Самый большой секрет

Иннокентий прекрасно знал, что представляет собой Константин Александрович Шишкин. Даже немного лучше, чем все остальные. Быть может, именно поэтому всеобщих восторгов по его поводу он не разделял, предпочитая ярким и необъективным эмоциям холодную, но здравую оценку: присутствие графа Шишкина в каком-либо из официальных ведомств всегда так или иначе оказывалось бо́льшим благом для Российской империи, нежели его отсутствие. Иннокентий помнил его совсем юным, еще практически мальчишкой, рассматривавшим просторный холл петербургского Управления едва ли не с приоткрытым от восторга ртом. Если бы Иннокентию свойственны были подобные сентиментальные порывы, он бы даже пожалел его, ведь наивные иллюзии часто больно ранили, разбиваясь о беспощадную и жестокую реальность. Работа в Управлении была тяжелой и опасной, а не полной героизма. Иннокентий помнил Шишкина и шесть лет спустя, когда впервые обратил внимание на то, что он и еще один сотрудник Управления раз в год просто менялись дивами друг с другом. Оба дива считались проблемными, поэтому никто больше их к себе привязывать не рвался, а потому жалоб не возникало. Технически служебных инструкций это тоже не нарушало, однако, если на секунду перестать мыслить формально и вдуматься в саму суть правил, ломало существующую систему на корню. Такие два колдуна легко могли вступить в сговор друг с другом и использовать государственных дивов в личных целях, оставляя информацию об этом внутри своего союза. Иннокентий проверил. Показатели раскрываемости у обоих колдунов были гораздо выше средних по Управлению, хотя оба были еще только младшими следователями. А еще оба проблемных дива таинственным образом перестали быть такими проблемными. Никаких претензий к их дисциплине ни во время работы с колдунами, ни в общежитии не возникало. Да и в самом общежитии они практически не появлялись. Более того, допросив их, Иннокентий понял, что они начали проявлять обычно не свойственное для государственных дивов служебное рвение. Будто бы кто-то убедил их в том, что они — такие же сотрудники и следователи Управления, как и колдуны, к которым они были привязаны. Иннокентий не доложил тогда князю Булгакову об обнаруженной им закономерности. Высший приоритет, давно уже ставший для него не цепью, а чем-то сродни военной форме или табельному оружию, подсказывал, что не вмешиваться в работу спонтанно возникшего, но крайне эффективно работающего механизма, было точно в интересах Российской империи. Однако Иннокентий начал с интересом за Шишкиным наблюдать, почти сразу же разобравшись, что за произошедшими изменениями стояла вовсе не случайность, а тщательно продуманная стратегия. Шишкин часто упоминал в разговорах со своими коллегами, что любой див обладал объемом знаний, многократно превышающим тот, что мог вместить в себя человеческий мозг. Он считал, что каждый из дивов первого класса, пусть даже под толстым и неподатливым слоем инстинктов и привычки к рабской покорности колдунам, не желавших ничего слушать, нес в себе собственную сложную и неповторимую личность, к которой следовало относиться с уважением. Умудренные опытом старшие следователи снисходительно спрашивали, что будет, если див решит Шишкина просто сожрать, руководствуясь тем самым "собственным мнением", которое молодой колдун ценил так высоко. Шишкин же в ответ на это только улыбался и отвечал: "Нужно просто вести себя так, чтобы жрать вас очень не хотелось". Шишкин был молод и одержим большой и красивой идеей о том, что мир можно изменить одной лишь силой своих убеждений. Впоследствии именно эти идеи и горящий взгляд колдуна-реформатора привлекли внимание сначала князя Булгакова, пожелавшего видеть его в кресле своего заместителя, а затем и его величества Александра V, решившего превратить московское Управление в полигон для смелого и самонадеянного эксперимента. Так что да, Иннокентий определенно знал, кто такой Константин Александрович Шишкин. Поэтому он вовсе не был удивлен, узнав, что тому пришла в голову гениальная мысль использовать глубокие порезы серебряным кинжалом на собственном запястье и последующую остановку крови через строго определенный промежуток времени в качестве метода связи со своим дивом, который работал на любом расстоянии и в любых обстоятельствах. Теперь-уже-его-сиятельство граф Шишкин своим традициям не изменял, обходя правила почти с изяществом: служебная инструкция запрещала давать государственным дивам