Golden Boy, Trophy Hole

Рёв трибун был оглушительным, но Оскар его не слышал. Он стоял на подиуме, скрестив руки на груди, сжав челюсти так, что уже начинало болеть. Ландо, в нескольких шагах от него, обхватил трофей так, будто родился с ним. Он улыбался. Абсолютно сияющий. И Оскар хотел бы радоваться за него — чёрт возьми, правда хотел — но перед глазами у него стоял только красный цвет. Красный от дурацкого штрафа. Красный от усмешки стюарда. Красный от того, как все поздравляли его, будто второе место ещё что-то значило, будто это не была пощёчина после такой гонки. И красный, больше всего, от того, как чертовски хорошо Ландо выглядел, побеждая. С большим трудом он продержался до конца гимна. Раздались аплодисменты. Летело конфетти. Откупоривались шампанское, и Ландо повернулся к нему, сияя, подняв бутылку, словно предлагая разделить праздник. Но Оскар не пошевелился. Не улыбнулся. Не встретился с ним взглядом. Даже не поднял вручённую ему бутылку, потому что что тут, чёрт возьми, праздновать? Он почувствовал, как взгляд Ландо задержался на нём. Мгновенное колебание. Но камеры работали, толпа ревела, а Ландо, если что и умел, так это быть профессионалом. Он повернулся обратно, смеясь с бронзовым призёром — и момент был упущен. Оскар стоял как каменный. Горя изнутри. Не только от ярости — от чего-то похуже. От чего-то вроде стыда. Потому что штраф был справедливым. Технически. Но это не ощущалось чертовски справедливым. Не после того манёвра. Не после того, от чего он удержался ради команды. Не после того, как выложился по полной за рулём, только чтобы быть отшлёпанным сводом правил, не оставляющим места нюансам. Его тошнило от нюансов. От профессионализма. От того, что все делали вид, будто это не важно. Будто второе место — это чем можно гордиться. Когда церемония награждения закончилась, он ни с кем не заговорил. Ни с другим гонщиком. Ни со своим инженером. Даже не с Ландо, который замер на краю медиазоны, будто ждал, что Оскар подойдёт и что-то скажет. Что угодно. Оскар прошёл прямо мимо него. Он так сильно сжимал кулаки, что швы гоночных перчаток скрипели. Шлем болтался в одной руке, плечи были напряжены. Люди продолжали аплодировать. Он продолжал идти. Через гараж, мимо технических команд, пиар-менеджеров и механиков, показывавших ему большой палец и говоривших «хорошая работа» и «второе место — всё ещё подиум, парень», будто это сегодня имело хоть какое-то значение. Хоспиталити был слишком далеко. Гараж был слишком полон. Стены смыкались. — Оскар… — раздался позади него голос, тихий, спокойный, слишком мягкий. Потом чьи-то пальцы коснулись его плеча. — Не смей трогать меня. Его голос хлёстко разрезал пространство гаража. Громко. Резко. Окончательно. Весь гараж замер. Даже звук шуруповёртов, казалось, на секунду стих. Рука Ландо застыла в воздухе, его лицо было нечитаемым. Не шокированным. Не задетым. Просто наблюдающим. Эти спокойные, твёрдые глаза скользнули вниз, оценивая позу Оскара как угрозу. Как вызов. Как будто он уже всё это заносил в досье. Оскар уставился на него, тяжело дыша через стиснутые зубы, грудь вздымалась, будто он только что вылез из машины. Больше никто не шевелился. Камеры мигали красным в углах. Члены команды переглядывались. Оскар рванул плечом, отшатнулся, резко развернулся и ушёл прочь по коридору паддока. Он услышал за спиной быстрые шаги, пытавшиеся его догнать, — потом они затихли. Ландо не последовал за ним. Ему и не нужно было. Никогда и не нужно. Ландо всегда позволял ему нести чушь, позволил топать и пыхтеть и рыть себе яму. А потом, когда Оскар думал, что победил, Ландо появлялся — тихий, жестокий и непоколебимо контролирующий ситуацию. Оскар ненавидел, насколько сильно ему это было нужно. Он захлопнул дверь в задний коридор за собой, его ботинки глухо стучали по резиновым коврикам. В хоспиталити было слишком жарко. Слишком много людей. Слишком много камер. И тут… Дождь. Он услышал его раньше, чем увидел. Внезапный ливень, барабанивший по тонкой металлической крыше. Это же Сильверстоун, конечно, дождь. Здесь всегда идёт дождь после тяжёлых разочарований. Не думая, Оскар толкнул аварийный выход в задней части хоспиталити и вышел наружу. Холод ударил его по лицу, как пощёчина. Комбинезон прилип к коже, намокнув за секунды. Вода стекала по лицу, приклеивая волосы ко лбу. Но это было идеально. Это было наказание. Именно то, чего он, чёрт возьми, заслуживал. Он заковылял к проволочному забору на краю паддока, подальше от