Après la mort

Гостиная была залита издевательски ярким солнцем, но этот свет не грел — он лишь выставлял пылинки, застывшие в воздухе, как помехи на неисправном экране. Весь этот уют казался предательством; мир, в котором вещи имели значение, рассыпался на пиксели. Джейс демонстративно проигнорировал Ревека, который вальяжно расположился на безупречном диване, как тёмное пятно на чистом чертеже. Он не был готов обсуждать этот безумный план, не залив в глотку порцию едкого топлива. Шумно выдохнув, он шагнул к витрине. Стеклянная дверца распахнулась с мелодичным звоном, обнажая ряды бутылок, похожих на законсервированные образцы в лаборатории. Джейс ощущал себя вандалом в собственном музее. Каждая бутылка здесь была подарком от какого-нибудь торгового клана или благодарного мецената, символом его статуса «Золотого мальчика». Теперь всё это казалось просто горючим материалом. За спиной послышался шорох — сухой и вкрадчивый, как шуршание крысиных лап в вентиляции. Ревек сменил позу, но Джейс не обернулся, продолжая лихорадочно перерывать свои запасы, словно искал ключ от аварийного выхода. Вино? Нет, слишком медленно. Его пальцы метались по этикеткам, пока не впились в тяжёлое, граненое стекло. Какой-то невыносимо крепкий виски — химия для выжженных нервов. Он рванул бутылку на себя и захлопнул витрину с оглушительным грохотом. Тонкое стекло жалобно звякнуло, издав предсмертный стон, готовое рассыпаться сверкающей крошкой. Джейс развернулся медленно, тягуче, словно заржавевший механизм, подсознательно надеясь, что за это время Ревек растворится в тенях, а на его месте возникнет призрак из его прошлой жизни. Он уже занес ногу для шага, наплевав на рюмки и хрусталь — он готов был пить прямо из горлышка, как бродяга. Но всё его тело внезапно сковало ледяным оцепенением. Он застыл, вперившись взглядом в то, что теперь находилось в руках у мясника. В этот миг реальность вокруг него не просто треснула — она рассыпалась острыми осколками, обнажая бездну. Джейс рывком скрутил крышку, не глядя отшвырнув её в сторону — она глухо канула в ворс ковра, став первой деталью в разрухи, которую он принёс в этот дом. Он сделал жадный, яростный глоток; спирт мгновенно обжёг горло, проваливаясь калёным свинцом в самый желудок. Зажмурившись от этой резкой, очищающей боли, он снова вскинул взгляд на Ревека — теперь его глаза горели не только от усталости, но и от спиртового огня. Джейс преодолел расстояние до стола, чувствуя, как его костная структура скрежещет под весом прожитых лет. Тяжелое стекло с грохотом встретилось с полированной поверхностью, оставляя на ней непростительный, рваный след. Он не сел — он обрушился на край дивана, впиваясь взглядом в Чистильщика, словно пытался прожечь его насквозь. — Почему он был у вас? — прохрипел он, и в нём было больше боли, чем злости. Мясник помедлил, задумчиво крутя вещицу в жилистых пальцах, будто калибруя свои воспоминания. С мягким, но сухим стуком он поставил её на стол, вплотную к бутылке виски. Это выглядело как системная ошибка: детский, кривой кораблик, собранный из заунского мусора, ржавой проволоки и щепок, рядом с хрусталем пилтоверской элиты. Трогательная уродливость этой поделки резала глаз сильнее, чем открытая рана. Ревек откинулся на спинку дивана, устремляя взор в пустоту гостиной, где мерное тиканье часов теперь казалось пульсом умирающего. — Вы знаете, что ему нравилось море? — произнёс он, не отвечая на прямой вопрос. — Он мог часами смотреть на волны. Джейс не ответил, потому что он — чёрт бы всё побрал! — действительно этого не знал. Он резко схватил бутылку, но вместо глотка с силой прижал её к бедру, пытаясь охладить