полагавшему, что ему все можно. Однако сейчас он готов был предположить, что не стоило судить так поспешно. Князь Лисицын определенно притягивал к себе взгляды: небрежно зачесанные назад темные волосы, красивое лицо извечного любимца женщин, сидящий идеально по фигуре костюм, выделявшийся не вычурностью фасона, а даже издалека заметным качеством ткани. Однако еще больше внимания было устремлено на сидевшую на его плече ворону, на шее которой отчетливо вырисовывались тонкие звенья колдовского ошейника. Кто-то отшатывался в страхе, кто-то начинал нелепо суетиться. Было очевидно, что местное общество привыкло иметь дело лишь с идеально вышколенными фамильярами, не выдававшими никоим образом своей нечеловеческой природы. Граф Шишкин поймал себя на том, что тоже не отрывает своего взгляда от князя Лисицына. Но не осуждающего, как у всех прочих. Восхищенного. Он сам подумывал о том, чтобы взять с собой на прием Родиона, но так и не решился на столь откровенную пощечину общепринятым убеждениям. Ему следовало хотя бы попробовать вписаться, и, в отличие от потомственных дворян, граф Шишкин не имел права на столь эксцентричные жесты. За полтора месяца, прошедших с их первой встречи на приеме, князь Лисицын успел стать частым гостем на ужинах в доме графа Шишкина. Графиня искренне радовалась, что у ее мужа появился такой друг: умный, начитанный, умевший красиво говорить и, главное, разделявший всецело его смелые идеи. Она знала, что для того, чтобы построить лучший мир, нужны сильные союзники. Быть может, временами она знала это даже лучше, чем ее муж. Две маленькие колдуньи мирно спали в детской на втором этаже их дома, слишком большого и пустого для семьи, не привыкшей держать много слуг. Граф Шишкин заботливо налил чай своей жене и князю Лисицыну и лишь затем — себе. Моисей увлеченно клевал зерна, насыпанные специально для него на журнальном столике. Библейское имя, данное диву-вороне, уже больше не казалось странным ни графу Шишкину, ни его жене. В один из первых вечеров у них дома князь Лисицын поведал им душераздирающую, но одновременно с тем вселяющую надежду историю о том, как выкупил Моисея совсем измученным и слабым у колдунов-подростков, которые забавы ради топили его в ведре воды. — Признаться, я уже не знаю, что делать с этой забастовкой, — тихо заметил Шишкин, рассматривая огонь в камине. — Я понимал, что сильно рискую, отдавая часть бюджета московского Управления на ремонт общежития для дивов, но я предполагал, что все ограничится недовольными взглядами и несколькими возмущенными статьями в каких-нибудь желтушных газетенках. Но, как выяснилось, большинство старших следователей не готовы на регулярной основе оплачивать горячую воду для дивов "из своего кармана". Какая же глупость, эти деньги принадлежали им лишь по недосмотру прошлого главы Управления! — Безусловно, вы правы, однако их тоже можно понять, — князь Лисицын поднес к губам чашку, пробуя чай. — Они привыкли к определенному порядку вещей, а вы пришли и лишили их той стабильности, на которую они расчитывали. Молодые умы тянутся за вами и вашими идеями, но чем старше человек, тем труднее ему менять свои привычки. К тому же у многих из них есть семьи, которые нужно кормить. Я не спорю с тем, что ваше решение о ремонте труб в общежитии дивов было справедливым, никто не должен замерзать зимой, но, возможно, ваш ход был излишне... резким. — Изменения — это всегда неудобства, — пожал плечами Шишкин. — Разве вас бы не тяготила мысль о том, что пока вы здесь сидите перед теплым камином и пьете горячий чай ваш напарник дрожит от холода под драной тряпкой, которую стыдно назвать одеялом? К тому же я позаботился о том, чтобы изменения в окладах были минимальными. Я не верю, что для господ старших следователей это такая уж ощутимая сумма. — Я