Самый большой секрет

Безусловно, любой день был хорош по-своему, но понедельники Сергей в последние несколько месяцев откровенно недолюбливал. Причин тому было несколько: слишком ранний подъем, неизбежно оставлявший его сонным на весь день, отсутствие утренней пробежки, немного, но ломавшее привычный режим. И, конечно же, поездка на вокзал, где необходимо было в очередной раз попрощаться с Владимиром до следующих выходных. Но хотя сама необходимость расставаться и не радовала, жизнь в Академии вовсе не начинала казаться Сергею раздражающей чередой событий, отвлекавших его от встреч с Владимиром. Учеба все еще была ему в удовольствие, пусть даже к некоторым прописным истинам Мончинский теперь склонен был относиться весьма скептически. Он уже привык к необходимости четко разделять свою жизнь на две половины, которые ни в коем случае не должны были пересекаться. Это успело стать рутиной, которая не мешала и не заставляла даже задумываться. Но именно сегодня идеально отлаженный механизм решил почему-то дать сбой. Тяжесть в висках, поначалу принятая Сергеем за одно из неминуемых последствий слишком раннего подъема, делала мир вокруг чересчур резким и шумным, а еще имела дурную привычку превращаться в ноющую боль всякий раз, когда кто-то поблизости начинал разговаривать излишне громко и эмоционально. Сергей привык считать своими сильными качествами внимательность и почти идеальную усидчивость, но сейчас даже шелест страниц учебника и тихий шепот однокурсников где-то на дальних рядах аудитории доставляли ему значительные неудобства. Сосредоточиться было намного труднее обычного. Кто-то справа от него чихнул, громкий звук отразился звоном в ушах, и Сергей окончательно потерялся в излагаемом профессором материале. Найтись оказалось не так уж и сложно, но его состояние явно не могло считаться нормальным. Мончинский отложил ручку в сторону и потер глаза, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями. Стоило ли ему просто как следует выспаться или... Сергей даже вздрогнул от того, каким неожиданным оказалось пришедшее в его туманную голову объяснение. Могла ли таким образом проявляться колдовская ломка? Но ведь они с Владимиром были связаны меньше суток. Было ли подобное вообще возможно? Сергей точно не натыкался в учебниках на упоминание ломки из-за такой кратковременной связи. Он и сам довольно часто привязывал дивов второго и третьего классов для тренировок, и ничего, чувствовал себя потом вполне нормально, за исключением того случая, когда Владимиру пришлось накладывать ему швы. Подумав еще немного, Мончинский рассудил, что все, происходящее между ним и Владимиром лежало по ту сторону общепринятых академических истин. Слишком многое отличалось от того, что повсеместно считалось нормальным и даже единственно возможным. Уже то, что именно Владимир предложил надеть на него ошейник, а Сергей бы самостоятельно даже подумать не посмел в эту сторону, совершенно не вписывалось в привычные представления о поведении колдуна и дива. Но они, следуя давно усвоенной привычке, сломали вековые устои об колено и взмыли в небо, связанные, но свободные от оков. Ни один из них не захотел эту связь разрывать, когда лапы Владимира коснулись земли, а Сергей соскользнул с его спины. Вслух это тоже решился произнести именно Владимир, и вид у него при этом был счастливый, но растерянный. По связи Сергей чувствовал что-то, смутно похожее на обычное человеческое смущение. Спрашивать о причинах он не стал, лишь кивнул и прижал Владимира к себе, крепко и отчаянно, будто бы пытаясь объятьями ответить, что тоже не хочет куда-то его отпускать. Остаток дня был проведен в неторопливом изучении новых возможностей. Они почти не разговаривали, это будто бы впервые за все время их знакомства не было нужно. Владимир казался необычно задумчивым и отстраненным, даже немного печальным, но Сергей точно знал, что это не так. Просто чтобы лучше слышать связь, стоило отстраниться от всех звуков и образов внешнего мира. К этому простому выводу он пришел, закрыв глаза и почувствовав через связь нечто, похожее на образ теплых объятий. Он открыл глаза, Владимир был на другом конце дивана и улыбался ему. Сергей улыбнулся в ответ, кивнул, и Владимир лег, устраивая голову у него на коленях. Силы отпустить друг друга они нашли только утром, когда Сергей уже почти опаздывал на поезд. Пока Мончинский кутался в одеяло с привычной чашкой утреннего кофе в руках, Владимир увлеченно рассказывал, что видел настоящий сон. Сергей его абсолютно не помнил, поэтому вдвойне