ледяным стеклом пульсирующий ожог. — Решили устроить светскую беседу о том, каким Виктор был «хорошим мальчиком»? — выплюнул Джейс. Он нервно встряхнул бутылку за горлышко, и алкоголь внутри отозвался маслянистым плеском. — Ну же, просветите меня. Потешьте своё самолюбие. Давайте, я весь во внимании. Ревек медленно повернул голову, закинув ногу на ногу с грацией шарнирного механизма. — Что, даже мне не предложите порцию этого элитного антифриза? — хмыкнул он, лениво кивнув на бутылку. Заметив, как лицо Джейса исказилось в гримасе крайнего скепсиса, мясник лишь прищурился, и его единственный глаз блеснул, как линза прицела. — Возможно, наступил ваш черед, Советник. Не всё же мне одному вскрывать чужие нарывы, пока вы прячетесь за броней своего благородного возмущения. Джейс вперился в него взглядом, пытаясь распознать фальшь в этом сканирующем прищуре. В сумке у его ног Ядро отозвалось глухой, инфразвуковой вибрацией, словно требуя своей доли внимания. Он посмотрел на свою ладонь: костяшки под кожей побелели, сжимая стекло с такой силой, будто это был последний рычаг управления падающим дирижаблем. — Если я начинал занудствовать... он бил меня тростью прямо по голени, — Джейс выдавил это из самых глубин памяти, где всё уже поросло пылью. На его лице промелькнула мимолетная тень тепла — чужеродный импульс в этой мертвой гостиной. — Это было его единственное «стоп-слово. Он ненавидел, когда я превращался в того, кем Пилтовер хотел меня видеть — в пустотелый золотой манекен. Он сделал ещё один глоток, чувствуя, как спирт выжигает остатки лоска. — Виктор возвращал меня в реальность через боль. А я... я просто думал, что у него скверный характер. Ревек издал низкое, вибрирующее мычание, и гостиную затопило вязкое затишье. Никто не решался прервать его; они оба замерли, вслушиваясь в пугающий резонанс — утробный электрический стон Ядра и далекие, пульсирующие всплески Хексврат, вгрызающиеся в небо за окном. Мир вдруг потерял резкость. Очертания мебели поплыли, превращаясь в уродливые тени, а лицо Чистильщика в полумраке стало просто рельефом из кислотных ожогов, лишённым всякой человеческой мимики — живая топография боли. Из этого оцепенения Джейса вырвал голос, прозвучавший в тишине, как лязг взводимого затвора: — ...Знаете, как я лишился глаза? Взгляд заметался по лицу мясника, пытаясь нащупать хоть одну живую эмоцию, но наткнулся на монолитную, стальную уверенность. Удушье сдавило горло липкими пальцами. Джейс физически ощутил, что ответ на этот вопрос станет последней дозой, которая окончательно выжжет в нем остатки прежнего Советника Талиса. — Как это произошло? — спросил он, вцепившись в бутылку так, будто это был единственный якорь в водовороте безумия. Чистильщик проигнорировал вопрос. Он буднично выудил пачку из кармана, не потрудившись спросить разрешения — в этом стерильном доме, пахнущем лавандой и лживым благополучием, его табак ощущался как прямое оскорбление. Он щёлкнул зажигалкой, и едкий серый дым, лениво потянулся к светлому потолку. Джейс тем временем тонул в собственном кризисе. Он лихорадочно перебирал варианты, пытаясь склеить осколки треснувшей реальности: почему Ревек молчит? Почему он связал своё увечье с именем Виктора? — Вы... вы ведь шутите, — отрезал он, вперившись немигающим взором в жилистые руки наемника. — Он не мог. Виктор не мог так поступить. Тот не стал ни подтверждать, ни отрицать — он просто замер, наслаждаясь воцарившимся хаосом в чужой голове. Мясник неспешно подался вперед, упираясь локтем в колено, и сделал ещё одну затяжку, не сводя глаз с его лица. Для Джейса эта минута пристального разглядывания превратилась в изощренную