живую кровь, но он ведь и не давал. Относительно самоповреждений в качестве универсального условного сигнала своему диву служебная инструкция никаких комментариев не давала, потому что ее составители вряд ли могли представить, что кому-то придет в голову настолько самоубийственная идея. По-настоящему Иннокентия удивляло только то, что графа Шишкина до сих пор не сожрали. А еще — его запредельное и абсолютно неестественное для колдуна доверие к собственному диву, с которым они были связаны меньше полугода. Див этот сидел теперь в самой надежной из серебряных клеток петербургского Управления и переживал за своего хозяина так сильно, что отказался даже поесть и восстановить силы после нескольких часов полета в личине журавля из Москвы в Петербург. Напоминание о том, что Родион служит Российской империи, а не главе московского Управления лично, оказалось с гневом отвергнуто, будто было самым страшным на свете оскорблением. "Сохранить жизнь хозяину — это благо для Российской империи. Он хороший колдун". Иннокентий знал, что это значило: пообщавшись с графом Шишкиным всего несколько месяцев, Родион уже мыслил достаточно независимо, чтобы выворачивать формулировки, лежащие в основе заклинания Высшего приоритета так, как ему было угодно, но вот его ментальное состояние было опасно близко к человеческой истерике. Однако Иннокентию не пришлось даже бить его, чтобы донести, что он никак не поможет своему хозяину, если будет голодать и позволять себе лишние эмоции. Он просто заметил строго, что если запах крови появится вновь, сдерживаться будет гораздо труднее, если Родион будет уставшим и голодным. Тот дернулся от этих слов, как от удара колдовским щитом, и за секунду опустошил содержимое принесенной тарелки. Информации от Родиона удалось узнать немного, даже когда тот окончательно взял себя в руки. Ничего толком он не знал: только про заговор в московском Управлении и про то, что у графа Шишкина был подозреваемый, имя которого он отказался называть. А еще, будто всего вышеперечисленного было мало, была эта дикая история о поданном и оборванном кровавом сигнале, после которого Родион чувствовал хозяина так слабо, будто тот глубоко спал или находился без сознания. Князь Булгаков, приехавший в Управление посреди ночи после долгого и напряженного и без всяких графов Шишкиных рабочего дня, выглядел неважно. Он хмурился. Связь подрагивала, сведенная напряжением. Взгляд то и дело тоскливо устремлялся в сторону шкафа в углу кабинета. Иннокентий точно помнил, что там: за резными дверцами и аккуратно расставленными на полках папками, у самой стены скрывается запечатанная бутылка очень дорогого и очень старого коньяка. Она стояла там с того самого дня почти четырнадцать лет назад, когда князь Булгаков впервые вошел в этот кабинет, как его новый хозяин. "В жизни каждого человека однажды наступает самый черный его день, когда хуже уже просто некуда", — объяснил он три года спустя, когда Иннокентий решился задать вопрос. — "Когда-нибудь он настанет и для меня. В этот день я открою ее, потому что отложить это на завтра будет уже нельзя. А до тех пор пусть стоит там, спрятанная от посторонних глаз, и напоминает нам, что наш самый черный день пока не наступил". — Ошейник все еще на Родионе, а это значит, что граф Шишкин по крайней мере жив, — тихо проговорил Иннокентий. — Того, кто жив, всегда остается шанс спасти. Князь чуть улыбнулся уголками губ и перевел взгляд с дверцы шкафа на Иннокентия, замершего перед его столом. Связь обогрело теплом благодарности, как от хорошо натопленной печи, следом заструилось беспокойное раздражение. — Ну зачем он полез разбираться один, придурок чертов? — раздраженно вздохнул князь, и Иннокентий подумал, что порой среди людей оскорбления, произнесенные с такой почти неуловимой нежностью в голосе, были куда более откровенным признанием искренней привязанности, чем похвала. — Как будто у меня без его безумств мало седых волос. Я уже надеялся, что, став главой Управления и отцом, он будет хотя бы немного осмотрительнее. — Нет, не надеялись, — Иннокентий покачал головой. — Вам, как и мне, прекрасно известно, кто такой Константин Александрович Шишкин и как велика его тяга к неоправданному риску, если причины кажутся ему достойными. — И то верно, — согласился князь. Затем он тряхнул головой, словно бы пытаясь собраться с мыслями, и поднял на Иннокентия уже ясный и полный решимости взгляд. — Позвони в Омск, Кеша. Не будем ждать до утра.