камер, подальше от огней. Под ботинками хрустел гравий. Дождь промочил огнеупорный комбинезон насквозь за секунды, и всё равно он не останавливался. Он упёрся руками в холодную сталь забора, наклонился вперёд, прижав лоб к металлу. Тяжело дыша. Ему хотелось закричать. Сломать что-нибудь. Почувствовать что-то настоящее, острое и простое, а не эту смесь ярости, вины и стыда, которая бушевала, как кислота, в горле. — Чёрт, — выплюнул он, и ветер поглотил его голос. Он простоял так какое-то время. Дождь сек по спине. Руки немели. Комбинезон стал тяжёлым, тесным и непристойным от того, как прилип к телу. Будто даже погода хотела его унизить. Он не слышал, как подошёл Ландо — он никогда не слышал, — но почувствовал изменение в воздухе позади себя. Присутствие. Спокойную, безмолвную тяжесть того, кому никогда не нужно было объявлять о себе. — Я сказал, — пробормотал Оскар, не оборачиваясь, — не смей трогать меня. Пауза. Достаточно долгая, чтобы было больно. Затем чья-то рука схватила его за запястье. Оскар рванулся, будто собираясь замахнуться, но Ландо был быстрее. Он отшвырнул Оскара назад к мокрой стенке хоспиталити, не настолько сильно, чтобы причинить боль, — но достаточно, чтобы ошеломить. Достаточно, чтобы Оскар застыл. Вода потоками стекала по их телам. Волосы слиплись. Комбинезоны блестели, как латекс, в темноте. Хватка Ландо на его талии была твёрдой — слишком твёрдой. Такой, что оставляет синяки. — Отстань… — Нет. Голос Ландо был низким. Опасным. Всё таким же спокойным. Это была худшая часть. Оскар попытался вывернуться из его хватки, но Ландо не позволил. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — ровно сказал Ландо, с ресниц его стекали капли дождя. — Иди к чёрту, — прошипел Оскар. — Конечно, ты так думаешь. Победитель гонки. В его тоне была отрава. Горькая. Жестокая. Рассчитанная на то, чтобы ранить. Скула Ландо дрогнула. Он придвинулся ближе. — Быть плохим проигравшим тебе не идет, любимый. Дыхание Оскара прервалось. Внутри него что-то надломилось — что-то хрупкое, яростное и едва державшееся. Потому что Ландо не кричал. Он не отступал. Он просто… был здесь. Присутствовал. Непоколебимый. Неизбежный. Кулаки Оскара сжались по швам. Губы задрожали, но не от холода. — Думаешь, ты заслужил эту победу? — выплюнул он. Ландо не дрогнул. — Да. — А я нет? Пальцы Ландо впились в его талию ещё глубже. — Ты заслужил второе место. Это была последняя капля. Оскар рванулся вперёд, врезаясь в его губы жестоким поцелуем, в котором было только зубы, ярость и слюни. Это не было романтикой — это была месть. Всё, что он не мог сказать, он вложил в рот Ландо, в то, как он кусал его нижнюю губу и втискивал своё бедро между его ног. Ландо застонал, низко и надрывно, но не отступил. Вместо этого он прижал Оскара к стене ещё сильнее, пригвоздив его бёдрами и руками, целуя в ответ так, будто заявлял права — не утешая, не успокаивая, а напоминая, кому именно тот принадлежит. Дождь промочил всё насквозь. Оскару было всё равно. Это было ему нужно. Нужна была боль от хватки Ландо, холодные уколы по коже, война за доминирование, которую они вели губами. Потому что это было проще, чем плакать. Проще, чем признаться, что он напуган. Камеры исчезли. Толпа исчезла. Был только Ландо. Мокрый, яростный и чертовски близкий. И Оскар ненавидел его. И любил его. И хотел его так сильно, что едва мог дышать. Но он не сдастся. Ещё нет. Он с рыком оттолкнул Ландо, вытирая рот тыльной стороной ладони. Губы уже распухли. Глаза стали стеклянными. И всё равно он сказал: — Я не в настроении для твоих лекций. Выражение лица Ландо не изменилось. Он медленно оглядел Оскара с ног до головы, так, как смотрят на проблему, решение которой уже известно. Затем, не говоря ни слова, он снова протянул руку. В этот раз Оскар не остановил его. Но и не сдался тоже. Он просто смотрел на Ландо сквозь завесу дождя, сжав кулаки, тяжело дыша, ожидая. Потому что что бы ни случилось дальше — наказание, облегчение, крушение, — это было нужно ему больше всего на свете. Дождь не прекращается. Он никогда не прекращается, когда Оскару нужно, чтобы он прекратился. Сильверстоун умеет драматизировать срыв. Он неумолим — холодный, режущий, просачивающийся сквозь швы гоночного комбинезона, пока тот не прилип к коже, как наказание. Стена позади него скользкая и неумолимая, та самая, о которую он прижал Ландо несколькими мгновениями назад, хотя это ощущается, как будто прошли часы. Его рот всё ещё влажный от того поцелуя — если это вообще