пытку. Наконец Ревек выдохнул серое облако и сказал, — Шучу. Вы бы видели себя со стороны, — он едва заметно осклабился и, не давая Джейсу взорваться от негодования, продолжил: — По поводу глаза. Джейс подавил инстинктивный позыв размозжить эту ухмылку вместе с остатками его лица и сделал ещё один обжигающий глоток. Алкоголь продрал трахею, как наждак по ржавчине — он был не готов принимать эту правду «на сухую». Горькое тепло виски на мгновение притупило шок, но не избавило от липкого чувства надвигающейся ошибки. — Если не Виктор... — он осекся, прочистил горло и закончил уже тверже, вкладывая в слова металл: — То к чему тогда был этот чертов спектакль? — Я сказал, что шутка была не про глаз, — холодно отбил Ревек. Он вновь откинулся на спинку, принимая позу паука в засаде, и переложил сигарету в левую руку. Затем он улыбнулся — однобоко, обнажая стальной блеск коронок, вживленных прямо в десну. В этой неестественной механике рта было больше угрозы, чем в стволе, приставленном к виску. То, что произошло дальше, окончательно разорвало ткань реальности. Ревек молча приподнял край рубашки, обнажая бледный, костлявый бок. Прямо под ребрами зиял чудовищный шрам — идеально ровный круг, словно от пули, но размером с три. Края кожи вокруг него были не просто стянуты, а оплавлены, напоминая застывшую пластмассу. Глядя на это клеймо, Джейс почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот, а пальцы отозвались предательским тремором. Забыв о виски, он с глухим стуком поставил бутылку на стол и подался вперед. Он вглядывался в рану с жадностью патологоанатома, препарирующего тайну: края были хирургически точными, прижженными концентрированным светом, а внутри виднелась неестественная, синтетическая ткань, заменившая живую материю. Клейму было не меньше месяца, но оно выглядело как застывший во времени взрыв. — Откуда это? — спросил Джейс, и его голос сорвался на шепот, когда он узнал... Ревек буднично опустил край рубашки, скрывая жуткое клеймо, сделал последнюю затяжку и, глядя Джейсу прямо в глаза, бросил окурок на белоснежный ковер. Тлеющий табак начал прожигать ворс, пуская едкий дымок. Не будь Джейс в таком раздрае, он бы уже вышвырнул этого ублюдка из окна. Но сейчас он мог лишь молча вглядываться в иссеченное лицо, пытаясь выудить из его него хоть крупицу правды, которая не разрушила бы его мир. — Полагаю, процедура сдирания собственной кожи не слишком благотворно влияет на эмоциональный фон, — Чистильщик сменил позу, полностью разворачиваясь к Джейсу всем корпусом. В его тоне не было и капли сочувствия — лишь сухая, аналитическая констатация факта. Джейс с трудом протолкнул вязкий ком, застрявший в горле. Подтверждение того, что лоскуты кожи, найденные в квартире, были не муляжом, а отторгнутой биологической оболочкой, едва не вывернуло его наизнанку. Он на мгновение отвел взгляд в нефтяную темноту гостиной, ища спасения, но реальность впилась в него острыми краями. — Почему?.. Зачем он это сделал? — Попробуйте снять с себя скальп наживо и при этом не стать... излишне вспыльчивым, — Ревек не шелохнулся, сохраняя пугающую, почти сонную невозмутимость. Он говорил об этом так обыденно, словно они обсуждали сорт утреннего чая, а не свежевание заживо. Абсолютная «нормальность» в этот момент была страшнее любого безумия. Джейс отчаянно пытался подавить воображение, но его мозг, привыкший к анализу, работал против него. Он невольно восстанавливал последовательность: судя по рваным краям найденных ошмётков, это была рука. Делал ли Виктор это хирургически точно, пласт за пластом снимая мешающую плоть скальпелем, или в приступе лихорадки просто раздирал себя, словно