Eloise

      Пять месяцев до родов. Июнь.       Их свадьба была назначена на день летнего солнцестояния. Самый длинный день в году. Нарцисса сочла это «апроприатичным символизмом». Люциус — «достаточно далеко от любых публичных праздников, чтобы избежать внимания». Для Драко это был просто срок, который нужно было выдержать. Для Гермионы — тяжёлая, красивая неизбежность.       Она отказалась от белого. «Это цвет невинности, — сказала она Джинни, которая помогала ей выбирать платье в маленьком, пустом от покупателей магазине. — А у нас с ним… её не осталось». Она выбрала платье цвета шампанского — тёплое, мягкое, почти золотистое в определённом свете. Простой крой, длинные рукава, высокий воротник. Ни кружев, ни вышивки. Только благородная ткань и её силуэт, в котором уже угадывалась лёгкая, но неоспоримая округлость. Оно не скрывало беременность. Оно принимало её как часть картины.       Джинни, натягивая на неё платье, вдруг расплакалась.       — Прости, — всхлипнула она, вытирая глаза рукавом. — Это же должно быть самым счастливым днём. А я… я просто вижу, как ты идешь на эту… эту церемонию-капитуляцию.       — Это не капитуляция, — тихо сказала Гермиона, глядя на своё отражение. Женщина в золотистом платье смотрела на неё усталыми, но спокойными глазами. — Это укрепление позиций. Мы с Драко… мы строим крепость. А в крепости должны быть крепкие стены и общие законы. Брак — один из кирпичей.       — Звучит ужасно романтично, — фыркнула Джинни, но её улыбка была печальной.       Романтики не было. Был расчётливый, отчаянный прагматизм.       Церемония прошла не в мэноре, а в маленькой, древней часовне на отшибе поместья Малфоев. Часовня была заброшена, но Нарцисса велела эльфам вычистить её до блеска. Скамьи из тёмного дерева были пусты. Из гостей были только они двое, их родители, Гарри с Джинни (как свидетели со стороны Гермионы) и один древний, слепой на один глаз волшебник-регистратор, который, как шепнул Драко, «специализируется на деликатных семейных делах и немалых взятках за молчание».       Гермиона шла к алтарю одна. Под руку её не вёл отец — Джек Грейнджер сидел на первой скамье рядом с бледной Эммой, и его лицо было скорбным. Он не протестовал. Он просто не понимал. Она шла по проходу, выложенному не лепестками, а простыми полевыми цветами, которые Нарцисса сочла «достаточно скромными». Её шаги отдавались эхом под каменными сводами.       Драко ждал её у алтаря. Он был в классической чёрной мантии, без украшений. Его лицо в полумраке часовни казалось высеченным из мрамора. Только когда она приблизилась, она увидела мельчайшую дрожь в уголке его рта и лёгкую влагу на его висках — от сдерживаемого напряжения.       Регистратор заговорил монотонным, безжизненным голосом, произнося древние клятвы на латыни. Гермиона почти не слышала слов. Она смотрела на Драко, а он смотрел на неё. Их взгляды были мостом через всю эту пустоту, холод и формальность.       — …и в болезни, и в здравии… — бубнил старик.       «В болезни», — подумала Гермиона, вспоминая его ночные кошмары, её приступы паники. «В здравии» — их ребёнок, растущий внутри неё.       — …пока смерть не разлучит вас.       Драко вздрогнул, как от удара. Его пальцы, державшие её руки, сжались. Смерть. Она всегда была где-то рядом, тенью в их доме. Теперь она была упомянута прямо здесь, в их клятвах.       — Клянётесь ли вы? — спросил регистратор.       — Клянусь, — сказал Драко. Голос был низким, хриплым, но абсолютно твёрдым. В нём была не романтическая страсть, а что-то вроде клятвы вассала — нерушимая, мрачная верность.       — Клянусь, — сказала Гермиона. Её голос прозвучал чисто и звонко, нарушая гнетущую тишину часовни.       Они обменялись кольцами. Его кольцо было простым платиновым ободком. Когда он надевал его ей поверх обручального, его пальцы коснулись её кожи, и она почувствовала, как они горят. Как будто он передавал ей через это прикосновение весь свой страх, всю свою решимость, всю свою обречённую надежду.       Регистратор произнёс заключительные слова. Они были мужем и женой. Леди Малфой и её муж. В глазах закона, в глазах этого мёртвого пространства и немых свидетелей.       Никто не бросал рис. Не играла музыка. Люциус коротко кивнул, будто завершил удачную сделку. Нарцисса подошла и, в знак признания, сухо поцеловала Гермиону в щёку. Её губы были холодными, как мрамор.       Гарри и Джинни подошли поздравить. Гарри пожал руку Драко — короткое, сильное рукопожатие, полное невысказанного прошлого и хрупкого перемирия. Джинни обняла Гермиону так крепко, что та едва могла дышать.       — Если он тебя обидит… — прошептала она ей на ухо.       — Он не посмеет, — так же тихо ответила Гермиона. — У него теперь есть я. И я не та, с кем ведут себя плохо.       После этого был «праздничный» ужин в Мэноре. Длинный стол в столовой, уставленный хрусталём и серебром, но только на шесть персон. Разговоры были вымученными, скользили по поверхности: погода, нейтральные новости из Министерства, здоровье. Ни слова о беременности. Ни слова о будущем. Даже Гарри, обычно прямой, был скован и говорил только о работе.       Гермиона сидела рядом с Драко, чувствуя тяжесть колец на пальце и ещё большую тяжесть — тихого отчаяния, витавшего в воздухе. Она ловила взгляд Драко. Он был устремлён в тарелку, но его нога под столом настойчиво прижималась к её ноге, как бы говоря: «Я здесь. Мы здесь. И это всего лишь очередная преграда, которую предстоит преодолеть».       — За новую семью, — сказал он. произнёс он. Слова были правильными, но в его интонации не было ни капли тепла. Это был скорее приказ, чем тост. — Пусть она будет прочной и… достойной.       Они чокнулись. Звук хрусталя был пронзительно звонким в тишине.