можно так назвать. На вкус он был, как кровь и гром. Как ярость и годы второго места. Ландо ничего не сказал, когда Оскар прикусил его губу. Не дрогнул, когда Оскар прижимался к нему, отчаянный и жестокий. Даже не оттолкнул, когда Оскар, словно не в силах остановиться, плевал ядом между поцелуями, хотя знал, что Ландо соберёт каждое слово и использует позже. Он просто стоял там. Спокойный. Неизбежный. Оскар ненавидит его. Ненавидит, что Ландо выиграл сегодня. Ненавидит, что это было заслуженно. Ненавидит, как чертовски хорошо он выглядел, делая это. И больше всего ненавидит то, что он всё ещё стоит здесь — промокший насквозь и ноющий, с распухшими губами, сердце колотится не только от холода, — а Ландо не реагирует. Поэтому он действует первым. Оскар бросается вперёд, хватает мокрым кулаком воротник комбинезона Ландо и резко притягивает его к себе, без всякой нежности или тепла сталкивая их рты. Это жестоко. Он снова кусается — просто чтобы Ландо это почувствовал. Он трётся, оседлав бедро Ландо, как сука в течке, начинает тереться о него, издавая грязные короткие вздохи, которые отказывается сдерживать. Потому что если уж унижать себя, то на своих условиях. Ландо позволяет ему. Конечно, чёрт возьми, позволяет. Он просто стоит под дождём, позволяя Оскару тереться о его ногу, будто это ничего не значит. Будто просто позволяет истерике идти своим чередом. Оскар рычит прямо в рот Ландо, двигая бёдрами жёстче, грубее, мокрая ткань их комбинезонов цепляется и скользит. Его член ноет, стимуляция мучительна и недостаточна, и он трётся быстрее со злости. Теперь он тяжело дышит в шею Ландо, лицом прижавшись к его горлу, где молния была слегка расстёгнута ранее и видна кожа. Оскар проводит языком по этому месту — открытым ртом, грязно, без приглашения, — просто чтобы быть жестоким. — Тебе чертовски нравится, да? — выдыхает он, голос хриплый и надломленный от холода и крика. — Твой жалкий маленький напарник, ластящийся, как сука в течке, пока ты стоишь и играешь в чертового бога. Пальцы Ландо дёргаются там, где они замерли у бёдер Оскара, но он не хватает его. Не останавливает. Оскар снова трётся, на этот раз быстрее, прижимаясь так сильно, что трение становится острым. Дождь делает всё хуже. Всё скользит. Никакого сцепления. Никакой тяги. Только голая нужда, отчаяние и жгучий стыд от того, что он делает это с собой. Что он уже слишком близко. Ландо не коснулся его ни разу. Он может кончить и так. — Ты чертовски самодоволен, — плюётся Оскар, голос срывается. — Думаешь, ты лучше меня, потому что сегодня держал этот чертов трофей? Думаешь, я не видел, как ты смотрел на меня на подиуме, будто я должен быть благодарен? Ландо по-прежнему молчит. Оскар трётся жёстче. Теперь это уже лихорадочно — отвратительно. Звук его мокрых бёдер, шлёпающих о ногу Ландо, трение промокшей ткани и перевозбуждённых нервов. Он задыхается, постанывает — унизительные звуки, которые уже не может контролировать. — Я должен был, блять победить, — рычит он. — Ты же знаешь, что должен был. Я удерживал эту позицию пятнадцать кругов, а тебе просто вручили эту победу, будто ты какой-то золотой мальчик… Он захлёбывается на последнем слове, потому что его тело дёргается от угрозы оргазма, который он не может завершить. Его член бесполезно пульсирует, давление невыносимо, и он чувствует — чувствует! — как оно нарастает. Он почти умоляет. Почти. И тут Ландо двигается. Быстро — внезапно. Его рука взлетает и хватает Оскара за подбородок, сильно, заставляя поднять лицо, будто он всего лишь непослушный щенок, которого нужно поправить. Хватка оставляет синяки. Она заставляет Оскара замолчать на полуслове. Он поднимает взгляд, губы красные и приоткрытые, дождевые струи стекают по лицу, и видит, как Ландо смотрит прямо сквозь него. Всё так же спокойно. Всё так же чертовски нечитаемо. Но теперь холоднее. — Ты закончил? Рот Оскара приоткрывается. Ничего не выходит. Его тело замирает — бёдра замёрли на полпути, дыхание застревает где-то в груди. Бёдра трясутся от того, как сильно он тёрся, как близко был к испорченному оргазму, как совершенно, невыносимо грязным он стал за последние несколько минут. А Ландо всё ещё полностью одет. Всё ещё не коснулся своего члена. Оскар сглатывает. Кивает один раз. Он ожидает, что Ландо отпустит его. Вместо этого хватка Ландо сжимается — большой палец медленно и намеренно проводит по нижней губе Оскара, размазывая слюни и дождь во что-то непристойное. — Думаешь, это что-то даёт тебе? — спрашивает