голодный зверь, избавляющийся от капкана? Джейс зажмурился до боли, но багровые пятна на сетчатке лишь ярче рисовали сцену этой само-вивисекции. Он почти слышал влажный звук рвущихся волокон и металлический лязг инструментов о кость. — То есть... вы сидели рядом, пока он... сбрасывал шкуру, — Джейс выговорил последние слова с явным трудом, будто они имели физический вкус гнили. Он нервно сжал ладонь, пытаясь силой унять яростную, обжигающую пульсацию ожога. — И что потом? В какой-то момент Виктор решил, что ваше общество его тяготит, и просто... пырнул вас? — и добавил ещё туше, вскидывая руку, — тростью? Джейс отказывался принимать абсурдность этого вывода. Как вообще возможно оставить такое ранение тростью? Трость — этот костыль, жалкий символ чужой слабости, на который Виктор опирался с таким трудом, — вдруг превратилась в орудие пытки. Она не просто ударила; она пробила плоть насквозь, оставив эту идеально ровную, выжженную дыру в чужом боку. Стоило тому упомянуть свежевание, как Ядро в сумке отозвалось яростным, высокочастотным визгом, словно закоротившая проводка. Оно билось внутри кожи, требуя крови или признания, но Джейс не слышал ничего, кроме статических помех в собственной голове. Он вновь приложился к бутылке, пытаясь выжечь спиртом эту проклятую истину. Ревек утвердительно хмыкнул — так создатель одобряет модель, которая наконец-то выдала верный алгоритм. — Можно и так сказать, — он медленно поднялся с дивана, вырастая над столом подобно монолитному обелиску. — Зрелище, признаться честно, было... омерзительным даже для меня. Джейс не смог бы описать свою внутреннюю архитектуру в этот миг. Был ли это ужас от того, что Виктор добровольно убил свою человечность? Чистая, ядовитая ненависть к себе за слепоту? Или — что самое страшное — холодное безразличие, означавшее, что его собственные шестеренки уже вошли в зацепление с этим бесчеловечным планом? За окном пророкотал двигатель дирижабля, а следом донесся звонкий, кристально чистый смех какой-то аристократки — звук был таким нелепым в этой духоте, что Джейсу показалось, будто это галлюцинация. Но мгновение спустя Пилтовер снова стал чужим. Наступило затишье — вязкое, липкое, в котором единственным ритмом остался лишь молотящий пульс в его собственных висках. Джейс резко поднялся и едва не рухнул обратно. Полбутылки виски на голодный желудок оказались плохой идеей. Он судорожно схватился за край стола, чтобы удержать равновесие, прежде чем рывком встать. Его движения, на удивление, стали пугающе четкими, словно алкоголь не отравил его, а смазал запчасти его воли. Он обошёл стол и протянул граненую бутылку Ревеку — стекло ещё хранило ненормальное тепло его ладоней. Они оба были ошибкой выжившего, двумя покореженными деталями, уцелевшими после взрыва, который превратил их прежние миры в шлак и пепел. Джейс смотрел на Чистильщик саквозь янтарную толщу стекла, и лицо мясника двоилось, искажалось, становясь похожим на чудовищную маску. Мир за окном продолжал свое беззаботное вращение — там звенели трамваи и рассыпался бисером смех, — но здесь, в четырех стенах, реальность сжималась до размеров операционного стола. Он чувствовал, как уют собственного дома выталкивает его, словно зараженную клетку. Или это он сам стал слишком «грязным» для этого стерильного рая, пропитавшись запахом озона и заунской копоти? Ревек целую минуту буравил его взглядом, сканируя причину этого внезапного жеста доверия. Наконец он аккуратно принял бутылку, взболтал мутную жидкость и сделал щедрый, тяжёлый глоток — так заливают масло в перегретый агрегат. Когда он возвращал бутылку, их пальцы соприкоснулись. Между ними проскочил