думаю, что это вопрос принципов, а не денег, милый, — вздохнула его жена, пододвигая свое кресло ближе к камину. Она знала, что в урезании окладов ее муж начал с себя, и ее это вовсе не беспокоило — они оба всегда гнались за изменениями, а не за роскошью, и привыкли жить скромно. — Ваша супруга совершенно права, — Лисицын усмехнулся. — Как я и говорил, "старая гвардия" чувствует, что интересы дивов сейчас волнуют вас куда больше, чем их неудобства. И эта забастовка — даже не бунт, это вопль о помощи. Покажите, что они тоже важны для вас, даже если ваши взгляды отличаются. Потому что, будем честными, вы не можете взять и уволить половину следователей московского Управления. Это погрузило бы весь город в хаос. — Вы оба предлагаете что-то конкретное или просто критикуете мои методы? — Шишкин рассмеялся, прекрасно понимая, что двое людей в этой гостиной поддерживали его, как никто никогда не поддерживал. — Вам знакомо понятие системной оппозиции? — спросил Лисицын, и в глазах его зажегся тот почти коварный хищный огонь, что мог кого угодно заставить почувствовпть себя не в своей тарелке. Граф Шишкин хотел бы научиться смотреть на людей так же. Это было бы очень полезно для дела и для этих чертовых светских приемов, на которые он все еще вынужден был тратить свое время. — Я слышал, что ваш заместитель недавно ушел в отставку, и вы пока не назначили нового. Так вот, если вы позволите мне дать вам совет: выберите себе в заместители наименее неприятного из бунтовщиков. Судите по заслугам и опыту, а не по взглядам. Так "старая гвардия" поймет, что вы готовы учитывать и их интересы. Это не так приятно, как быть окруженным исключительно единомышленниками, но знаете, как говорят: "Держите друзей близко, а врагов еще ближе". К тому же не стоит забывать, что в деле борьбы с преступностью вы все на одной стороне.

***

Взлететь получилось. Сергей все еще крепко держался руками за длинную шерсть на загривке, судорожно сжимая бока Владимира ногами. Химера летела медленно, мягко планируя и лишь изредка позволяя себе едва заметно взмахнуть крыльями. Когтистые лапы Владимира почти касались пушистой поверхности снега. О том, чтобы взмыть высоко в небо или даже просто немного ускорить полет, пока не могло быть и речи, ведь Сергею нужны были свободные руки, чтобы держать щиты. Только по прямой, только по направлению ветра, чтобы необходимость подстраиваться под воздушные потоки не вынуждала Владимира крениться то на одно крыло, то на другое. В таких условиях Сергею удавалось не падать с его спины, но баланс пока все равно ощущался напряженным и шатким. Вынужденная плавность и неторопливость каждого движения давалась Владимиру ценой колоссальных усилий, крылья уставали, наливаясь свинцовой тяжестью. Ощущение себя как огромной и неповоротливой громадины никуда не делось, но его совершенный контроль над любыми импульсами собственного тела по крайней мере делал сам полет технически реализуемым. Сила Сергея, почти неподвижно застывшая в холодном воздухе, безошибочно свидетельствовала, что и ему это равновесие дается непросто. Владимир слышал, как иногда замирало его дыхание, и далеко не от кружащего голову восторга. От напряжения. Но, несмотря ни на что, они летели, пусть даже их полет пока скорее напоминал безнадежный бой с гравитацией, чем безусловную свободу вольного ветра. Небольшой перерыв оказался весьма кстати. Они сидели на поваленном дереве и подкрепляли силы бутербродами с горячим чаем из термоса, одного на двоих. На земле перед ними потрескивал разожженный Сергеем костер, пламя с аппетитом пожирало аккуратно сложенные ветки. Владимир протянул к огню руки, и Мончинский подумал, что сейчас тот выглядел очень по-человечески, несмотря на то, что всего каких-то несколько минут назад его тело было покрыто шерстью и