любопытно было услышать о каждой незначительной детали, пусть даже ему снился не Владимир, а какая-то бессмысленная суета в бесконечных коридорах Академии. Какую-то курсовую нужно было срочно отнести в кабинет в восточной части кампуса, а коридоры почему-то упрямо вели его куда-то на юг. Быть может, самому Сергею этот сон и показался бы неприятным и тревожным, но Владимиру, кажется, искренне нравилась сама возможность видеть сны, а содержание пока волновало его мало. К полудню компанию проблемам с концентрацией и навязчиво пульсирующей в висках головной боли решила составить глубокая тошнотворная тоска. Будто из мира вокруг кто-то внезапно выпил все краски, оставив лишь навязчивое желание зарыться пальцами в волосы Владимира и заглянуть в его глаза. Это леденящее душу ощущение исчезло меньше, чем через час, так же внезапно, как и появилось. К обеду Сергей чувствовал себя просто немного сонным, и ничего в его нынешнем состоянии не выдавало странностей, происходивших с ним в первой половине дня. Теперь, когда длительность и тяжесть ломки была окончательно определена, Сергей больше не испытывал ни страха, ни тревоги. В тот единственный раз, когда он по-настоящему напился, было намного хуже. Единственной проблемой ему виделась возможная реакция Владимира на такие новости. Что-то подсказывало Сергею, что, несмотря на весь свой невероятный ум, Владимир вполне может пойти по кратчайшему пути самобичевания. "Связь причиняет тебе вред, значит мы обойдемся без нее". Мончинский почти слышал полный слишком тщательно скрываемой боли голос в своей голове. В голове мелькнула показавшаяся вполне разумной мысль о том, чтобы не рассказывать Владимиру вовсе об обнаруженной им проблеме. Все было хорошо, пусть и не совсем идеально, Владимир ничем не способен был помочь, так зачем лишний раз тревожить его, наверняка портя все удовольствие? Это было вполне естественным проявлением заботы, ведь так? Однако собственная совесть почему-то смотрела на Сергея взглядом, полным неприкрытого осуждения, а ей он привык доверять чуточку больше, чем собственной логике.

***

С каждой неделей пустого места на стене в кабинете становилось все меньше. Новые лица, вырезки из газет, аккуратные рукописные заметки на отдельных листках. За тот месяц, что прошел с начала их расследования, они уже успели выйти за пределы доски. Количество информации не означало полной ясности, но понемногу они складывали мудреный пазл происходящих в московском Управлении событий. Им обоим это по-настоящему нравилось, не только потому что оба они чувствовали себя причастными к чему-то очень важному, но и потому что им доставлял явное удовольствие вызов, неосторожно брошенный им этой витьеватой загадкой. Изначально Владимир не собирался целиком и полностью направлять расследование Феофана, но быстро понял, что этого не избежать. Энтузиазма этому диву было не занимать, но вот со всем остальным имелись явные проблемы. Однако новые сведения он поставлял Владимиру исправно, очевидно полагая себя очень важным из-за "работы с внутренней разведкой" и позволяя себе даже немного задирать нос. Эмоции у Владимира это вызывало смешаные. Раздражение, потому что он вынужден был наблюдать за происходящим в Управлении словно бы через давно немытое окно, пыльное и позволявшее рассмотреть лишь смутные силуэты внутри. Жалость, потому что Феофан жаждал, чтобы его полезность признали так сильно, что даже не задумывался о том, что теперь уже вполне мог сам считаться одним из предателей, ведь он тоже выносил из Управления секретную информацию. Порой во Владимире даже просыпалось нечто напоминающее чувство вины, но он предпочитал глушить в себе это бесполезное ощущение. Кое-что удалось узнать из своих источников, к примеру, имена нескольких сотрудников, поливавших грязью графа Шишкина в газетах. В мире, где лояльность продавалась и покупалась, попросту не могло существовать истинной анонимности. Сергей без труда нашел лица этих колдунов в архиве Академии и, придумав на ходу, что их краткие биографии с фотографиями необходимы ему для доклада, снял с них копии. Портреты этих не в меру скромных "героев" дополняли теперь экстравагантную композицию из бумаги, канцелярских кнопок и нитей на стене. Владимир чувствовал любопытство, гордость и азарт Сергея через связь, вновь протянувшуюся между ними тонкой, но прочной нитью, одной из тех, что до крови резали руки при неосторожной попытке их разорвать. Он успел соскучиться по ней не меньше, чем по самому Сергею, но пока все еще не позволял себе поддаться