короткий, ядовито-синий разряд статического электричества. *** — …Будет, — Джейс процедил это сквозь зубы, едва подавляя утробный рык запертого в клетке зверя. Неужели этот город не может простоять без него хотя бы один грёбаный день? Пилтовер не рассыплется на шестеренки, если его «золотой мальчик» на время исчезнет из системы. — Я… мне пришлось срочно уехать к матери, — он навалился бедром на верстак, фиксируя, как металл инструментов кусает кожу через робу. — Нет. Мне нужен выходной. Он обвел напряжённым взглядом свою мастерскую — некогда святилище прогресса, теперь ставшее анатомическим театром. Его взгляд споткнулся на Ревеке, который с полным хладнокровием перелистывал дневник Виктора. Сухой, пергаментный звук переворачиваемых страниц бил по нервам сильнее, чем крики в зале Совета. Звонок завершился раньше, чем собеседник успел выдавить хоть слово. Джейс раздраженным жестом втиснул устройство связи в карман и яростно растер лицо, словно пытался содрать кожу, ставшую слишком тесной для этой бесконечной недели. Резко зачесав пятерней волосы, он вытолкнул из груди свистящий выдох. Его рука инстинктивно метнулась к верстаку; пальцы сомкнулись на тяжелом гаечном ключе — холодная сталь впилась в ладонь, даря призрачную иллюзию контроля над распадающейся реальностью. — Нашли что-то? — буркнул он, стараясь придать голосу рабочую твердость, скрывая под ней ржавчину усталости. — …Нет, — протянул Ревек. Этот звук потонул в сухом, костяном шелесте страниц, который вплетался в нарастающее электрическое гудение Ядра. — Ничего нового. Обрывки формул, хаотичные штрихи… Словно он пытался записать мелодию, которую слышал только он один. Для нас здесь нет прямых ответов, Джейс. Только эхо чужого безумия. Джейс нервно покрутил инструмент и отложил его — резкий, индустриальный лязг металла о верстак, заставил его вздрогнуть. Он скрестил руки на груди, пытаясь закрыться, но это не помогло: ожог мгновенно раскалился, вгрызаясь в бицепс сухим жаром, словно требуя своей порции энергии. Он замер, завороженно глядя на Ядро, которое теперь высилось на верстаке подобно алтарю из проводов и гнили. Фиолетовая ампула с «Мерцанием», брошенная неподалеку, казалась ядовитым зрачком в этом свете; она отбрасывала на стены ломаные тени, которые шевелились, как конечности огромного насекомого, в такт пульсации артефакта. Ревек медленно разогнулся, и в тишине мастерской отчётливо послышался хруст его суставов, подозрительно похожий на скрежет несмазанных шестерен. — Если вы не собираетесь помогать мне со стабилизацией, то подумайте хотя бы о логистике, — его голос был сухим и резким. — Как вы планируете вынести его оттуда? Мы уже выяснили, что план «закинуть мешок на плечо» и мило улыбнуться на прощание не сработает. Джейс медлил. Он стоял, намертво скрестив руки на груди, но его взгляд был прикован не к мяснику, а к Ядру. Пульс артефакта внезапно выровнялся, став глубоким, ритмичным и почти утробным; казалось, механизм обладал инстинктом и чувствовал, что сценарий наконец-то вошел в резонанс с его собственной волей. — Мы не будем его... выносить, — выдавил Джейс. Ревек иронично выгнул бровь. Он упер локоть в стол, заваленный чертежами, похожими на предсмертные записки, и небрежно тряхнул кистью — мол, продолжайте, Советник, я весь во внимании. В его единственном глазу вспыхнул недобрый блеск человека, который осознал: ставки в этой игре только что пробили потолок безумия. — А вот это уже интересно, — промурлыкал он, и в этом звуке послышалось предвкушение чистого, нефильтрованного хаоса. — Нам нужно… транспортировать его, — Джейс наконец разомкнул руки, словно разрывая перегруженную цепь. Он