перьями. Сейчас они казались просто двумя чудаками, спонтанно решившими устроить пикник посреди зимнего леса. Быть может, в этом и была та самая цивилизованность, которую Владимир возводил едва ли не в статус своей личной религии? В том, чтобы контролировать досконально движение каждого пера. В том, чтобы с обычной педантичной аккуратностью одеться сразу после превращения. И в том, чтобы вообще провести этот вынужденный перерыв в форме человека, а не химеры, хотя они почти не разговаривали, просто наслаждаясь присутствием друг друга рядом. Огонь в костре разгорелся ярче, когда Владимир бросил в него еще несколько веток. Тихий треск обозначил прикосновение жарких языков пламени к холодному дереву, мгновенно испаряя пропитавший его до основания лед. — О чем ты сейчас думаешь? — тихо спросил Сергей, завороженно наблюдая над яркими искрами, то и дело взлетающими от огня и почти сразу же исчезающими в морозном воздухе. Владимир вздохнул. Он был благодарен Сергею за то, что тот дал ему возможность собраться с мыслями, не вмешиваясь в накрывшую его меланхолию. И еще больше — за то, что своим вопросом вырвал его из топкого болота собственных рассуждений. Решение уже было принято, и даже не сегодня. Однако для таких разговоров все еще не могло существовать ни правильных слов, ни верного момента. Нужно было просто сделать шаг навстречу и верить, что под ногами окажется твердая земля, а не пропасть. — Я думаю о том, как тяжело нам дается полет. Ты на мне еле держишься, когда мы поднимаемся в воздух, глупо это отрицать. Одно неловкое движение крыла, один легкий порыв ветра с неожиданной стороны, и ты упадешь. В этом твои учебники не лгут: для полетов на диве нужна крепкая связь. Я знаю, что это так, потому что помню, как легко было летать с Хозяином на спине. Да, технически мы с тобой взлетели. Быть может, однажды мы сможем научиться чувствовать друг друга настолько хорошо, что отсутствие связи перестанет быть для нас препятствием, но на это могут уйти годы напряженных, сложных и опасных тренировок. К тому же у нас вполне может так никогда и не получиться. — Владимир, мне кажется, что ты слишком много требуешь, — Сергей покачал головой. Им стоило поговорить об этом еще в тот, первый раз, когда ничего не получилось. Теперь же Мончинский ощущал себя даже немного виноватым за то, что больше чем на две недели оставил Владимира вариться в своих мыслях, что явно не привело ни к чему хорошему. — Это всего лишь вторая наша попытка взлететь, и у нас уже получилось то, что без связи считается абсолютно невозможным. Да, нам тяжело, но я считаю, что это — уже невероятное достижение. Владимир усмехнулся этой милой, но абсолютно нелепой попытке Сергея успокоить его и внушить ему свой, более позитивный взгляд на ситуацию. Мончинский ведь даже не понял, к чему он все это говорил. И его почти наивное непонимание, как ни странно, было лучшим ответом на все терзавшие Владимира вопросы. — Я не жалуюсь тебе на наш сложный путь, для того, чтобы ты меня утешил. Я предлагаю тебе привязать меня на время полета, — тихо проговорил он, отвернувшись от костра и устремив свой взгляд на Сергея. Владимир почему-то думал, что произнести вслух эту мысль, что давно уже обрела постоянное место в его голове, будет страшно. Однако теперь даже само предположение о страхе начинало казаться неуместным. Бояться доверить Сергею свою свободу было так же нелепо, как бояться высоты, имея крылья. — Ты настолько хочешь летать со мной? — спросил Сергей после недолгого молчания. Ему отчаянно не верилось, что все это происходит наяву. Тянуло ущипнуть себя за руку и убедиться, что все это — не странный сумбурный сон из тех, что снились обычно уже под утро, за пару часов до рассвета. — В том-то и дело, что я не хочу просто летать с тобой. Я хочу подарить