полностью этой новой сладкой зависимости, позволяя связи бесконтрольно прорастать в глубину с каждым вдохом. Владимир понимал, что это — не навсегда, а лишь до утра понедельника. Но эта мысль не отдавала горечью безысходности, лишь заставляла больше ценить каждое пережитое мгновение вместе. Он научился этому способу смотреть на вещи у Сергея, и это было подарком такой невероятной ценности, что Владимир пока не мог понять, что он способен был подарить в ответ. — Глава Управления стал часто задерживаться допоздна в последний месяц. Иногда — вместе со своим дивом, Родионом, но чаще — один. Феофан отметил его поведение, как необычное, и ему удалось выяснить, какие документы он запрашивал в последнее время. Это были приказы о назначении ночных патрулей в районах, признанных наиболее опасными, — Владимир указал на карту Москвы, висевшую теперь рядом с доской. На ней грубой карандашной линией были прочерчены зоны, между которыми оставались кое-где свободные промежутки в пару кварталов. — Так выглядело распределение патрулей на прошлой неделе. Как видишь, кое-где были оставлены слепые пятна. Это выглядит случайным недочетом, потому что каждый раз границы немного смещаются, никогда не совпадая в точности, но такие участки остаются каждый раз. И довольно часто именно в этих местах оказывается ограблен магазин, продана очередная партия наркотиков или даже убит человек. — Это же хорошо, что граф Шишкин запрашивал их? — спросил Сергей, чуть нахмурившись. Они могли быть не единственными, кто обнаружил эту несостыковку, и эта новость просто обязана была оказаться хорошей. Однако напряжение и тревога, которыми окрашивалась сейчас связь, подсказывали, что все далеко не так просто. — Это ведь значит, что он мог тоже заметить неладное и начать свое расследование внутри Управления. Кто бы ни стоял за этими махинациями, скоро его раскроют, наверняка в тех приказах остались какие-то следы. Даже если эти документы подписывали разные люди, можно будет найти совпадения и так вычислить, кто виноват. — Есть одно "но", — Владимир невесело усмехнулся. — На всех этих приказах стоят имя и подпись самого графа Шишкина. Сергей удивленно уставился сначала на Владимира, а затем на доску. Граф Шишкин был тем, кто вступил в сговор с Соломоном, помогая ему захватывать Москву? Да быть того не может! Все внутри Сергея категорически отказывалось верить в подобную разгадку этого непростого дела. Однако факты были перед ними, и Сергей был вполне уверен, что Феофан не мог так ошибиться. — Думаешь, он правда может быть виновен? — спросил, наконец, Сергей. — Наверное, я кошмарно необъективен, потому что граф Шишкин кажется мне приятным человеком, но мне действительно трудно в это поверить. — Не тебе одному. На самом деле, я был очень удивлен, когда Феофан сначала рассказал мне о своем открытии, а после начал убеждать меня, что граф Шишкин точно не может быть причастен. Вы оба готовы допустить одну и ту же ошибку, пусть и по разным причинам. Феофан впервые почувствовал, что кому-то небезразличен его комфорт, и, несмотря на высший приоритет, это сделало графа Шишкина кем-то сродни божеству в его глазах. К сожалению, лояльность тех, кто не привык к хорошему отношению, купить довольно легко. Феофан и мне верит, потому что я говорю ему то, что ему хочется услышать и позволяю ему съесть горячий ужин как будто он равен человеку. Тебе же нравятся те идеи, которые транслирует граф Шишкин обществу и, как я сильно подозреваю, ты видишь в нем себя. Поэтому, когда ты не веришь, что он мог вступить в сговор с Соломоном, ты руководствуешься тем, что ты сам никогда бы так не поступил. Думаю, что ты и без меня отлично понимаешь, насколько оба эти подхода могут быть фатальны, если обстоятельства сложатся определенным образом? — Владимир дождался, пока Сергей кивнет ему, и лишь затем продолжил. — Но, конкретно в этом случае, я склонен с вами обоими согласиться. Улики говорят сами за себя, но уж слишком громко, и, на мой взгляд, граф Шишкин выглядит чересчур виновным. Я бы предположил, что кто-то очень сильно старается выставить его таковым. — Не ты ли говорил мне, что в жизни именно тот, кто выглядит виновным, обычно виновным и оказывается? — Сергей чуть усмехнулся, пытаясь за этим скрыть свое облегчение. Владимир отчасти угадал: Мончинский действительно позволял себе мысли о том, что у них с графом Шишкиным довольно много общего по крайней мере в том, что касается идей и взглядов на мир. Отсутствие необходимости немедленно в своем новом кумире разочароваться приятно грело