решительно отошёл от верстака и двинулся прямо на Чистильщика. Его шаги были тяжелыми; теперь он не просто отвечал на вопросы — он прошивал систему новыми командами, незримо нависая над мясником и заставляя того узреть всю тяжесть уверенности Советника Талиса. Ревек не шевелился, превратившись в бесстрастное изваяние из заунского чугуна, и лишь его единственный глаз, холодный и точный, как оптический прицел, следил за каждым микронным движением Джейса. Тот начал мериться шагами с тесной мастерской, двигаясь по ломаной, сбоящей траектории. Он задевал штативы, и их жалобный металлический звон вгрызался в тишину, но он не оборачивался. Сцепив пальцы на локтях и до крови кусая губу, Джейс метался в этом замкнутом пространстве, словно физическое движение могло принудительно запустить заклинившие запчасти его перегруженного разума. — Хорошо, — он резко остановился и всплеснул руками, словно обрывая провода невидимой связи. — Если Ядро — это источник, то Виктор — его главный резонатор, верно? Джейс упёр ладони в бедра, игнорируя то, как ожог с шипением кислотой проехался по ткани штанин. Он подался вперёд, и его глаза лихорадочно блеснули. — Чем меньше дистанция, тем выше частота. Они притягиваются, Ревек. Ядро не просто гудит — оно ищет его. Чистильщик молча поднялся, медленно перенося вес на край стола, словно такие теории не имели права обсуждаться сидя на стуле. Он впился взглядом в лицо Джейса; в его виде читалась опасная смесь презрения и восхищения — грань между «вы идиот» и «вы гений» была почти стерта. — Допустим, на втором этапе это сработает, — он едва заметно качнул головой, и этот жест прозвучал как щелчок реле. — Но первый вопрос всё ещё кровоточит, Советник. Мы всё еще за пределами Хранилища. Джейс судорожно одернул полы робы. Он обвел взглядом мастерскую, где приборы вели себя как галлюцинирующие механизмы: стрелки приборов бились в конвульсиях, а контрольные лампы моргали в рваном ритме агонии. — С того момента, как его сердце остановилось, весь хекстек впал в неистовство, — он замер, вперившись в Ревека. Тот стоял неподвижно, подперев подбородок ладонью и превратившись во внимательного слушателя. — Вы хоть представляете, что произойдёт, если мы сократим расстояние? Чистильщик молчал мучительно долго — тишина в мастерской стала вязкой, как отработанное масло, давящей на виски металлическим грузом. Джейс уже начал нервно перебирать пальцами, готовый сорваться на другие аргументы, когда мясник наконец шевельнулся. Он опустил руки, вминая ладони в тело чертежей, и изрёк низким, рокочущим голосом, похожим на гул работающей турбины: — Вы хотите обесточить Пилтовер, чтобы выгрызть из его нутра одно-единственное тело. Это уже не наука, Джейс. Это диверсия. — помедлив, он продолжил, — И мне это чертовски нравится. Джейс не дышал, боясь нарушить хрупкое равновесие хаоса. В лёгкие ворвался тяжелый, едкий коктейль из застоявшегося табака, озона и гари, который, казалось, навечно въелся в поры стен. Этот воздух больше не принадлежал Советнику; это был токсичный кислород подполья. В мастерской воцарилась такая мертвая пустота, что стал слышен жалобный треск остывающего на верстаке металла. Взгляд Джейса столкнулся со взглядом Ревека, и в этой точке касания оба осознали: мосты не просто сожжены — они испарились. Пилтовер за окном продолжал упрямо сиять миллионами огней, не подозревая, что этот свет уже приговорён. — …Хорошо, — выдохнул он, и это слово прозвучало как финальный щелчок предохранителя перед выстрелом в сердце города. — Хорошо, — повторил Ревек, и в нём промелькнуло хищное удовлетворение. Он отлип от стола, оправляя форму Академии, которая теперь висела на