Eloise

      Восемь месяцев до родов. Конец апреля.       Утро было холодным и ярким, каким бывает только ранней лондонской весной, когда солнце ещё не успевает прогнать ночной морозец. Гермиона стояла перед зеркалом в своей спальне, примеряя третье за утро платье. Ни одно не подходило. Слишком свободное — выглядела мешковато. Слишком облегающее — подчёркивало пока ещё несуществующий, но уже пугающе реальный в её сознании изгиб живота. В конце концов она сдалась, натянула простые чёрные брюки и свитер. Практично. Нейтрально. Броня.       Они ехали в Котсволдс. В мэнор. Не на ужин, а на объявление. Драко назвал это «стратегической презентацией».       Он был уже готов, стоял у камина в гостиной, одетый в безупречный чёрный костюм, который выглядел как доспехи. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Он вертел в пальцах маленькую бархатную коробочку, не открывая её.       — Ты уверен, что хочешь сделать это сегодня? — спросила Гермиона, спускаясь вниз. Её голос прозвучал тише, чем она планировала.       — Чем дольше мы тянем, тем хуже, — ответил он, не глядя на неё. — Новости такого рода имеют свойство просачиваться. Лучше пусть это будет контролируемый выброс. — Он говорил о своей семье, как о токсичном отходе или о вражеской крепости.       Он наконец открыл коробочку. В ней лежало кольцо. Никаких гербов, никаких фамильных изумрудов чудовищного размера. Просто широкое, гладкое кольцо из бледного розового золота, и в его центре — единственный бриллиант идеальной округлой огранки, который ловил утренний свет и дробил его на тысячи холодных, яростных искр.       — Это не из хранилища Малфоев, — холодно произнёс Драко, доставая кольцо. — Я его купил. Вчера. У магла-ювелира. Чтобы оно не было связано с прошлым.       Он сделал шаг к ней, взял её руку. Его пальцы были холодными.       — Гермиона Джин Грейнджер, — начал он, и его слова прозвучали как заученная, важная формула. — Ты — самое нелогичное, раздражающее и невероятное, что когда-либо случалось со мной. Ты разрушила все мои планы и дала мне единственный шанс, который имеет значение. Выходи за меня.       Это не был вопрос. Это было утверждение. Обещание. И защитный ритуал, который должен был поставить её под покров его имени прежде, чем мир обрушится на них обоих. И на их ребёнка.       Он надел кольцо ей на палец. Оно было тяжёлым, тёплым от его нервного жара от ледяных пальцев. Оно сидело идеально.       — Да, — прошептала она, хотя он и не спрашивал. Потому что это тоже было утверждением. Их союз против всего.       Он кивнул, коротко, будто поставил галочку в списке дел. Затем поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев. Жест был старомодным, почти вымершим. В его глазах, когда он поднял на неё взгляд, на миг мелькнуло что-то невыносимо хрупкое.       — Теперь они не смогут сказать, что это случайность или ошибка, — тихо сказал он. — Ты будешь леди Малфой. По закону и по праву. И наш ребёнок будет законным наследником. Это… это оружие в переговорах.       Он всегда думал на шаг вперёд. Даже в этом.