душу. — Или тебе просто тоже хочется верить в то, что граф Шишкин — честный человек? — Здесь дело не в том, во что я хочу верить, а во что — нет, — Владимир покачал головой. — Но я знаю наверняка, что граф Шишкин успел своим появлением поставить на уши все московское Управление. Он постоянно находится в центре то одного неутихающего скандала, то другого. Его высказывания, цитируемые в газетах, звучат почти как осознанная провокация. Так, будто бы он задался целью привлечь к своей персоне максимальное количество внимания. На самом деле, я почти уверен, что таков и был план его величества, когда он назначил графа Шишкина главой московского Управления. Люди будут обсуждать его, осуждать или поддерживать, проклинать или восхвалять, любить или ненавидеть, а потом время бурных эмоций пройдет, и все просто привыкнут к новому положению вещей. Тогда можно будет внедрять перемены повсеместно, ведь люди, так или иначе, будут воспринимать их, как нечто обыденное, нравится им это или нет. Если я прав, это умный политический ход. Вот только все перечисленное совершенно не подходит для того, чтобы плести заговор. Такие вещи требуют тишины и скрытности, и заговорщик никогда не станет устраивать вокруг себя столько шума. Если он, конечно, не полный идиот. А я верю, что граф Шишкин — не полный идиот, иначе он вряд ли дожил бы до своего назначения. — Значит он тебе все-таки немного нравится? — Сергей легонько толкнул Владимира локтем. — Я и не претендую на абсолютную объективность, — пожал плечами Владимир, чуть улыбнувшись. Чувствовать через связь это живое и доброе ехидство Сергея оказалось очень приятно. — Похоже, что граф Шишкин ведет собственное расследование, пытаясь понять, кто пытается его подставить. Вероятно, что со временем он в этом даже преуспеет. Главное, чтобы в процессе своего расследования он случайно не вышел на нас с тобой. Но я вполне уверен, что этого не произойдет. Сергей задумчиво кивнул, соглашаясь. В нем тоже не было страха или паранойи, скорее слегка кольнуло грустью от мысли, что они не могли сотрудничать с графом Шишкиным официально. В данный момент они находились не в меньшей степени по ту сторону закона, чем Соломон. Свобода Владимира была преступлением. Их связь была преступлением. И Мончинский понимал, что враг их врага, ко всеобщему сожалению, никак не мог стать их другом.

***

Сергей задумчиво посмотрел на чаинки, поднятые со дна заварочного чайника тонкой струей горячей воды, а потом кивнул сам себе и сорвал несколько листков мяты с пышного куста на подоконнике. Владимир помнил точно тот день еще в самом начале февраля, когда Сергей загорелся идеей вырастить что-нибудь из купленного в продуктовом магазине букета трав для чая, чтобы всегда иметь при себе запас. Весна была еще далеко, Москву только что занесло очередным снегопадом, отчего крыши за окнами казались пушистыми белыми шапками. Владимир дал добро на мяту, мелиссу и тимьян, но категорически отверг кандидатуру лаванды. Слишком сильным и дурманящим был бы ее запах, навязчиво распространяющийся от кухонного подоконника по всей квартире. Тимьяну не хватило блеклого зимнего солнца, чтобы пустить корни, а вот мята и мелисса становились все более сильными и раскидистыми с каждой отломленной для очередной порции чая веткой. Владимир никогда не забывал поливать их на неделе, и, хотя он и не видел никакой проблемы в покупке уже выращенных кем-то другим трав в магазине, ему действительно нравилось чувствовать легкий свежий аромат по всей квартире и понимать, что частичка Сергея теперь жила рядом с ним постоянно. Когда Мончинский подвинул к Владимиру чашку свежезаваренного горячего чая с мятой, к почти медитативной отлаженности его движений добавилась легкая тревога. Сергей знал, что скрыть ее не удастся, да он и не собирался. Стрелки часов медленно ползли к семи. Вечер воскресенья наступил, как и всегда, слишком быстро. Откладывать разговор дальше было нельзя. Он отпил глоток из своей чашки, тихо вздохнул, а потом выложил все как на духу. И про колдовскую ломку, и про принятое уже решение восстанавливать и разрывать связь, как они и планировали, несмотря на последствия, и даже про соблазн Владимиру обо всем этом не рассказывать, который Сергей при бдительном содействии собственной совести все-таки преодолел. Владимир слушал очень внимательно, и бурный водоворот его противоречивых чувств, что бушевал в сознании Сергея через связь на протяжении всей его исповеди, никоим образом не отражался на спокойном лице, превратившемся в каменную