***

Когда Иннокентий прибыл в Москву, уже понемногу начинало светать. К полудню должны были приехать два колдуна из петербургского Управления со своими дивами, чтобы начать официальное внутреннее расследование. Именно так было положено по протоколу в случае, если в противоправных действиях подозревался кто-то из руководства. Иннокентий предложил вначале проверить и допросить заместителя графа Шишкина, как наиболее очевидного подозреваемого и потенциального претендента на его должность в случае отставки, однако князь Булгаков после телефонного разговора с его величеством принял иное, более изворотливое, но при этом и более сложное в исполнении решение. Официально заместителю главы московского Управления сообщили, что граф Шишкин подозревается в государственной измене и подался в бега. Это приказано было не разглашать, но Иннокентий знал, что подобные сведения всегда так или иначе утекают в общее пользование. Сейчас, наблюдая за шумом, что не утихал в коридорах и кабинетах Управления, Иннокентий понимал, что это — довольно умный ход. Заговорщик или заговорщики подумают, что их план удался, потеряют бдительность и наверняка совершат глупую ошибку, на которой и попадутся. А еще это выиграет немного времени для графа Шишкина, где бы он ни был. Убивать его теперь было не только невыгодно для похитителя, но и опасно. Временно исполняющий обязанности главы московского Управления откровенно мешал, навязчиво заглядывая через плечо Иннокентия в разложенные на столе бумаги и не умолкая ни на секунду. Он заламывал руки и причитал, что никак не может поверить в то, что такой честный и принципиальный человек, как граф Шишкин, оказался способен на государственную измену. Иннокентий практически не сомневался, что виноват именно он. Однако жрать человека, не имея ни одного веского доказательства его вины, когда он всячески содействовал следствию и не проявлял ни малейших признаков агрессивного поведения, было нельзя. Иннокентий подавил в себе импульс раздраженно вздохнуть, как сделал бы человек, а потом с натянутой и не терпящей возражений вежливостью попросил колдуна удалиться и не вмешиваться в расследование. Оставшись в одиночестве, Иннокентий еще раз перелистал записи графа Шишкина. Внимательно осмотрел его стол. Сходил в канцелярию и проверил некоторые из документов, которые упоминал Родион. Допросил каждого из дивов московского Управления. Ничего. Никаких свидетельств нарушений, не зафиксированных в отчетности. Никаких следов расследования, которое вел граф Шишкин. Разве что один из дивов вел себя слишком уж беспокойно. Быть может, боялся вместе с начальником Управления потерять те новые комфортные условия, что граф Шишкин принес своим появлением? Иннокентий решил, что допросит его еще раз позже. Сейчас его волновало другое. Он был несколько разочарован, не обнаружив среди дивов московского Управления того, кто был бы достаточно умен и независим, чтобы помочь ему с расследованием. Был, конечно, Родион, уже полностью контролирующий себя, но... во-первых, в нем было слишком много личного интереса к графу Шишкину, чтобы он мог оставаться объективным. Во-вторых, было глупо доверять расследование тому, кто в любой момент мог превратиться в демона. Иннокентий не был уверен, что Родион не впадет в неистовство в таком случае и не сожрет половину Управления в приступе отчаяния и гнева. Иннокентий вернулся в кабинет графа и замер перед открытым окном. Оттуда открывался вид на крыши московских домов и серое небо. Где-то там сейчас без всякого достойного занятия существовал див, способный не только самостоятельно проанализировать получаемую информацию, но и мыслить, как мыслил граф Шишкин, используя каждую незначительную лазейку в очередном правиле на пользу себе. Див, который уже был демоном, и при этом не представлял опасности для окружающих. Иннокентий подумал немного, пытаясь определить баланс между гипотетической эффективностью и тем количеством хаоса, который подобное решение проблемы способно было повлечь. Потом он подошел к столу и поднял телефонную трубку, поднося ее к уху и набирая номер. Императорский див выслушал обстоятельный, но пока не изобилующий новыми подробностями дела доклад Иннокентия, очень внимательно и не перебивая. Лишь потом он спросил: — Ты ведь позвонил не для того, чтобы отчитаться о текущем ходе расследования? — в его тоне даже будто бы пробился легкий намек на беспокойство. Иннокентию это совсем не понравилось. Ему часто приходилось по долгу службы контактировать с Императорским дивом, и он давно привык, что тот мог быть разным: в легком и приподнятом настроении, сосредоточенным, недовольным и даже злым. Но именно