***

      Мэнор встретил их ледяным молчанием. Нарцисса ждала их в Зелёной гостиной, той самой, где портреты предков смотрели со стен с немым осуждением. Она была одета в платье цвета морской волны, безупречное и холодное, как гладь горного озера. Люциус стоял у камина, опираясь на трость, лицо его было обращено к огню.       Гермиона чувствовала, как кольцо жжёт её кожу. Как будто оно было раскалённым.       — Мама. Отец, — произнёс Драко, и его голос в этих стенах снова приобрёл ту самую, чуть замедленную, вежливую интонацию, от которой у Гермионы похолодело внутри. — У нас есть новости.       Нарцисса подняла на него взгляд. Её глаза, такие же серые, как у сына, были непроницаемы.       — Мы ждём, дорогой, — сказала она.       Драко сделал шаг, слегка выдвинув Гермиону вперёд. Он взял её за руку, поднял её, демонстрируя кольцо. Бриллиант вспыхнул в свете люстры.       — Гермиона оказала мне честь согласившись стать моей женой, — объявил он. В воздухе повисла тяжёлая, густая пауза.       Люциус медленно обернулся. Его взгляд скользнул по их соединённым рукам, по кольцу, и наконец остановился на лице Гермионы. В его глазах не было ни гнева, ни отвращения. Там было нечто худшее — холодная, безразличная оценка. Как будто он рассматривал новый, не слишком удачный, но потенциально полезный актив.       — Поздравляю, — произнёс он наконец. Слово было сухим, как осенний лист. — Когда церемония?       — Как можно скорее, — ответил Драко, не опуская взгляд. — Тихая. Без лишнего внимания.       — Разумно, — кивнул Люциус. — В нынешних обстоятельствах любая публичность будет… неоднозначно истолкована. — Он снова повернулся к камину, будто тема была исчерпана. — Леди Малфой позаботится о необходимых приготовлениях.       Нарцисса поднялась, приблизилась. Она не улыбалась. Она изучала Гермиону, её лицо, её фигуру, задержавшись взглядом на её животе, ещё плоском под свитером.       — Ты выглядишь уставшей, дорогая, — сказала она ровным тоном. — Первый триместр часто бывает сложным. Моя личная целительница может предоставить тебе тонизирующие средства.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они знали. Конечно, знали. Они прочитали эту новость в каждом их жесте, в каждой формальности, которую Драко добавил к предложению.       — Спасибо, — сухо ответила Гермиона, встречая её взгляд. — Со мной всё в порядке.       Нарцисса слегка наклонила голову, как бы принимая этот ответ к сведению.              — В таком случае, — продолжила она, — необходимо обсудить юридические аспекты. Брачный контракт, разумеется, уже устарел и требует пересмотра. Наследственные права… — она бросила взгляд на кольцо Гермионы, — должны быть безупречно оформлены. Для защиты всех сторон.       Так. Вот и всё. Ни слёз, ни объятий, ни радости. Только контракты, тонизирующие средства и защита «актива». Гермионе стало дурно. Она чувствовала, как рука Драко судорожно сжимает её пальцы.       Он привёз их обратно в Лондон в гробовом молчании. Только когда дверь их дома захлопнулась, он прислонился к ней спиной и закрыл глаза.       — Видишь? — прошептал он с горечью. — Ничего не изменилось. Они видят только фамилию, титул и продолжение крови. Тебя… они видят в тебе инкубатор для следующего Малфоя.       — А ты? — спросила Гермиона, снимая пальто. Её голос дрогнул. — Что ты видишь?       Он открыл глаза. Подошёл к ней, положил ладонь ей на затылок, запустил пальцы в волосы. Взгляд его был усталым, измождённым, но абсолютно честным.       — Я вижу женщину, которая вскрыла мне всю подноготную в третьем классе и не перестаёт это делать до сих пор. Которая родит мне ребёнка, который, надеюсь, будет достоин её, а не меня. Для которого я готов… — он запнулся, — стать кем угодно. Даже тем, кого они хотят видеть, если это защитит вас обоих.       Он целовал её очень долго в этот вечер, и в этом поцелуе была горечь, отчаяние и та самая стальная решимость, которую она в нём ценила.