маску. Беспокойство. Отчаяние. Благодарность и надежда. Совсем немного обиды. Сергей уже практически привык, что интенсивность чувств Владимира почти никогда не соответствовала выражению его лица. Он догадывался об этом и раньше, пользуясь одной лишь интуицией, но теперь удостоверился наверняка. Однако буря утихла прежде, чем Сергей успел закончить свою речь, и когда Владимир заговорил, его голос оказался полностью спокойным. — У меня нет никаких шансов убедить тебя, что это опасная и неразумная стратегия, не так ли? — спросил Владимир, все-таки протягивая руку к чашке и медленно поднося ее к губам. — Боюсь, что так, — Сергей невесело усмехнулся в ответ. Связи осторожно коснулась трепещущая болезненная нежность. — Ладно, — Владимир кивнул, усмехаясь в ответ, стоило ему только уловить отголосок чужого изумления. — Что? Ты думал, я буду с тобой спорить? Я знаю, что это абсолютно бесполезно, если ты что-то для себя уже решил. И я действительно ценю, что ты не стал ничего от меня скрывать, несмотря на то, что твое описание моей возможной первой реакции было в целом... верным. Я мог бы сделать из этого проблему, ты прав. Но я не стану. Не хочу, чтобы тебе было еще тяжелее. Однако у меня есть одно условие. — Какое? — Сергей глотнул из чашки, почти не замечая вкуса. Он не мог поверить, что все было так... просто. Он ожидал ожесточенного спора, боялся, что из-за непринятия самой возможности его боли Владимир решит все за него. Но Владимир сделал над собой усилие, приняв мнение Сергея точно так же, как и Сергей сам себя заставил в почти приказном порядке сесть и с Владимиром обо всем этом поговорить. Кажется, с учетом довольно паршивых обстоятельств, они неплохо справлялись. — Отпусти меня прямо сейчас, — ответил Владимир, и в интонации его голоса чувствовалось, что Сергей обязан был это правило принять. — Наша связь очень нестабильна, она имеет склонность к тому, чтобы очень быстро прорастать вглубь. В этот раз тебе может быть хуже, чем в прошлый, и я хочу быть рядом, чтобы убедиться, что ты восстановишься. Ты сказал, что в прошлый раз твоя ломка закончилась примерно через семь часов после разрыва связи. Сейчас у нас в запасе почти вдвое больше времени, но, думаю, перестраховаться будет не лишним. — Хорошо, — легко согласился Сергей. Да, это отнимало у них несколько часов их восхитительного нового сосуществования, но это условие казалось разумным. Единственное, чего ему по-настоящему хотелось в прошлый понедельник — это присутствия Владимира рядом. И совсем немного — тишины, которую Академия точно была не в состоянии ему дать.

***

В первый час Сергей по-прежнему чувствовал обеспокоенные взгляды Владимира гораздо раньше, чем успевал повернуть к нему голову. Разорванная связь не исчезла моментально и все еще позволяла им чувствовать друг друга даже в разных комнатах. Она медленно растворялась, передавая отголоски чужих эмоций все тише и тише, пока не умолкла совсем. Но они устроились вместе на диване, прижавшись как можно ближе под теплым пледом, и их время вместе все еще оставалось приятным. Связь была идеалом. Роскошью, потрясающей, но необязательной. Сергей почти позволил себе поверить, что они справились вместе так легко и просто, но к девяти вечера пустота внутри обернулась сначала грустью, а потом почти невыносимой тоской. Такой, будто бы все хорошее в этом мире закончилось, а дальше будет только одно сплошное страдание, от которого нигде не скрыться и никуда не убежать. Они были так самонадеянны, позволяя себе считать, что они могут победить весь остальной мир и отвоевать свое право на любовь. Рано или поздно поганая тварь по имени Судьба все равно заберет их друг у друга. Разве хоть кто-то мог сопротивляться ей? К горлу подступил ком, Сергей вжался лицом в воротник рубашки Владимира, и тот сразу же обнял его крепче, не спрашивая. Подтянул плед повыше, будто бы стараясь завернуть их обоих в один теплый кокон на двоих. Но этого не хватило. Мало, мало. Владимира было так ужасающе мало. Сергей чуть отстранился и потянулся к его губам, целуя будто в последний раз. Может и в последний, никто из них не мог знать наверняка. Владимир ответил, медленно и влажно скользя по его губам своими. Стало немного легче. По крайней мере в голове Сергея будто бы прояснилось, и он предпринял отчаянную попытку отбросить совсем уж упаднические настроения прочь. Что это он, в самом деле? Когда их с Владимиром трудности останавливали? Правильно — никогда. А ломка когда-нибудь точно закончится. Поцелуи определенно помогали, приглушая кровоточащее