обеспокоенным — никогда. — Я позвонил, чтобы уточнить, могу ли я использовать действительно любые методы на свое усмотрение, — осторожно ответил Иннокентий. — Рано или поздно внутреннее расследование в московском Управлении принесет свои плоды и мы обнаружим заговорщика, однако у его сиятельства графа Шишкина этого времени может и не быть. — Отданный тебе приказ изначально подразумевал, что ты можешь действовать по обстоятельствам, поскольку ситуация... нестандартная, — Императорский див вздохнул, а после продолжил. — Его величество не желает терять своих лучших людей. Даже если они склонны быть слишком гордыми и совершать фатальные ошибки, не обратившись за помощью вовремя. Так к чему это уточнение? Что именно ты собираешься сделать? — Я хочу привлечь к этому делу Владимира. На несколько секунд в трубке повисла тишина, настолько непроницаемая, что Иннокентий забеспокоился, не прервался ли вызов с его стороны. Однако потом вкрадчивый голос Императорского дива зазвучал вновь, и в нем уже не было ни намека на прежнее беспокойство, только едва заметный оттенок тщательно скрываемого азарта. — Ладно. Если он согласится сотрудничать, можешь привлечь его к делу. Мне известно, что Владимир уже и так влез в дела московского Управления. К тому же он больше не один, и теперь нам есть, что предложить ему, чтобы он не счел это за шантаж или личное оскорбление.

***

День все еще не перестал быть пасмурным, и потому кухня Владимира была залита ярким светом. Иннокентий мог отчетливо видеть каждое его движение с крыши дома напротив. Для наблюдения им была выбрана личина неприметного серого голубя, каких в одном этом районе наверняка жили тысячи. Даже если бы Владимир решил изучить с очень пристальным вниманием вид из своего окна, он вряд ли заметил бы такую обычную птицу. Но Владимир в окно не смотрел. Он увлеченно готовил какое-то блюдо, кажется, что-то из новомодной китайской кухни, внимательно вглядываясь в лежащую на столе поваренную книгу и сверяя каждый свой шаг. Империя медленно, но верно, шла к времени реформ, что должны были изменить ее навсегда. В московском Управлении вершился заговор. Один из самых умных и сильных дивов во всей стране тратил свое время на то, чтобы учиться приготовлению новых блюд. В голове Иннокентия против его воли мелькнуло удивительно подходящее к этой ситуации человеческое выражение. Забивание гвоздей микроскопом. Вот что это было. Пришлось просидеть на крыше еще около получаса, прежде чем Владимир наконец открыл форточку навстречу пока еще по-зимнему холодному воздуху. Иннокентий взмахнул крыльями и, уже на подлете, сменил личину на шмеля, стремительно врываясь на пропахшую мясом и специями кухню. В этом действии тоже сквозил ничем не оправданный риск, и проще, конечно, было позвонить Владимиру в дверь и сразу объяснить цель своего визита. Но Иннокентий хотел удостовериться, что Владимир, хлопочущий у плиты в нелепом фартуке, до сих пор оставался тем же самым Владимиром, которого Иннокентий когда-то знал. А еще, пусть и совсем чуть-чуть, ему доставляла удовольствие мысль о том, чтобы вторгнуться на чужую территорию незамеченным, первым указав на брешь в той броне, что Владимир явно считал непреступной. Мысль эта показалась настолько по-человечески мелочной, что Иннокентию за нее было почти стыдно. Владимир не почувствовал его приближения заранее, но все равно среагировал почти мгновенно. Сорвал с шеи амулет блокировки, выпустил когти. Зарычал, отскакивая к дальнему углу кухни и демонстрируя явное намерение драться или бежать. Но принимать боевую форму и нападать сразу же не стал. Узнал? Что ж, Иннокентий не сомневался в этом, в конце концов, они пробовали кровь друг друга не единожды. Он принял человеческий облик и замер у окна. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и воздух словно бы застыл, испугавшись того, что неминуемо должно было произойти с минуты на минуту. Затем Иннокентий опустил взгляд. Драка с Владимиром, который был теперь пусть и немного, но все же сильнее, в его планы не входила. Даже если явно превосходящий боевой опыт позволит Иннокентию победить, в процессе они разнесут половину города. — Я пришел, чтобы возобновить наше перемирие, — тихо и неторопливо сказал он так, будто бы говорил с напуганной лошадью. Владимир подобных интонаций явно не оценил, но искрящее в воздухе взрывоопасное напряжение все же немного спало. — Граф Шишкин пропал и, вероятно, находится в плену, — продолжил Иннокентий, понимая, что у него не так уж много времени, чтобы объяснить цель своего визита, прежде чем Владимир решит выкинуть его вон всеми доступными средствами. — И мне нужна твоя помощь, чтобы его спасти.