      ***

      Визит к её родителям был назначен на следующее утро. Это была отдельная битва, к которой Гермиона готовилась иначе.       Память. Она стёрла их память о себе и отправила в Австралию для их же безопасности. После войны, с помощью лучших специалистов из Св. Мунго и месяцев кропотливой работы, память удалось восстановить. Не полностью — некоторые моменты остались смазанными, как старые фотографии. Они помнили, что у них есть дочь-волшебница. Помнили её детство. Но острые углы войны, её участие, их собственный страх — всё это было приглушено, сглажено возвращёнными воспоминаниями, как морская галька. Они были счастливы вернуть её. И бесконечно сбиты с толку.       Джек и Эмма Грейнджер жили теперь в уютном домике в Суррее. Мир магов всё ещё пугал их, но они старались, ради неё.       Когда Гермиона и Драко вошли в комнату, мать сначала радостно улыбнулась. Но её взгляд задержался на странном, замкнутом спутнике дочери, и улыбка стала натянутой. Отец пожал Драко руку с осторожной учтивостью, словно имел дело с незнакомой, возможно, опасной собакой.       За чаем в гостиной, пахнущей корицей и полиролью, наступила неловкая пауза.       — Мам, пап, — начала Гермиона, откладывая чашку. Кольцо на её пальце сверкнуло. — У нас… у нас важные новости. Драко сделал мне предложение. Я согласилась.       Эмма Грейнджер ахнула, поднесла руку ко рту. Джек нахмурился, его взгляд перешёл с лица дочери на Драко.       — Это… так внезапно, дорогая, — сказала Эмма, пытаясь собраться. — Мы ведь… мы почти не знаем Драко.       — Я понимаю, — сказал Драко, и его голос, который он старался сделать мягче, прозвучал неестественно ровно. — Я хочу заверить вас, мои намерения серьёзны. Я… я буду оберегать вашу дочь. Всеми возможными способами.       — И есть ещё одна новость, — добавила Гермиона, чувствуя, как подкатывает тошнота — на этот раз не от беременности. — Я… я жду ребёнка.       Тишина, воцарившаяся после этих слов, была иного качества, чем в Маноре. Она не была ледяной. Она была сокрушённой. Растерянной. Эмма побледнела. Джек отставил свою чашку с таким грохотом, что блюдце затрещало.       — Ребёнка? — переспросил он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на боль. — Гермиона… ты же только начала свою карьеру. Ты… ты всё обдумала?       — Мы всё обдумали, — твёрдо сказала она, хотя это была ложь. Они ничего не обдумали. Они просто плыли по течению этого безумия.       — Он… он из этой семьи, да? — тихо спросила Эмма, её глаза были полы слёз. — Из тех, что были на… на неправильной стороне? Во время той ужасной войны?       Гермиона видела, как Драко замер, как его пальцы вцепились в колени. Он ждал этого. Ждал осуждения, страха, отторжения.       — Да, — сказала Гермиона, не отводя взгляда от матери. — Но он не они. Он… он другой. Он мой.       Объяснять было бесполезно. Как объяснить родителям-маглам, выросшим на идеях равенства и справедливости, всю сложность магического мира, искупления, того, как ненависть может жить в крови и как от неё можно отказаться? Они видели только строгого, бледного, чуждого им молодого человека с холодными глазами, который увёл их блестящую, многообещающую дочь и теперь подарил им внука, о котором они даже не могли мечтать в таких обстоятельствах.       Визит закончился формальными поздравлениями, пустыми фразами и обещанием «посидеть вместе, когда всё уляжется». Когда они вышли на улицу, Гермиона почувствовала себя так, будто пробежала марафон.       В машине Драко долго молчал, глядя в лобовое стекло.       — Они ненавидят меня, — констатировал он наконец. Без эмоций.       — Они не знают тебя, — устало поправила его Гермиона. — Они боятся. За меня. Это… нормально.       — Ничего в этом не нормально, — резко сказал он. — Ни мои родители, видящие в тебе фамильную печать, ни твои, видящие во мне монстра. Ни этот ребёнок, который уже сейчас — пешка в играх, о которых даже не подозревает.       Он завёл машину, и двигатель зарычал в тишине.       — Мы сделаем это правильно, — прошептал он, больше себе, чем ей. — Мы найдём способ. Я найду способ. Я не позволю… не позволю всему этому испортить это. Его. Её.       Он положил руку ей на ещё плоский живот. Жест был неуверенным, почти неловким, но в нём была вся та решимость, которую не смогли сломать ни ледяные взгляды в Маноре, ни испуганные глаза в Суррее.       Они ехали домой под безжалостно ярким апрельским солнцем, и кольцо на её пальце вдруг показалось Гермионе не символом любви, а тяжёлым, красивым браслетом кандалов, которые навечно связывали её с человеком, чьё имя было одновременно защитой и проклятием, и с ребёнком, который унаследует и то, и другое. И впервые она ясно поняла, что их счастье, если оно вообще возможно, будет выковано не из радости, а из этого — из тихого, ежедневного сопротивления миру, который не хотел их вместе.