***

      Их первую брачную ночь они провели не в своём доме, а в Мэноре. «Традиция», — сказала Нарцисса, не оставляя места для возражений. Им выделили покои на втором этаже — огромные, холодные, с высокими потолками и мебелью, покрытой траурными чехлами. Вид из окон открывался на тёмный, подстриженный сад и чёрную гладь пруда.       Как только дверь закрылась за ушедшим эльфом, принёсшим их вещи, Драко с силой швырнул свой сюртук на спинку стула.       — Боже, — выдохнул он, проводя рукой по лицу. — Я чувствую, будто только что выдержал допрос в Министерстве. Хуже. Там хоть можно молчать.       Гермиона стояла посреди комнаты, ощущая холод, исходивший от стен. Она сняла тяжёлое платье, осталась в простой шёлковой ночнушке, и тут её накрыло. Волна такой тоски, такого разочарования, что она едва удержалась на ногах. Это не было тем, о чём она мечтала маленькой девочкой. Не было тем, о чём она читала в книгах. Это была сделка, скреплённая в ледяной часовне, и теперь они были заперты в этом музее собственных несчастий.       Она услышала его шаги. Он подошёл сзади, осторожно обнял её, прижавшись щекой к её волосам.       — Прости, — прошептал он, и его голос наконец сорвался, стал живым, полным боли. — Прости за это всё. За этот цирк. За моих родителей. За… за то, что это не сказка.       Она обернулась в его объятиях, прижалась лицом к его груди. Он был тёплым, живым, его сердце билось часто и неровно.       — Это наша сказка, — сказала она, и её собственный голос дрогнул. — Грязная, сложная, страшная. Но наша. И сегодня… сегодня мы её начали. Официально.       Он наклонился и поцеловал её. Это не был поцелуй страсти. Это был поцелуй облегчения. Признания. Это было: «Ты всё ещё здесь. Со мной. Несмотря ни на что».       Позже они лежали в огромной, холодной постели под балдахином, прижавшись друг к другу, как два путника, делящие тепло в ледяной пустыне. Луна светила в окно, отбрасывая длинные, призрачные тени от мебели.       — Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал Драко, глядя в темноту. — Я сегодня, когда стоял там и ждал тебя… я боялся, что ты не придёшь. Что ты одумаешься. Увидишь всё это и сбежишь.       — Я думала об этом, — призналась Гермиона. — Утром. Но потом я представила тебя одного в этой часовне. И поняла, что не могу.       Он обнял её крепче.       — Наш ребёнок, — прошептал он, положив руку ей на живот. — Он или она… они будут свободны. От всего этого. Я обещаю. Они будут знать только тебя. Твой ум. Твоё сердце. Моё… моё упрямство, наверное. Но не этот холод. Не эти призраки.       Он говорил с такой яростной, почти отчаянной убеждённостью, что ей захотелось поверить. Но призраки были вокруг. Они были в этих стенах, в портретах на стенах, в самой фамилии, которую она теперь носила.       — Мы назовём его или её, как договорились, — сказала она, чтобы отогнать мрачные мысли. — И мы вырастим их в нашем доме. С нашим садом. Вдали от всего этого.       — Да, — сказал он, и в его голосе послышалась сонная уверенность. — Наш дом. Наши правила.       Он заснул первым, его дыхание стало ровным и глубоким. Гермиона лежала без сна, слушая скрип старых половиц и далёкий крик ночной птицы. Она смотрела на своё левое запястье, где под кожей теперь была невидимая, но ощутимая связь с этим человеком, с этой семьёй, с этим наследием.       Она размышляла о ребёнке внутри себя. О маленьком Скорпиусе или Элоизе, который, возможно, уже слышал их там, в темноте. Она будет Малфой. Но и Грейнджер. Мостом или полем боя.       Гермиона повернулась, прижалась спиной к тёплому телу мужа, ища защиты. Он во сне обвил её рукой, притянул ближе.       За окном, в чёрной воде пруда, отражалась полная луна. Иллюзия целостности в центре холодной, бездонной темноты. Именно такой, подумала она, засыпая, и будет их брак. Их союз. Их любовь. Яркое, хрупкое отражение света посреди тьмы, которую им ещё предстояло вместе пережить.