***

Владимир почти полностью вернул себе самообладание, когда узнал чуть больше о смутных деталях похищения Шишкина и расследовании в московском Управлении, но все еще бросал крайне недовольные взгляды в сторону небрежно подвязанного халата на Иннокентии. Логики в этом не было никакой, ведь Владимир сам ему этот халат и вручил. Закрадывалось смутное подозрение, что за те шестьдесят два года, что они не виделись, Владимир пропитался человеческими привычками окончательно, и вполне естественная для дивов нагота после смены облика воспринималась им теперь то ли с отвращением, то ли даже со смущением. Но Иннокентию не было до его оскорбленного чувства вкуса никакого дела, а кресло в гостиной Владимира было... действительно удобным. Даже немного слишком, так что это откровенно мешало сосредоточиться. — Так ты собираешься помочь спасти графа Шишкина? — спросил Иннокентий, чувствуя, что молчание несколько затянулось. Он сел прямо, вытянув спину, чтобы не соприкасаться с обнимающей мягкостью, которая после насыщенных событиями ночи и начала дня навевали сонливость. — Я был бы не против оказать тебе содействие в его поисках, но ты предлагаешь мне пойти с тобой в Управление, — ответил Владимир. Сам он расположился напротив и все еще выглядел напряженным, хотя в его практически непринужденной позе это выдавали только скрещенные на груди руки. — В место, где достаточно колдунов и дивов, чтобы я не смог отбиться от них в случае нападения. И я должен положиться на твое обещание, что ты не попытаешься вернуть меня на службу? Уж прости, но я не готов поверить тебе на слово. Иннокентий спокойно кивнул. Что ж, это сомнение со стороны Владимира было вполне резонным и лишь показывало, что вкусная еда и праздная жизнь не превратили его в наивного доверчивого идиота. — Могу повторить все то же самое, глядя в глаза тому колдуну, которым здесь все пропахло, хотя ошейника на тебе все еще нет, — Иннокентий протянул руку и взял с журнального столика между ними потрепанный учебник, раскрыв его и поднеся к носу. Определенно библиотечный экземпляр. Впрочем, колдун, им временно владеющий, явно занимался очень прилежно, потому что его запах на страницах сумел перебить остальные. — Студент Академии, Владимир, серьезно? Я всегда думал, что твой выбор падет на кого-то очень сильного, если уж ты решишь однажды самостоятельно выбрать себе колдуна. Или тебе просто нравится, что он тебя слушается? — Не смей, — Владимир угрожающе наклонился вперед, его голос практически превратился в рычание. — Ты не тронешь его. К тому же ты не сможешь выследить его по запаху в Академии, так что не пытайся запугать меня. — Мне и не нужно выслеживать его по запаху, — Иннокентий фыркнул, перелистав страницы и остановившись на переднем форзаце, где виднелась аккуратная карандашная подпись. Имя и фамилия. Вслух он ничего говорить не стал, лишь развернул учебник к Владимиру, показывая ему свою находку. — Но ты меня неверно понял. Я не пытаюсь тебя запугать. Лишь обозначаю, что все твои тайны уже давным-давно не тайны. Я обнаружил тебя не сегодня и не здесь, а почти двадцать лет назад в Нижнем Новгороде. Это вышло случайно, для одного дела мне необходимо было просмотреть списки всех, кто награждался определенными орденами во время войны. Я нашел твое имя в этих списках, понял, как ты привык представляться, остальное оказалось делом пары дней. Мой тебе совет — если ты хочешь действительно стать неуловимой тенью, перестань представляться Владимиром Афанасьевичем Репиным. Если бы ты выбирал себе имя случайным образом, я бы никогда тебя не нашел, но ты продолжал постоянно использовать это имя, даже переезжая с места на места. Никто, кроме меня, не обратил бы внимания. Но я присмотрелся, и оказалось не так уж трудно отследить твои перемещения. Тебя выдала твоя сентиментальность, но я не удивлен. Твоя преданность хозяину всегда была твоей главной слабостью, забавно осознавать, что даже спустя столько лет некоторые вещи не меняются. — Так ты