Ландо, мягко и смертоносно. — Думаешь, то, что ты дрочишься о мою ногу, как испорченная сучка, вызовет у меня сочувствие? Оскар ухмыляется. Потому что он всё ещё он. Всё ещё чертовски невыносим. — Не думал, что вызову сочувствие, — говорит он, задыхаясь и нагло. — Думал, что это меня добьёт. Выражение лица Ландо не меняется. Он просто отпускает его. Позволяет Оскару пошатнуться на ослабевших ногах с испорченным импульсом. Оскар чуть не падает, хватаясь за стену хоспиталити дрожащей рукой, комбинезон прилип к нему, как вторая кожа, мокрый и непристойный. Он наполовину возбуждён, губы в синяках, промок насквозь — и всё равно ухмыляется. — Я могу продолжить, — лжёт он. — Если тебе всё ещё нравится этот вуайеризм… Ландо разворачивается без единого слова. Оскар запинается. — Эй, куда ты, чёрт возьми, собрался? Ландо не отвечает. Просто делает шаг вперёд, потом ещё, его ботинок погружается в гравий дорожки. Потом он останавливается, поднимает одну руку за спину — небрежно, как поводок. Между его пальцами болтается перчатка Оскара. Левая. Та самая, что Оскар, должно быть, потерял, когда хватал Ландо за воротник ранее, наполовину сорванная в порыве ярости и безрассудства. Теперь она безвольно висит в руке Ландо, промокшая и тёмная, липучка на запястье всё ещё расстёгнута. Ландо не оглядывается. Просто держит её там. — Идёшь, — говорит он прохладно, — или хочешь закончить позориться в одиночестве? У Оскара перехватывает дыхание. Дело не только в перчатке. Дело в тоне. В понимании, что Ландо видел всё это — каждый дерзкий, отчаянный толчок — и молчал, потому что уже знал, чем это закончится. Он не позволял Оскару взять контроль. Он позволял ему копать яму глубже. Оскар стискивает зубы. Он должен уйти. Сделать вид, что ничего не было. Но его бёдра дрожат, его член подтекает, и ему хочется встать на колени так чертовски сильно, что колени болят уже от одной мысли об этом. Он делает шаг. Один, потом другой, пока его пальцы не смыкаются вокруг запястья Ландо, и он позволяет перчатке соскользнуть из хватки Ландо в свою собственную. Но Ландо не отпускает момент. Он поворачивает запястье, переворачивая руку Оскара в своей ладони и сжимая её крепко — промокшую кожу и всё остальное, — будто это заявка на владение. Оскар ненавидит, как тает от этого. Ненавидит, что это не похоже на прощение. Это похоже на приговор. И он уже представляет, как это начинается.

***

Дверь моторхоума захлопнулась за ними, отсекая дождь, гул трибун и всё, что осталось от публичной версии Оскара Пиастри. Тишина обвила их, как петля — тугая и сжимающаяся. Свет был приглушённым, достаточно тусклым, чтобы размыть границы реальности, но достаточно острым, чтобы блестеть на каждом мокром, промокшем до нитки дюйме тела Оскара. Он постоял на пороге мгновение, прямо внутри, капли падали с него на полированный пол. Его комбинезон облегал бёдра, непристойно подчёркивая каждый изгиб, каждую дрожь. Волосы прилипли ко лбу, губы покусанные и распухшие от дождя, ярости и того, что можно было назвать поцелуем, когда в дело шли зубы. Но его глаза… Они всё ещё пылали огнём. Всё ещё бросали вызов. Всё ещё были дерзкими. И Ландо… Боже, Ландо просто смотрел на него. Не говорил. Не двигался. Пока ещё нет. Просто не спешил, будто у него было все время в мире, чтобы решить, что именно сделать с этим выскочкой, которого он только что втащил из бури. Оскар наконец поднял взгляд, грудь всё ещё вздымалась от трения, унижения, почти-оргазма, который он почти получил, когда терся о бедро Ландо, как чёртов пёс. Его лицо пылало, челюсти были сжаты. В нём ещё оставалась борьба — конечно, оставалась. Но теперь она была тоньше. Хрупкой. И тогда Ландо заговорил. — На колени. Это не было выкрикнуто или резко. Не было нужды. Просто сказано ровным тоном, каким можно указать человеку его место. Как закон тяготения. Как судьба. Оскар не двинулся. Не сразу. Он сглотнул — так сильно, что Ландо увидел, как дернулся его кадык. Его пальцы дёрнулись по швам, одна перчатка всё ещё на руке, другая сжата в кулак. Его губы приоткрылись, будто он собирался сказать что-то ехидное, что-то горькое, но ничего не вышло. Потому что он знал. Он знал, что ему нужно. Не капитуляция. Не подчинение. Просто чтобы его заставили. Принудили и показали, кто он на самом деле под этой злостью. И он опустился. Не грациозно. Не с достоинством. Он рухнул на пол с мокрым шлепком, широко расставив колени на плитке, промокший комбинезон слегка скрипнул от движения. Он держал голову