тебе небо. Ту самую свободу, которую ты так упорно считаешь для себя недостижимой, — Владимир говорил неожиданно спокойно. Теплота где-то глубоко в груди топила многовековой лед. Все правильно. Весна должна была наступить уже совсем скоро, а весна всегда так или иначе приносила с собой изменения. — Не пойми меня неправильно, я не желаю становиться твоим рабом, и я ценю свою свободу, как и раньше. Даже, наверное, больше, чем раньше, потому что теперь вижу в ней принципиально новый смысл. Но невозможность разделить эту свободу с тобой — еще одна цепь, которая будет душить нас обоих, пока мы не решимся ее разорвать. Я много думал. Поверь, это вовсе не было просто, и иногда мне начинало казаться, что предложить тебе надеть на меня ошейник, пусть даже временно, — это какой-то извращенный способ самоубийства. Но потом ты сказал, что нельзя любить кого-то наполовину, и понял, что доверие — тоже неделимое понятие. Либо я доверяю тебе всецело, либо не доверяю вовсе, и для меня здесь выбор очевиден. Я не просто верю, я точно знаю, что ты никогда не воспользуешься возможностью сломать мою волю, даже если такая возможность у тебя будет. Нож становится смертельным оружием только в руках убийцы, потому что опасность всегда определяется сутью, а не формой. Колдовской ошейник — это инструмент, у него нет собственного сознания и собственной воли, пока колдун не вкладывает в него свое желание обрести безграничную власть над привязанным дивом. Подобное нам совершенно не подходит, и потому так мы делать не станем. Однако связь между нами может стать самым совершенным из всех способов коммуникации во время полета, и по-настоящему глупо не воспользоваться возможностями, которые она дает, только из трепета перед ошейником как перед абстрактным символом рабства. — Я бы никогда... — Сергей не сумел договорить, чувствуя, что слова застряли где-то глубоко в горле, скованном избыточностью бушующих внутри чувств. — ...не попросил бы меня об этом? — Владимир усмехнулся, подавшись вперед, чтобы коснуться его запястья там, где неделю назад был сделан тонкий надрез, от которого уже не осталось ни следа. — Тебя это не остановило. И меня тоже не остановит.

***

Мончинский имел лучшую успеваемость среди боевых колдунов последнего курса, а потому прекрасно знал, что нужно делать, чтобы привязать дива первого класса. А еще Сергей слишком любил и уважал Владимира, чтобы в точности следовать общепринятым инструкциям. Не было никакого алатыря. Никаких знаков удержания и подчинения. Уж тем более никакого списка приоритетов. Только надрез на руке, несколько более глубокий, чем в прошлый раз. Горячий и шершавый язык химеры, не позволивший ни одной капле крови окрасить в ярко-красный цвет белоснежный снег под ногами. Тянущая боль, не заставлявшая отдернуть руку, но кружащая голову той остротой, которую не смог бы дать ни один серебряный кинжал. И пальцы свободной руки, утопающие в густой шерсти на шее Владимира. Останавливать его не потребовалось. Выпив совсем немного, так что у Сергея еще даже не начали привычно неметь пальцы, Владимир облизнулся, а затем отошел на шаг и поспешно отвернул голову. Сергей тут же влил силу в знак затворения крови, покрыл порез резко пахнущей травами заживляющей мазью и наложил плотную повязку. Самоконтроль Владимира был потрясающим, но это вовсе не означало, что его нужно дразнить. Химера тем временем задумчиво и почти удивленно потрогала клювом ошейник, обхвативший металлическими звеньями волчью лапу. Сергей скорее почувствовал, чем догадался, что это был за вопрос. — Если уж мы решили, что только нам решать, какой смысл вкладывать в ошейник, пусть у нас все будет по-своему, а не так, как полагается. Мне не хотелось, чтобы у тебя были какие-то... неприятные ассоциации, — ответил он, улыбнувшись. — Как ты