здесь, чтобы взыскать с меня долг за то, что ты не сдал меня сразу же, как узнал, где и под каким именем я скрываюсь? — Владимир смотрел настороженно и внимательно, как смотрит дикий хищник, раздумывающий, стоит напасть или затаиться. Иннокентий покачал головой. — Ты плохо меня знаешь, если считаешь, что я решил оставить тебя на свободе. Я нашел способ доложить о тебе Императорскому диву в тот же день, когда узнал, где ты скрывался в тот момент, Владимир. Я рассказал ему и все то, что знал о тебе, надеясь, что твоим навыкам после поимки найдут достойное применение. Я думал, что ты наконец будешь служить императору и Российской империи, как и положено государственному диву, — Иннокентий ненадолго умолк, думая, что все еще не испытывал сожалений о том своем решении. Это было бы правильно. Это было по правилам. Хотя теперь, спустя годы, он уже склонен был сомневаться в том, что Владимир был тем самым дивом, о котором эти повествуют. Он был чем-то совсем иным. Чем-то новым. — Однако его величество так и не отдал приказ поймать тебя. Он проникся убеждением, что ни у одного живого существа в Российской империи, неважно, дива или человека, нет такого же "стажа свободной жизни", как у тебя, и это заслуживает особого уважения. Он приказал мне не вмешиваться. Кроме того, тогда же я получил высший уровень доверия и по сей день сомневаюсь, было ли это жестом признания моих заслуг перед государством или же банальной взяткой за молчание. За тобой приглядывали все это время, не позволяя попасть в неприятности, когда ты становился слишком самонадеянным. Я говорил Императорскому диву, что это может дурно на тебя повлиять, но к моему мнению не сочли должным прислушаться. Это привело к закономерному итогу: не получая последствий раз за разом, ты будто решил, что тебе все можно. В последний раз, когда мы говорили об этом, Императорский див утверждал, что за тобой приглядывает уже целых пять агентов внутренней разведки. Кто-то ведь должен прибирать за тобой твой бардак, чтобы тебя не поймал кто-нибудь из не в меру инициативных сотрудников какого-нибудь регионального Управления. Это был бы очень глупый конец такой долгой истории. — Я очень рад, что вы все отлично проводили время, наблюдая за моей жизнью, — резко ответил Владимир. Кажется, мысль о том, что его охраняли как краснокнижное животное в заповеднике, очень ему не понравилось. — Но что изменилось? Граф Шишкин так дорог его величеству, что ради его спасения он готов использовать любые ресурсы? — И да, и нет, — Иннокентий пожал плечами. Он чувствовал, что его последующие слова тоже вряд ли доставят Владимиру удовольствие. — Это я попросил разрешения на то, чтобы привлечь тебя к этому делу. Ты всегда умел обходить правила и запреты, не нарушая их напрямую. Граф Шишкин руководствуется той же стратегией выживания. Я предположил, что ты сможешь разгадать, как он мыслит, и пройти тем же путем, что прошел он, что существенно ускорит расследование и, возможно, спасет ему жизнь. Что же до причин, по которым его величество разрешил выйти с тобой на прямой контакт... полагаю, что ты сможешь выяснить это позже самостоятельно. Уверен, что с Императорским дивом тебе предстоит встретиться, а может быть для тебя даже сделают исключение, и ты будешь удостоен высочайшей аудиенции. У меня сложилось впечатление, что его величество и Императорский див испытывают по отношению к тебе некую личную заинтересованность. В любом случае сейчас тебе необходимо знать только одно: те проблемы, к которым ты и твой колдун либо уже пришли, либо неизбежно придете, решаются парой подписей на нужных документах. Устранить их для его величества — проще простого. — На самом деле единственной нашей проблемой до недавних пор был ты и твое присутствие в Петербурге. И твое навязчивое желание вернуть мне статус раба, разумеется, — Владимир тихо фыркнул. — Но, как я понимаю, этой проблемы больше не существует, раз за двадцать лет никто ни разу не попытался надеть на меня ошейник и даже