высоко, взгляд прикован к Ландо, всё ещё наглый, всё ещё упрямый — но его рот уже приоткрылся. И Ландо улыбнулся. Он сделал шаг вперёд — медленный, обдуманный — пока не оказался прямо перед Оскаром, поставив ботинки по обе стороны от его коленей, и смотрел вниз, как человек, любующийся своей работой. Его гоночный комбинезон был расстёгнут наполовину, пятна шампанского всё ещё виднелись на воротнике после подиума. Он протянул руку к стоящему рядом серванту, достал один из бокалов с подноса для напитков и наполнил его с обдуманной неторопливостью. Оскар смотрел, дыша поверхностно. — Ты не поднял со мной бокал, — пробормотал Ландо, медленно вращая стекло. — Не на подиуме. Не тогда, когда это имело значение. Скула Оскара дёрнулась. Ландо поднёс бокал к губам и сделал длинный, элегантный глоток — затем наклонился и выплюнул шампанское прямо в ожидающий рот Оскара. Оно ударило ему в язык вспененным потоком, частично разлилось по нижней губе. Он слегка подавился, глаза расширились, но проглотил, пузырьки защёкотали в горле. Он не отводил взгляда. — Глотай, — снова сказал Ландо. — Покажи мне, как ты празднуешь своего победителя. Язык Оскара метнулся вперёд, подхватывая струйку, щёки пылали. Но всё равно — всё равно — уголки его рта тянулись в усмешку. Будто он думал, что может пройти через это с нетронутой гордостью. Ландо приподнял бровь, позабавившись. Затем снова наклонил бокал — на этот раз не в свой рот, а прямо на язык Оскара. Шампанское полилось через его нижнюю губу, стекая по подбородку и шее, пропитывая воротник комбинезона. Оскар пытался поймать его, рот открытый и дрожащий, но угол был невозможным. Оно текло по его груди ручьями, скапливаясь между бёдер. — Не глотай. Оскар замер. Ландо улыбнулся. Он наклонился, прижался губами к его губам и выпил шампанское обратно из него — медленно и грязно, язык скользнул по языку Оскара, сглатывая последнюю каплю с тихим горловым звуком. Оскар постанывал — униженный, взбудораженный, разбитый. — Ещё, — прошептал Ландо. И затем вылил ещё. На этот раз он залил его — опрокинул весь бокал над открытым ртом Оскара, позволяя ему переливаться через край без тени контроля. Оно стекало по его щекам, шее, груди. Его комбинезон на отдельных участках стал полупрозрачным, мокрая ткань облегала мышцы и жар. Он выглядел разрушенным — слишком прекрасным, слишком мокрым, слишком отчаявшимся, чтобы сохранять достоинство. Член Ландо заныл в гоночном комбинезоне. Он протянул руку, провёл большим пальцем по покрытым шампанским блеском губам Оскара, затем зацепил его за воротник комбинезона. — Раздевайся. Оскар замешкался — ровно настолько, чтобы стать проблемой. Ландо медленно опустился на колени, оказавшись с ним на одном уровне, и пробормотал: — Ботинки оставь. И перчатки. Я хочу видеть, что осталось от моего идеального гонщика, когда я отниму всё остальное. Дыхание Оскара прервалось. Он не спорил. Не спорил, потому что не мог. Потому что голос Ландо стал теперь ножом, прорезающим каждый оставшийся слой брони Оскара. Он поднял дрожащие пальцы, стягивая молнию своего комбинезона. Он сползал медленно, мокрыми складками — цепляясь за грудь, с трудом сползая с бёдер. Мокрая ткань шлёпнулась о пол, собираясь вокруг его коленей. Под ней: промокший чёрный комбинезон. И под ним — кожа. Горячая, пылающая, дрожащая. Ландо выждал момент. Просто смотрел. Затем он протянул руку, обхватил челюсть Оскара и прошептал: — Повернись. Руки Оскара тряслись, пока он подчинялся. Он повернулся спиной, обнажённый, если не считать тяжёлых гоночных ботинок, всё ещё стоящих на скользкой плитке, и перчаток, свисающих с запястий, как бесполезный символ власти. И он посмотрел через плечо с тем же наглым выражением — всё ещё дерзкий, даже в таком виде. Ландо тихо рассмеялся. — Вниз. Оскар опустился на четвереньки. Вот она. Истина. Его идеальный гонщик, материал чемпиона, золотой мальчик поколения — стоял на четвереньках посреди моторхоума, шампанское стекало по его бёдрам, член твёрдый и подрагивающий под ним. Ландо выставил один ботинок, просунув его между расставленными коленями Оскара. — Покажи, как сильно ты хочешь победить. Оскар низко зарычал. Затем он начал тереться. Он елозился о ботинок Ландо, будто это единственное, что поддерживало его жизнь, — грязные короткие толчки бёдрами, член тёрся о кожу, он стонал сквозь стиснутые зубы. Это было отвратительно. Унизительно. Именно то, чего он заслуживал. Ландо скрестил руки, спокойный и жестокий, наблюдая, как его мальчик унижает себя одним лишь ботинком и своей собственной губительной гордостью. — Ты не хотел праздновать со мной на подиуме, — пробормотал он. — Так что теперь ты будешь праздновать вот так. Как шлюха у моих ног. Оскар взвизгнул, звук был резким и надломленным, но не остановился. Его бёдра задергались. Пальцы впились в плитку. Всё его тело дрожало от усилий удержаться, оставаться на месте, оставаться собой. — Жалкая мелочь, — пробормотал Ландо. — Трёшься, как пёс. Так теперь выглядит золотой мальчик? Оскар ахнул — униженный, опустошённый. И Ландо наконец присел сзади него, прижав каблук ботинка под яйцами Оскара. Оскар зарыдал. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, я… Ландо наклонился, поцеловал его в заднюю часть шеи, прикусил. — Ты примешь то, что я дам. И Оскар — Оскар больше не спорил. Он просто кивнул, рот открыт, пот, шампанское и дождь смешались, глаза остекленели, бёдра раскачивались в отчаянном, прекрасном стыде. Празднование только начиналось. Рот Оскара не желал закрываться. Даже теперь, промокший насквозь, пунцовый до шеи, дрожащий на коленях, обнажённый, если не считать ботинок и перчаток, всё ещё поблёскивая шампанским, которым ему не позволили насладиться. Его член дёргался, жалостливо подтекал на плитку, а бёдра дрожали от только что законченного жёсткого трения о ботинок Ландо. Но всё равно — всё равно — его рот продолжал двигаться. Он тяжело дышал теперь, прерывистые отдышки, пытающиеся звучать как вызов. Злость искривила уголки его губ даже тогда, когда в углах рта блестела слюна. Он пытался говорить, пытался вернуть иллюзию контроля, бормотал что-то через красные, распухшие губы, которые целовали, кусали и плевали на них. Ландо присел перед ним на мгновение, но не заговорил. Просто смотрел. Смотрел на вздымающуюся грудь Оскара. Дикий блеск в его зелёных глазах. Весь этот беспорядок. Он дрожал и был пьян от адреналина, глаза остекленели, пунцовый до самых кончиков ушей, и всё же — такой чёртов наглец. Всё ещё пытался вернуть почву под ногами, всё ещё думал, что может дерзить и выкарабкаться из подчинения, словно загнанное животное. Ландо склонил голову. Протянул руку, провёл двумя пальцами по челюсти Оскара — медленно, насмешливо — а затем сжал их в захват, приподнимая лицо Оскара, чтобы встретиться с его взглядом. — Всё ещё хочешь поныть, малыш? Оскар медленно моргнул, ресницы слиплись от пота и дождя. Его губы приоткрылись. Ландо засунул ему в рот перчатку. Не нежно. Это была одна из перчаток Оскара — наполовину промокшая, всё ещё липкая от шампанского, пахнущая резиной, слюной и асфальтом. Ландо затолкал её за губы, прижимая с силой между зубами, заставляя его челюсть широко раскрыться, пока ткань не улеглась тяжёлым грузом на язык, одновременно и вызывая рвотный позыв, и унижая. Глаза Оскара расширились. Он застонал вокруг вторжения, и немедленно попытался отстраниться. Ландо сжал его затылок, крепко. — Посмотрим, как ты попробуешь поныть с этим. Оскар простонал. Звук был влажным, приглушённым, непристойным. И затем Ландо начал дрочить ему. Не быстро. Не нежно. Просто твёрдый, сухой захват вокруг его ноющего члена, медленные, методичные движения от основания к головке — достаточно, чтобы дразнить, достаточно, чтобы мучить. Ровно на грани того, что нужно Оскару. Снова и снова и снова. Оскар заёрзал, бёдра дёрнулись вперёд в поисках трения. Ландо шлёпнул его по бедру. Оскар вскрикнул сквозь кляп, всё его тело дёрнулось, лицо залилось более глубоким румянцем. — Ты не двигаешься, пока я не скажу. Ещё одно движение. Ещё одна пауза. Затем резкий шлепок по другому бедру. Оскар снова застонал, теперь громче. Глаза засверкали, руки сжались в кулаки у пола, перчатка всё ещё свисала изо рта. Ландо наклонился вперёд, достаточно близко, чтобы его дыхание коснулось щеки Оскара. — Бедняжка, — прошептал он. — Такой нуждающийся. Такой громкий. Ты же умолял меня позволить тебе кончить, да? Тёрся о мой ботинок, как сука в течке. А теперь взгляни на себя. Всё тело Оскара задрожало. Движения не прекращались — ровно настолько медленные, чтобы причинять боль, чтобы раздражать, чтобы разрушать. А затем Ландо плюнул ему в лицо. Острая струйка слюни попала Оскару в щёку, коснувшись уголка его рта, смешавшись с влагой, уже размазанной по его коже. Оскар застонал сквозь кляп, бёдра снова дёрнулись вперёд без разрешения. Ландо шлёпнул его по члену. Несильно — но достаточно, чтобы обжечь. Оскар разрыдался, надломленный звук, глаза слегка закатились. — Не двигайся. Он