себя чувствуешь? Сергей внезапно понял, что ему вовсе не нужно слышать ответ, выраженный словами. Владимиру сейчас было... спокойно. Это чувство возникло внутри будто из ниоткуда, стоило ему только задать вопрос, и отдалось внутри так горячо и ярко, что мир невольно поплыл перед глазами от чрезмерной контрастности этого образа. Люди чувствовали спокойствие совсем не так, и все же Сергей знал без тени сомнения, что это было именно оно. Мончинский шагнул вперед, обнимая химеру за шею и вжимаясь лицом в густую шерсть. Им обоим явно требовалось время, чтобы хотя бы немного привыкнуть к столь близкому присутствию, прежде чем штурмовать небеса. Вот только менее ярко не становилось. По всем правилам так не должно было быть, ведь Владимир выпил совсем немного крови во время ритуала, но, видимо, сами того не зная, они так жаждали начать чувствовать друг друга без каких-либо преград, что теперь, когда наконец дорвались, никак не могли остановиться. Связь сияла внутри расплавленным солнцем, растекалась в стороны, разрасталась, проникая в каждый уголок сознания. Они оба ошиблись, позволив себе считать, что нечто настолько огромное и чарующе прекрасное можно сделать лишь функциональной и удобной приборной панелью для полетов. Небо встретило Сергея так, будто бы у него на самом деле всю жизнь были крылья, но лишь теперь он обнаружил, что может расправить их и взлететь, подстраиваясь под порывы ветра. Он закрыл глаза лишь на мгновение, когда Владимир резкими взмахами крыльев рассек воздух, стремительно набирая высоту. Сергею не было страшно, потому что он знал, что не упадет. Он чувствовал каждое перо. Замечал каждое едва заметное движение мышц под густой шерстью. Ощущал, как зародился где-то глубоко в горле и хлынул наружу пронзительный и радостный орлиный крик. Владимир подумал, что этот мир все же был удивительным местом, полным абсолютно невозможных чудес. Потому что если быть демоном значило быть свободным, то сейчас, с временным ошейником Сергея Мончинского на передней левой лапе, Владимир был демоном, как никогда прежде.

***

Рабочий день Евгении Меньшовой закончился уже почти час назад, но она все еще была в своем кабинете. Большинство чародеев Управления предпочитали приходить пораньше, чтобы подготовить отвары трав, зачаровать восковые капсулы для крови и заполнить отчеты за прошлый день, если таковые оставались, а сразу после окончания смены спешили домой, к семье. У Жени же все было устроено "не как у всех нормальных людей". По утрам она предпочитала бегать, как это было принято у колдунов, а по вечерам спешить ей было не к кому. Еще пару лет назад она грезила карьерой в разведке, какая уж тут семья. Карьере в разведке не суждено было случиться. Впитавшиеся в кровь за годы привычки никуда не делись. Другие чародеи и чародейки московского Управления сторонились ее, считая странной или слишком уж жесткой. Не то чтобы Женю это когда-либо заботило. Но иногда, задерживая излишне долгий взгляд на безупречно счастливых парах, встреченных на улице, Женя ловила себя на том, что пыталась найти в увиденном какой-либо признак притворства. Женя умела казаться понимающей и дружелюбной, потому что так было проще расположить к себе людей. Однако заваленные работой и вечно всем недовольные колдуны, врывавшиеся в ее кабинет не здороваясь и смотрящие на нее свысока, уже ко второму-третьему визиту чаще всего вынуждены были сменить свою стратегию поведения. Даже самые упрямые со временем догадывались, что дружелюбие Жени было привилегией для тех, чье поведение не доставляло ей неудобств. Вежливым колдунам доставались приветливые улыбки, возможность пожаловаться на непростую жизнь, слова поддержки, а иногда даже чай с печеньем. Тем, кто портил настроение Жене Меньшовой доставался лишь полный утомленного презрения