не потребовал платы за его отсутствие. — Есть еще кое-что. Императорский див сказал, что его величество не отдает приказ, а предлагает вступить в союз, цели которого могут оказаться близки тебе и твоему колдуну, — Иннокентий прекрасно понимал, что мог бы с этого начать. Вероятно, Императорский див даже предполагал, что он именно с этого начнет. Однако сам Иннокентий придерживался мнения, что Владимир должен получить небольшой урок о необходимости соблюдения хоть какой-то иерархии. В конце концов непосредственно работать с Владимиром предстояло именно ему, а не Императорскому диву. — Поэтому ты имеешь право отказаться, но в таком случае ни ты, ни твой колдун не должны лезть в это расследование. Вы будете только мешать, а мы сейчас не в том положении, чтобы отвлекаться еще и на вас. — И это все? — Нет. Он просил пояснить, что возможность отказаться — это жест его к тебе личного уважения, — Иннокентий усмехнулся. — Перед тобой открывают дверь, в которую вы двое и так ломились, хотя никто вас не заставлял. Довольно глупо и недальновидно уходить от нее только из-за уязвленной гордости. — И тебе не кажется, что сама эта формулировка уже содержит в себе явную манипуляцию? Иннокентий поднял на Владимира немного удивленный взгляд. Тот интересовался его личным мнением? По скромным представлениям Иннокентия у Владимира было сейчас куда больше общего с Императорским дивом, чем с ним. По крайней мере, они оба любили опасные игры, в которых Иннокентий никакого удовольствия не находил. — Мой Высший приоритет — служить Российской империи, — негромко, но уверенно проговорил он именно тот ответ, который Владимир явно ожидал услышать. — Я не ставлю под сомнение приказы императора. Владимир остановил на нем долгий и очень серьезный взгляд, а потом усмехнулся уже почти расслабленно, как порой бывало раньше, когда ему внезапно удавалось сложить в уме в стройную картину несколько на первый взгляд несовместимых фактов, а Афанасий Васильевич ласково и с нескрываемой гордостью трепал его за это по волосам. — Да неужели? Ты не очень-то похож на посла доброй воли, у тебя явно имеется мнение по поводу всего происходящего. Вряд ли император приказал тебе организовать вторжение в мою квартиру. Подозреваю, что ты просто скучал по возможности действовать мне на нервы. Так что я хочу знать, что ты на самом деле думаешь. — Я думаю, что это лучшее предложение, на которое ты можешь расчитывать в данных обстоятельствах, — честно ответил Иннокентий. — И тебе определенно следует проявлять больше благодарности за подобную возможность. — Что мне следует делать, я решу сам, — резко парировал Владимир, но после задумался. — Я уже успел догадаться, что его величество и граф Шишкин разделяют некую общую цель. Возможно, и твой хозяин тоже, судя по тому, что мне удалось узнать о том, как ты вел дело Фармацевта. Однако, признаюсь, я не вполне понимаю, в чем именно эта цель заключается. Создать для дивов лучшие условия содержания и быть им более добрыми хозяевами, чтобы они оставались удобными и исполнительными рабами из благодарности, а не из страха? Не думаю, что мне это близко. — Не совсем, — Иннокентий покачал головой. Настоящая цель казалась ему изначально блажью просвященных молодых колдунов, которая уже много раз то обретала популярность, то угасала вновь. Однако за последний десяток лет его уверенность в этом несколько поколебалась. Никто еще не заходил так далеко. — Пока это лишь проект, но... его величество, мой хозяин, граф Шишкин и еще некоторое количество колдунов работают над тем, чтобы научить государственных дивов мыслить независимо и принимать самостоятельные решения примерно теми же методами, какими учат этому человеческих детей. Нужно просто создать подходящие условия и выждать необходимое количество времени, и любой див первого класса сможет мыслить и действовать, как полноценная дееспособная личность. Тебе это должно быть понятно лучше, чем кому-либо другому, ведь эта стратегия частично основана на моей