продолжал дрочить. Позволяя стонам Оскара нарастать до высоких, отчаянных скулений. Позволяя его телу дёргаться, ногам вытягиваться, груди сотрясаться от этого. Пока его бёдра не начали дёргаться, пока знакомый трепет в бедрах, отчаянный толчок тазом — И Ландо отпустил. Оскар закричал сквозь перчатку, лицо исказилось от ярости и агонии. Всё его тело содрогнулось на грани, член пульсировал впустую, сперма не выходила. Он слегка обмяк и нагнулся вперёд, грудь вздымалась, зубы стиснулись вокруг кляпа, будто он хотел разорвать его. Ландо ждал. Один удар сердца. Два. Затем он начал снова. Ещё одно движение. Ещё один раунд. Оскар уже был сломлен — он просто ещё не знал этого. Он кончил во второй раз так же опустошённо, как и в первый. Без разрешения. Без контакта. Жалкая маленькая судорога на ботинке Ландо, пропитав воздух стоном настолько жалким, что он едва звучал по-человечески. Он рухнул на колено Ландо, всё ещё с кляпом, теперь слюни текли по-настоящему, слёзы просачивались из уголков его широких, стеклянных глаз. Ландо откинул его волосы. Нежно коснулся щеки. Поцеловал в лоб. — Мой хороший маленький неудачник, — пробормотал он. Затем встал. Оскар моргнул, глядя на него снизу вверх, дрожащий, использованный, открытый настежь. И Ландо схватил его за руку и потащил. Без предупреждения. Без приказа. Просто схватил перчатку, болтающуюся на запястье Оскара, и потянул — потащив его вперёд по плитке, заставив подняться и перешагнуть через низкую ступеньку, ведущую на заднюю платформу моторхоума. Ступенька была узкой. Холодной. Оставшимся подиумным реквизитом с прошедших дней уик-энда, оставленным там для пресс-фото. Теперь она послужит лучшей цели. Ландо швырнул его на неё — лицом вниз, задницей кверху, коленями на ступеньке, грудью на полу. Новый вид подиума. — Думал, сегодня будешь на верхней ступени, да, малыш? — сказал Ландо, голос тихий. Опасный. — Жаль. Оскар заныл, невнятный протест сквозь кляп. — Вот здесь тебе самое место — на коленях, задом кверху, пока победитель пользуется тобой как хочет. Он не стал ждать. Сдернул свой собственный комбинезон резкими, точными движениями, член уже твёрдый и подтекающий от наблюдения, как Оскар разваливается на части. Быстро смазал себя — слюной, лубрикантом и предэякулятом — и пристроился сзади Оскара, который всё ещё постанывал на ступеньке, задница вздрагивала в воздухе, бёдра уже покрытые красными полосами от предыдущих шлепков. Ландо схватил его за бёдра, рванул на себя и вошёл. Медленно. Глубоко. Сокрушительно. Оскар закричал сквозь кляп, тело мгновенно выгнулось назад. Его пальцы вцепились в ступеньку, ботинки беспомощно скреблись в поисках опоры. Он был таким открытым, таким разбитым, таким готовым — и Ландо вошёл в него до упора, с шипящим выдохом сквозь зубы. Он не начал быстро. Он трахал его, как приз. Как трофей. Как нечто прекрасное и хрупкое, предназначенное только для владения. Оскар стонал с каждым толчком, приглушённо и непристойно. Кляп делал всё хуже — заставлял его рот оставаться открытым, вынуждая пускать слюни, оставляя язык прижатым ко вкусу его собственной перчатки. Его глаза стали пустыми, закатывались и подрагивали, теряясь где-то между болью, наслаждением и сверхстимуляцией. Ландо наклонился над ним, одной рукой прижимая его между лопаток, другой обхватывая горло. — Посмотри на себя, — прошептал он, медленно вгоняя в него свой член. — Золотой мальчик, да? Они бы сошли с ума, увидь они тебя таким. Оскар застонал — громко, отчаянно и пропитанно стыдом. Ландо толкнул сильнее. Затем ещё сильнее. Звук кожи о кожу наполнял автодом, влажный, карающий и идеальный. А затем он перевернул его. Одним плавным движением — стащил Оскара со ступеньки на спину, ноги широко разведены, ботинки всё ещё на ногах, перчатки испачканы слюной и спермой. Он затолкал свой член между губами Оскара прежде, чем тот успел перевести дух, проскользнув мимо промокшего кляпа вниз по горлу. Оскар немедленно подавился — тело дёрнулось — но Ландо не остановился. Просто удерживал его голову неподвижно, погрузившись глубоко, и трахал его рот, словно это его право. — Посмотри на себя, — снова прорычал он, сжимая в кулаке волосы Оскара. — Думал, ты будущее Формулы-1. Посмотри на себя теперь. Глаза Оскара закатились. Слёзы хлынули. Его челюсть растянулась вокруг члена Ландо, слюна стекала по щекам, кляп всё ещё наполовину свисал с губ. Он провалился в небытие. Разрушенный. Прекрасный. Именно там, где он и должен был быть. И Ландо ещё не закончил.