внутри холодное одиночество. Но одних поцелуев явно было недостаточно, чтобы изгнать его полностью. Холодными руками он полез под рубашку Владимира, касаясь его живота и груди. Горячий. Близкий. Его. Шумный выдох коснулся макушки Сергея, когда он уже успел расстегнуть половину пуговиц на рубашке Владимира. Казалось жизненно необходимым исправить ужасное недоразумение, по которому их тела друг от друга что-то отделяло. Он не мог позволить себе чувствовать Владимира через связь, но у него ведь имелся иной способ почувствовать Владимира внутри. Это было совсем не то же самое, но Сергей был практически уверен, что физическая близость способна отчасти заменить ментальную. Следующий поцелуй был все таким же отчаянным, пусть уже и без гнетущего налета безысходности. Сергей обхватил лицо Владимира ладонями, нагло забрался к нему на колени, спустился поцелуями к шее, осторожно прихватил зубами светлую кожу. След от укуса исчез уже через пару секунд, но пока Мончинский провожал его долгим внимательным взглядом, до него внезапно дошло, что именно он сейчас делает. — Прости, я... — Сергей отстранился, зажмурился, будто это было способно вот так сразу привести его в порядок. Он чувствовал себя растерянным, не понимая, как объяснить Владимиру собственное поведение. — Все в порядке, — спокойно ответил Владимир. Пальцы осторожно коснулись подбородка. Мончинский поднял взгляд, но смотреть продолжал куда-то мимо него. — Нет, не в порядке, — Сергей помотал головой, кажется, слишком сильно, потому что на мгновение мир поплыл перед его глазами. — Ты не какое-то лекарство. Да, мне сейчас плохо, но это не дает мне права использовать тебя, чтобы заглушить свою боль. Это неправильно. Я не должен поступать так с тобой. — Прекрати, — Владимир вздохнул. Удивительно, что даже в таком состоянии его принципы оставались несгибаемыми. Это бесконечно восхищало, и Владимир по-своему ценил, насколько Сергей склонен был заботиться о нем, но в данной ситуации его упрямство было попросту глупым. — Это не "неправильно", и ты меня не используешь. Я хочу помочь тебе. Я хочу, чтобы тебе стало легче. Владимир удовлетворенно отметил, что напряжение в теле Сергея перестало быть таким сковывающе-каменным. Отголоски его силы все еще были отравлены горечью, но это было вполне естественной частью восстановления. Пугаться ее не следовало, но предпринять что-то нужно было обязательно. — Я даже не уверен, что мне действительно станет легче, — тихо и беспомощно выдохнул Сергей куда-то ему в плечо. — Это просто... предположение. — Не попробуем, не узнаем, верно? — Владимир чуть улыбнулся. Сергей спорил, кажется, просто по привычке, и это было даже мило. — Но не так. Тебе больно, ты пытаешься заглушить жадностью чувств внутреннюю пустоту. На короткое время тебе может и станет легче, но после — только хуже. По этой же причине огонь не пытаются потушить бензином. Но я знаю, что тебе нужно. Нам обоим, на самом деле. У меня не может быть колдовской ломки, но я тоже ощущаю разрыв связи как нечто очень неприятное. — И что ты предлагаешь? — на самом деле, вопрос был скорее риторическим. Каким бы ни был план Владимира, это было гораздо лучше, чем никакого плана вовсе. — Ты мне доверяешь? — очень серьезно спросил Владимир и, дождавшись согласия, больше походившего на нечленораздельный набор звуков, а не на полноценное слово, встал с дивана вместе с Сергеем, поднимая его на руки так легко, будто бы тот ничего не весил. — Тогда позволь мне позаботиться о нас обоих.

***

Губы Сергея до сих пор пахли черным чаем и мятой, и это помогало безошибочно находить их даже в темноте спальни. Убедить его разум отпустить контроль и довериться было совсем легко, с телом дела обстояли значительно сложнее. Оно все еще подсознательно искало способ утолить фантомный голод, но Владимир был терпелив и мягко пресекал любые подобные попытки. Бесконечное суетливое шуршание накрывающего их обоих почти с головой одеяла. Слишком холодные руки, притягивающие ближе, сжимающие его плечи, впивающиеся короткими ногтями в спину. Не до крови и боли, настоящая боль колола изнутри колючими шипами, потому что Владимир никак не мог полностью забрать колдовскую ломку себе или хотя бы честно разделить ее напополам. Все, что он на самом деле мог — это мягко, но настойчиво закрыть Сергея от всего остального мира своим телом, не позволяя безнадежному чувству одиночества захватить его полностью. Переплетая пальцы. Покрывая лицо поцелуями. Показывая каждым прикосновением, насколько бесконечно им дорожат. Незримая, но