информации о том, как обучал тебя Афанасий Васильевич. Владимир надолго замолчал. Наверняка обдумывал слишком острую и неоднозначную, почти болезненную мысль, что внедряемые под руководством его величества реформы являлись прямым наследием идей единственного колдуна, чей авторитет Владимир признавал. Наследием, которого у него никогда не было. — И с тобой они достигли успеха, не так ли? — усмешка Владимира неприятно била по самолюбию, но Иннокентий действительно больше не был тем, кого на драку могли толкнуть эмоции или даже долгий взгляд прямо в глаза. Он готов был позволить Владимиру это мгновение самодовольства. — Я все еще считаю, что порядок — основа государства, и что каждый должен быть на своем месте и выполнять свой долг. И я все еще уверен, что ты — не исключение из этого правила. Просто мне бы хотелось, чтобы твое место было где-нибудь подальше от петербургского Управления, потому что я потратил десятилетия на то, чтобы сделать его образцом дисциплины и порядка. Изменения происходят, но мне нравится, что они происходят медленно и не мешают работе. Мне бы не хотелось, чтобы ты своим дурным примером обучал дивов неповиновению и обходу прямых приказов. Мы оба знаем, что ты умеешь это лучше, чем кто-либо. Так что не подумай, что мы с тобой стали хоть немного похожими. Я просто понял, что делать тебя частью моей системы — это, как выразился бы человек, все равно что стрелять себе в колено. Не знаю, больше ли пользы для Российской империи от тебя свободного, чем от тебя на службе, но от тебя, довольного своей жизнью, вреда точно меньше, чем от тебя, оказывающего активное сопротивление. — Когда мы с тобой виделись в прошлый раз, ты повторял, что я должен сдаться колдунам Управления и позволить надеть на себя ошейник, потому что таков порядок вещей, из которого не может существовать исключений, — голос Владимира был спокойным, даже почти торжественным. Он не припоминал старое. Он не упрекал. Он, кажется, вполне искренне признавал за Иннокентием право иметь собственные принципы, которые с принципами Владимира могли и не совпадать. — Теперь же у тебя есть личное мнение о том, какой порядок вещей правильный, и даже довольно категоричное представление о том, что твой порядок не включает меня. — Но ты ведь в итоге все же нашел себе колдуна, не так ли? Пусть даже формат ваших взаимоотношения явно... отличается от общепринятого, — ответил Иннокентий. — Ты променял свою хваленую независимость на нечто куда более для тебя ценное. И ты больше не выглядишь потерянным. — Значит, мы оба в чем-то ошибались, — проговорил Владимир задумчиво после недолгого молчания. — Давай внесем ясность: я расскажу все, что нам удалось узнать о заговоре в московском Управлении, и помогу с этим делом, потому что граф Шишкин не заслуживает быть похищенным или убитым. Однако я не стану доверять ни тебе, ни твоему хозяину, ни его величеству, ни Императорскому диву, пока у меня не найдется достойных для этого причин. До тех пор я по-прежнему на своей стороне, а не на вашей, просто наши интересы временно совпали. И если я почувствую, что кто-то из вас хотя бы подумал использовать Сергея Мончинского в качестве рычага давления на меня, я в это же мгновение перестану быть вашим союзником и стану вашим злейшим врагом. Люди ошибочно полагают, что отчаяннее всего дерется тот, кому нечего терять. Это неправда. Потому что когда тебе нечего терять, ты готов умереть в любой момент, а когда есть... тогда ты сражаешься вдвое яростнее, потому что тебе есть, ради чего выжить. И да, работать я хочу на своих условиях. Так, как посчитаю нужным, и с теми, с кем посчитаю нужным. Полагаю, что после всех этих красивых слов об уважении к "стажу моей свободы", это не станет проблемой? — Думаю, что мы сможем договориться, — Иннокентий кивнул. Это были вполне честные условия. А что до столь прямо высказанного недоверия... В конце концов, лояльность, появившаяся на пустом месте и без всяких причин, в действительности ничего не стоила.