взгляд, пронизывающая формальная вежливость, от которой сводило зубы, да холодные руки, заставлявшие вздрагивать во время осмотра. Спустя два месяца все колдуны московского Управления были успешно приучены стучать в дверь и здороваться, даже если вопрос, по которому они приходили, был очень срочным. Примерно половина даже вежливо интересовалась, как у Жени Меньшовой дела, при каждом из обязательных регулярных визитов. Ее отец, боевой колдун до мозга и костей, научил ее многому из того, что чародейке знать было вовсе не обязательно, в том числе тому, как приучить дива к соблюдению определенных правил, не прибегая при этом к жестокости. Женя не могла привязать к себе дива, но быстро определила, что примерно те же принципы легко можно было применить, чтобы призвать к порядку особенно строптивых мужчин. Именно поэтому Женя была несколько удивлена, когда в ее дверь постучали в такое время. Она была той, кто устанавливает правила на территории этого кабинета. Не колдуны. И время вне ее рабочего графика тоже принадлежало лично ей. Это не было проявлением формализма или лени, Женя всегда готова была взять дополнительные смены, это было вопросом уважения ее личных границ, и за тот год, что она провела в московском Управлении, все, даже самые упрямые старшие следователи, привыкли к такому положению вещей. Так что взглянуть на наглеца ей было даже в некоторой степени любопытно. — Войдите, — ее голос прозвучал довольно резко, и дверь сразу же открылась. Стоявшего на пороге она узнала сразу же. Это был Феофан, див, привязанный к младшему следователю Григорию Иванову, и персонаж всех тех настороженно-жалобных историй, которые тот рассказывал ей во время своих визитов чуть ли не каждую неделю, хотя обязательные для колдунов Управления посещения чародеев должны были происходить всего раз в месяц. Женя уже пару недель была уверена, что жалобы на Феофана и почти параноидальные просьбы обновить чародейские знаки "на всякий случай" были только предлогом, а истинную причину своих визитов тот просто раскрыть не решался. Что ж, Женя вовсе не была удивлена: наверное, это и правда было довольно неловко — приглашать на свидание женщину, регулярно проводившую осмотр не только тебе, но и большей части твоих коллег. Феофан с отстраненной вежливостью поздоровался и представился. Женя отметила про себя, что он уже справлялся значительно лучше многих колдунов Управления, когда те заходили в ее кабинет впервые. — Мне необходимо задать вам несколько вопросов о младшем следователе Григории Иванове, — сухо произнес Феофан, сделав пару шагов вперед и замерев напротив ее стола. В глаза ей он не смотрел, однако, быть может, многие на ее месте сочли бы угрожающей и его присутствие, и избранную им формулировку. — Ты меня в чем-то обвиняешь? — не проявляя ни малейшего намека на страх, спросила Женя. — Нет, — Феофан помотал головой. — Ты его в чем-то обвиняешь? — продолжила Женя, хитро прищурившись. — Тоже нет, — Феофан выглядел даже несколько растерянным. Это было как минимум забавно. — В таком случае, меня ничто не обязывает отвечать на твои вопросы, — Женя усмехнулась, выдержала паузу, а после продолжила, не дожидаясь ответа, — Однако я могу ответить на несколько вопросов о твоем хозяине, если ты ответишь на несколько моих. Феофан задумался. По подсчетам Жени он молчал примерно минуту, прежде чем заговорить снова. Для человека бы это выглядело странно и даже невежливо, но для дива это было вполне нормальной реакцией. Потом он все же кивнул. — Да, мне это подходит. Однако я должен вас предупредить, что я не могу разглашать вам детали дел, которые ведет мой хозяин. — Конечно, я понимаю. Но меня не интересуют ваши дела, так что все в порядке, — Женя взглянула на только недавно вскипевший чайник и упаковку печенья. Она собиралась попить