очень сильная рука будто сжалась в кулак на сердце Владимира, не позволяя ему нормально биться. Легче стало, когда Сергей постепенно начал расслабляться в его руках, когда согрелись его холодные пальцы и когда ответные движения его тела перестали быть резкими и рваными, подчиняясь той плавной неторопливости, которую Владимир так навязчиво предлагал ему. Сергей никогда бы не подумал, что они с Владимиром могли однажды оказаться теми, кто занимается сексом под одеялом при выключенном свете. Он был молод и любопытен до новых ощущений. Владимир с неизменным энтузиазмом учил его не бояться собственных желаний. Между ними не могло быть ничего неправильного или запретного до тех пор, пока это приносило удовольствие им обоим. Однако это всегда было шатким балансом на острие ножа, по крайней мере для Сергея, потому что чем ярче были его эмоции, тем сильнее их чувствовал Владимир. Сергей не жаловался. Ему и это тоже нравилось. Но та медлительная и осторожная нежность, которой сейчас было пропитано каждое прикосновение Владимира к его телу, вовсе не казалась скучной, быть может, потому что они пришли к ней сами: не от отсутствия фантазии, а от почти болезненного желания окончательно друг в друге раствориться. Плавность движений приносила с собой странное, тихое, почти сонное умиротворение, в природе которого Сергей не мог пока разобраться до конца, он будто бы смотрел на Владимира, на себя, на собственные противоречивые чувства из-под толщи воды, где не было ни звуков, ни воздуха, только спокойствие. Скребущая изнутри пустота и удовольствие смешивались причудливыми разводами на ее поверхности — две субстанции, которые никогда не должны были смешиваться. В этой воде нельзя было захлебнуться, даже если вдохнуть ее полной грудью, она была здесь, чтобы унести с собой всю его боль. За окном с отчаянной злостью завывал колючий ветер, то и дело врезаясь в стекло крупными хлопьями мокрого снега, наверняка последнего в этом году. Сергей подумал, что когда он увидит Владимира в следующий раз, власть над московской погодой уже наверняка захватят первые мартовские дожди. Он не помнил, чтобы на его памяти зима хотя бы раз заканчивалась так быстро. Время тоже утекало сквозь пальцы капля за каплей, и Сергей, как ни пытался, не мог его удержать. Тоска внутри сжала свои острые зубы с новой силой, будто бы пытаясь напоследок вырвать кусок мяса, но Владимир поцеловал его, прижал к кровати чуть крепче и тяжелее, и принялся шептать ему на ухо всякие нежные глупости. У Сергея попросту не осталось выбора, кроме как улыбнуться куда-то в темноту и с изумлением обнаружить, что никакого щемящего отчаяния внутри больше не осталось. А вот Владимир все еще был здесь, до невозможности близко под жарким одеялом. К нему можно было в любой момент прикоснуться кончиками пальцев или жадно прижаться кожей к коже, без остатка растворяясь в размеренном ритме движения их тел. Потому что попросту не могло быть плохо с тем, с кем было так хорошо.

***

Утро понедельника началось с чашки ароматного крепкого кофе, принесенного прямо в постель. Немного молока и одна ложка сахара. Совершенно точно не случайное касание пальцев. Чересчур прохладный воздух в комнате за пределами одеяла. Сергей все еще не имел ни малейшего понятия, как Владимиру удавалось всегда просыпаться в нужное время без всякого будильника, но он почему-то все время забывал об этом спросить. Может просто в глубине души хотел, чтобы в одной не имеющей никакого значения детали осталась эта невинная маленькая загадка. — Как ты себя чувствуешь? — Владимир смотрел на него с легким беспокойством. На его лице при этом не имелось ни малейших признаков не прошедшей до конца сонливости — способность, которой Сергей сейчас даже немного завидовал. — Такое раннее утро не может быть добрым по определению, — признался Мончинский, чуть улыбнувшись. Но все же прислушался к своему внутреннему состоянию. — Я не чувствую ничего необычного. Просто не выспался. — Это хорошо, — кивнул Владимир, и тень напряжения с его лица исчезла, сменившись ответной улыбкой. Если Сергей был в настроении для шуток, все было как минимум неплохо. — Ты ведь позвонишь мне сегодня вечером? — Обязательно. В конце дня Сергей отчитался, пусть и в несколько завуалированной форме, о том, что никаких последствий ломки он так и не почувствовал. И пусть проблема никуда не исчезла, а найденный ими метод ее решения все еще казался Сергею немного странным, но теперь у них с Владимиром имелся как минимум один план. Это значило, что они уже победили.