нем как маскировочная кожа диверсанта. — Со «взломом» системы определились. Но не обольщайтесь, Джейс. Мы лишь наметили разрез. Теперь — логистика. Как вы планируете доставить объект в это святилище? Джейс замолчал, выстраивая в голове алгоритм лжи. Ожог отозвался резкой вспышкой, прошившей руку высоковольтным разрядом до самого плеча, но он лишь крепче сжал кулак, превращая боль в топливо. — В Академии не держат идиотов. Системы мониторинга мгновенно вычислят эпицентр резонанса, — он поднял взор, ожидая, что мясник перебьет его холодным фактом. — И именно поэтому мы накормим их тем, что они готовы проглотить. Мы объявим, что объект стал критически нестабильным, и под этим предлогом... «утилизируем» его. — И вы готовы к тому, что если нас раскроют, Пилтовер устроит нам публичное сожжение? — Ревек красноречиво обвел рукой мастерскую, превращая её в воображаемый эшафот. — А если всё получится... что ж, тогда нас просто сожгут на одном костре. Всех троих. Джейс сверлил его яростным, немигающим взглядом; его челюсти были сжаты до хруста, а каждое сухожилие на шее натянулось, как перетянутая струна перед обрывом. Вместо ответа он рывком сорвал перчатку и швырнул её на ближайший верстак — кожаный лоскут безвольно пал среди инструментов, словно сброшенная чешуя. Он выставил вперед обнаженную руку. По ней, вгрызаясь в живую плоть, змеились лазурные трещины, выходящие из гексагонального клейма. В полумраке мастерской они светились неоновым пульсом, превращая его конечность в фрагмент чужеродного механизма. — Я уже по локоть в хекстековом огне, Ревек, — процедил он, и его голос вибрировал в унисон с гулом Ядра. — И если я сгорю, я заберу с собой того, кто это начал. Чистильщик сощурился, изучая обнаженную ладонь с клиническим, почти патологоанатомическим интересом. Он глубже засунул кисти в карманы и издал короткий звук — не то смешок, не то вздох уважения. — Возможно, только сейчас я начинаю понимать, что Виктор нашёл в вас, Джейс, — Ревек поднял взор, и в его зрачке отразилось мертвое, холодное пламя артефакта. *** — …Доставляем Ядро в одиннадцатую лабораторию, — Джейс рваным движением перевёл палец к следующей отметке на плане, выцарапанном прямо поверх старых чертежей. — Пункт второй: пытаемся его активировать. И молимся, чтобы Пилтовер не превратился в гору пепла. Они склонились над столом, точно два полководца, планирующих осаду собственного города. Пульсирующий свет Ядра безжалостно выхватывал их лица: одно — иссеченное глубокими шрамами Зауна, другое — отмеченное лазурным клеймом прогресса. В этом сиянии разница между Советником и наемником окончательно растворилась. Перед лицом бездны остались лишь два вора, задумавших невозможное: выкрасть смерть из рук самой судьбы. Это был план людей, которым нечего терять. Ревек коротко кивнул, принимая правила этой самоубийственной игры. — Третий этап, — его слова прозвучали удушенно, придавленные ладонью, которой он подпирал подбородок. — Энергетический всплеск, вызывающий каскадный саботаж. Он произнёс это так буднично, словно зачитывал список покупок, хотя на деле речь шла об отключении целого города. Джейс глухо промычал, склоняясь над чертежами почти вплотную — его зрение сбоило, не справляясь с потоком данных. — А дальше... — он замялся на секунду, пробуя ложь на вкус. — Дальше я «героически» вызываюсь устранить неполадку. Он поднял голову на Ревека, и на его губах заиграла горькая, недобрая усмешка. — Пилтовер сам вручит мне ключи от Хранилища, лишь бы я спас их драгоценный свет. Чистильщик вальяжно откинулся на спинку стула. Медленно, почти задумчиво он провел пальцами по своей изуродованной шрамами челюсти и добавил: — И под этим благовидным предлогом мы эвакуируем нашего… носителя в «операционную». — он выделил последнее слово так, что в воздухе явственно запахло холодной сталью и антисептиком. Мясник не просто планировал кражу — он готовил почву для финальной метаморфозы, от которой у Джейса внутри всё сжалось. Джейс замолчал. Оставшаяся часть плана была буквально выжжена на его сетчатке пламенем, но он не мог заставить себя озвучить её вслух. Вместо этого он до белизны костяшек вцепился в край стола, словно это была единственная опора в рушащемся мире, и наконец решился спросить. — Зачем вам всё это? — прошептал он, вглядываясь в шрамы Ревека. — Рисковать жизнью, идти на саботаж… Ради чего? Чистильщик хранил молчание. Минуту. Две. Тишина в мастерской стала почти физической, прерываемой лишь электрическим потрескиванием Ядра и рваным дыханием Джейса. Тот уже перестал ждать, внутренне смирившись с тем, что искренности от этого человека не дождешься, когда затишье, словно старый пергамент, разрезал ответ: — У каждого свои мотивы, Советник, — Ревек поднял взгляд, и в его единственном глазу отразилась вспышка... чего-то. — Но наши с вами... они куда ближе, чем вы готовы признать. Джейс вперился в лицо мясника, пытаясь просканировать его на наличие искренности. На мгновение ему показалось, что по шрамам Ревека, как помеха по неисправному экрану, скользнула горечь. Его брови едва заметно взлетели; он застыл, дезориентированный этой вспышкой человечности в теле, которое он считал лишь набором функций. Они застыли в этом вязком вакууме, пока Джейс не решился разрушить морок коротким, сухим кашлем. — Если у нас получится… — его вопрос прозвучал тише, чем он планировал. — Что дальше, Ревек? Чистильщик не ответил. Он просто намертво скрестил руки на груди, и в этом жесте, в этой каменной неподвижности была единственная правда: будущего не существовало, была только бесконечная петля этого «сейчас». Выдержав паузу, тот сухо, с хирургической точностью вернулся к реальности: — Нам нужно подготовить «операционную». Взгляд Джейса был полон немого отчаяния; он искал в чужом лице хоть тень сомнения, но нашёл лишь непоколебимость. Медленно, словно каждое движение стоило ему титанических усилий, он выпрямился и отошёл к окну. Теперь он стоял спиной к Ревеку, глядя на безмятежный горизонт. Там, снаружи, кипела жизнь, от которой он бесповоротно отрезал себя этим молчаливым согласием. Джейс понятия не имел, сколько он простоял так — пригвожденный к окну своей беспомощностью. В какой-то момент он прислонился ко лбу к холодному стеклу, отчаянно пытаясь выбить из себя остатки здравого смысла. Не вышло. За спиной раздался резкий, нетерпеливый треск — Ревеку явно надоело изображать из себя терпение. — Я надеюсь, у вас есть для этого подходящее место? — его скупой вопрос прозвучал как удар хлыста, возвращая его из небытия. Спустя вечность, проведенную в пустом созерцании, он наконец вытолкнул из себя ответ. Джейс аккуратно, словно хрупкий стеклянный каркас, оттолкнулся от окна и обернулся. — Подсобка… — он звучал чуждо, как запись на сломанной пленке. — Подсобка подойдёт, если наша цель — просто скрыть его от лишних глаз. Он посмотрел на Ревека, сам не веря, что этих жалких метров хватит, чтобы удержать нарастающий шторм. Тот лишь буднично сократил дистанцию и по-отечески хлопнул его по плечу. В этом ударе было столько невыносимой легкости, будто они только что удачно завершили партию в гольф, а не спроектировали государственную измену, за которую их обоих сотрут в порошок. Джейса передернуло: жилистая ладонь мясника ощущалась как метка, окончательно пригвождающая его к этому безумному сотрудничеству.