чай, прежде чем собираться домой, но отвлеклась на бумаги. Феофан же пришел раньше, чем она успела вспомнить об этом своем намерении. — Вот что. Садись, сейчас я налью нам чай и поболтаем. И печенье можешь взять, если хочешь. Феофан не удержался и вскинул на нее прямой взгляд. Зрачки превратились в узкие щели. Женя улыбнулась. Феофан мгновенно опустил глаза, словно бы внезапно вспомнил, что смотреть в глаза человеку считалось дерзостью. Теперь она была абсолютно уверена, что узнает о Григории Иванове все, что ей нужно. Женя даже благородно позволила Феофану задать свой вопрос первым, пока она разливала по чашкам заварку. Объяснять Феофану, что подозрительно частые походы его колдуна к чародейке были следствием романтического увлечения, а вовсе не признаком возможного преступления, было даже весело. Быть может, стоило спросить дива, что вообще толкнуло его на анализ подозрительной активности своего хозяина, но в данный момент у Жени имелись вопросы поинтереснее. — Скажи мне, Феофан, когда ты не слушаешься своего хозяина и намеренно провоцируешь его, он тебя бьет? — спросила Женя. Ее обычно звонкий голос сделался тихим и серьезным. — Нет. Мой хозяин ни разу не применял ко мне телесные наказания, — ответил Феофан. — Однако иногда я чувствую, что ему этого хочется. — Хотеть и делать — разные вещи, — Женя покачала головой. — Учитывая, как ты ему иногда нервы треплешь, это неудивительно, что ему хочется. Феофан ничего не ответил. Женя прекрасно понимала, почему: она не сформулировала вопрос. Однако, видимо, печенье и чай способствовали созданию доверительной атмосферы, а потому спустя некоторое время Феофан все же прервал молчание самостоятельно. — Для чего вам эта информация? — спросил он, и в интонации его голоса Жене почудилась даже некоторая нерешительность. И чего Иванов так сильно боялся? После его рассказов Женя ожидала хотя бы наглости, но даже ее не наблюдалось. Впрочем, дивы часто относились к колдунам совершенно иначе, чем к людям и чародеям, которые, в сущности, не представляли для них никакого интереса, а потому и провоцировать их постоянными проверками было незачем. — Видишь ли, Феофан, мне нетрудно пригласить твоего хозяина на свидание самой, раз уж он такой нерешительный. Однако я хочу знать, с кем имею дело, — ответила Женя. Вряд ли Феофану эта информация пригодится в его работе, но отец всегда подмечал, что дивам нравится узнавать новое. — Я ему нравлюсь, так что его поведение при мне — плохой критерий, ведь он специально старается преподнести себя с лучшей стороны. Но вот по тому, как он обращается с тобой, можно понять о нем намного больше. Если бы я узнала, что он бьет тебя, я бы точно не стала его никуда звать. Потому что те, кто имеют привычку избивать своих дивов, предрасположены к тому, чтобы избивать и своих женщин. А то, что ты своими проверками вызываешь у него желание тебя ударить, но к действиям он не переходит — хороший знак. Как минимум он терпелив, и у него есть железные принципы. Феофан снова затих, даже отвлекся на время на печенье, слишком увлеченный новой для себя информацией. — Я сообщу вам, если он меня ударит или проявит жестокость каким-либо иным образом, — пообещал он. В голосе слышалось недоумение, будто бы Феофан сам не до конца был уверен в уместности собственного предложения. — А я скажу тебе, если он вдруг признается мне в чем-нибудь незаконном. Или если кто-нибудь другой начнет вести себя подозрительно, — ответила Женя, и, в очередной раз поймав недоуменный взгляд Феофана, заговорщически ему подмигнула. — Я не спрошу, зачем ты копаешь под своего хозяина, знаю, что не ответишь, потому что у меня наверняка "нет нужного уровня допуска". Но я не терплю тех, кто нарушает закон, хотя должен его защищать, меня иначе воспитывали. Так что я буду только рада помочь.