***

Граф Шишкин застегнул цепочку триглава на своей шее и спрятал его под рубашкой. Он бросил последний взгляд на свой стол. Из дорогой деревянной рамки на него был устремлен теплый, но полный хитрого, почти заговорщического веселья взгляд жены. Эта фотография была сделана больше десяти лет назад, когда они еще даже не были женаты, но с тех пор она не перестала смотреть на него так. Шишкин привык видеть именно этот снимок каждый день на рабочем столе. Менялись кабинеты. Менялась рамка. Краски на фотографии немного поблекли от времени. Быть может, на столе главы московского Управления должна была находиться более строгая и официальная фотография, лишенная той юношеской непосредственности, что они могли позволить себе тогда, но не сейчас. Но граф Шишкин предпочитал помнить то время, когда у них обоих не было ни репутации, ни денег, ни влияния. Когда у них были только они сами — их молодость, упрямство и вера в лучшее будущее. Шишкин вздохнул и посмотрел на отрывной календарь, лежащий в центре стола. До полуночи еще было далеко, но он протянул руку и оторвал листок. 28 февраля осталось в его пальцах. Улыбка скользнула по его губам. Он подумал, что если сегодня все пойдет не по плану, Лиза перевернет весь город и даже из-под земли достанет своего мужа, решившего вдруг пропустить годовщину их свадьбы. Обычно смешливая, хрупкая и всепонимающая, эта женщина была поистине страшна в гневе. — Ты понял, что ты должен сделать? — спросил граф Шишкин у Родиона, замершего в середине кабинета. — Да, хозяин, — кивнул тот, склонив голову. — Константин Александрович, — мягко поправил его Шишкин. — Я думал, что у дивов абсолютная память, но ты почему-то вечно забываешь, что я просил не называть меня хозяином. — Но вы ни разу не приказывали мне это, — ответил Родион. Этот колдун был удивительным. Не таким, как другие. Быть его дивом было... интригующе. — Туше, — Шишкин тихо фыркнул, закатив глаза. Интересно, который это был их разговор на эту тему? Двадцатый? Сотый? Он уже привык к мысли, что повторять придется бесконечно. — Я хочу, чтобы ты сам разобрался, почему я прошу тебя об этом. — В служебной инструкции сказано, что див должен обращаться к колдуну "хозяин", а не по имени и отчеству. — Кажется, в служебной инструкции еще сказано, что ты должен был сожрать меня, как только обнаружил те несостыковки в документах. На всякий случай. Однако ты не стал этого делать, — парировал Шишкин. Он и сам не ожидал подобного, но подобные сюрпризы принадлежали к числу приятных. — Это бы противоречило высшему приоритету. Вы представляете ценность для Российской империи, — уклончиво ответил див. Он сам пока не разобрался, почему столь свято верил, что Шишкин не может быть виновен. — И это то решение, которое ты принял самостоятельно, не оборачиваясь на то, что велит тебе служебная инструкция, — Шишкин улыбнулся. Родион почувствовал легкую печаль хозяина через связь, но так и не сумел понять ее причин. — Все эти формальности по большей части созданы для тех, кто не знает сам, как следует себя вести в определенных обстоятельствах. Иногда думать своей головой оказывается намного более эффективно. — Могу я высказать свое мнение относительно вашего плана? — спросил Родион, помолчав немного. — Дай угадаю, он тебе не нравится? — предположил Шишкин. — Но, да, говори. — Было бы гораздо безопаснее, если бы вы просто назвали мне имя подозреваемого. Я понимаю, что вы в данный момент не можете собрать среди следователей Управления группу захвата, потому что неизвестно, кто замешан в этом деле, а кто нет, но проверять подозреваемого в одиночку — это безумие. — Скажи мне, Родион, что с твоей точки зрения хуже, обвинить невиновного или оставить на свободе преступника? — спросил Шишкин после недолгих раздумий. — Ты ведь прекрасно понимаешь, что речь идет о государственной измене, и даже просто подозрения в подобном могут навсегда разрушить репутацию. — Я думаю, что преступника необходимо поймать любой ценой, — ответил Родион. Это казалось очевидным. От работы Управления зависели жизни людей целого города, одна или несколько сломанных жизней сотрудников никак не могли стоить дороже. — Вот тебе и ответ на вопрос о том, почему я не беру тебя с собой, — Шишкин накинул на плечи пальто и направился к выходу из кабинета. — Останься здесь. Если я найду ответы, я позвоню, и тогда уже поговорим об арестах. Если же что-то случится... воспользуемся "планом Б". — Мне не нравится "план Б", — Родион внутренне напрягся, будто бы ожидая удара, хотя и знал наверняка, что его не последует. Но это была уже неслыханная дерзость — спорить с приказами. — Это очень опасно. — Я рад, что ты за меня беспокоишься, — Шишкин позволил себе дружески похлопать его по плечу. — Но я знаю, что ты справишься. Мы ведь тренировались. Если не уверен, возьми мой запасной серебряный кинжал в ящике стола. Это должно помочь. — Как прикажете... Константин Александрович, — див поклонился. Ему хотелось добавить что-то из того, что говорили друг другу в подобных ситуациях люди. "Вернитесь, пожалуйста, живым". "Я действительно беспокоюсь". "Я ценю возможность работать с вами". Однако он так и не решился. Дверь закрылась. С тихим щелчком провернулся ключ в замке. Родион остался один в пустом кабинете.