***

Ландо не давал ему продышку. Он вырвал член из горла Оскара с влажным звуком, наблюдая, как тот давится и кашляет, смотрел, как слезы полосуют лицо, а изо рта, между опухших губ, тянется нить слюны. Ландо перехватил его за затылок прежде, чем тот успел упасть. Оскар обмяк, став беспомощным и ошеломленным, но Ландо держал крепко, подтягивая его к себе за перчатку, всё еще болтавшуюся на запястье. — Даже не думай, что мы закончили, — прошептал Ландо, и его голос звучал пугающе обыденно для такого момента. — Я люблю поиграть с едой, прежде чем съесть её. Оскара пробила дрожь. Колени окончательно подогнулись, тело безвольно повисло в хватке Ландо, но губы всё равно кривились в этой разбитой подобии улыбки — отчаянная попытка сделать вид, что он еще может держать темп. Что он еще не поплыл. Ландо рывком усадил его к себе на колени. Устроившись на краю обитой скамьи в глубине моторхоума, широко расставив ноги, он уверенно и беспощадно перекинул Оскара через свои бедра — животом вниз, задом кверху. Бедра Оскара дрожали, лицо было раскрасневшимся, мокрым и прекрасным. Ландо на мгновение замер, любуясь видом. Гоночные ботинки Оскара были в пятнах от засохшего шампанского — следы после подиума. Перчатки бессильно свисали с рук. Кожа — там, где её не скрывало огнеупорное белье и следы рук Ландо — была пылающей, содранной, идеальной. Его зад, вскинутый высоко, уже покраснел от призраков будущих синяков. Но красноты было недостаточно. Ландо прижал Оскара за поясницу, лишая возможности пошевелиться. Затем вторая рука скользнула между бедер — без предупреждения, без ласк — и вошла сразу на два пальца. Оскар вскрикнул. Высокий, испуганный звук, наполовину подавленный сорванным горлом. Он дернулся на коленях Ландо, беспомощно скребя ботинками по полу, выгибаясь всем телом от внезапного вторжения. Но Ландо не остановился. Он проталкивался глубже. Медленно и жестоко подгибал пальцы внутри, пока не почувствовал спазм — тот самый трепет, от которого бедра Оскара задрожали, а дыхание окончательно сбилось. И тогда он надавил прямо туда — сильно. — Всё еще думаешь, что не заслужил тот штраф? — прошептал Ландо ему в затылок низким, темным голосом. Оскар жалобно всхлипнул. Ландо провернул пальцы, толкаясь еще резче, массируя эту точку с неумолимой точностью. Затем добавил третий палец. Оскар снова закричал, его тело содрогнулось от слишком резкого растяжения. Он брыкнулся раз, другой — но Ландо лишь усмехнулся, перехватил его поудобнее за бедро и продолжил. Три пальца внутри — влажные, плотные, созданные для того, чтобы крушить, доставать до самого нутра, унижать. У Ландо были длинные пальцы — широкие, сильные, беспощадные. Внутри Оскара они ощущались как целый кулак. Как обещание. Теперь Оскар рыдал. Не просто плакал — захлебывался рыданиями. Тело предавало его: бедра сами опускались навстречу движениям, ноги ходили ходуном, а член беспомощно мазал по бедру Ландо. Влажный шлепок при каждом движении был непристойным, унизительным — настолько, что Оскар снова попытался отстраниться. Далеко он не ушел. Ландо наотмашь влепил звонкую пощечину по его заду, не вынимая пальцев. Оскар взвизгнул. Звук удара эхом отразился от стен моторхоума — резкий, влажный хлопок, за которым последовал судорожный вздох и жалкий, надломленный стон. — Вот и мой послушный мальчик, — пробормотал Ландо, на этот раз мягко. — Мой хороший мальчик. Оскара трясло. Ландо поцеловал его в затылок. А затем ударил снова. И еще раз. И еще. От каждого удара кожа становилась всё краснее, горячее на ощупь, она подергивалась под ладонью Ландо. Оскар больше не сопротивлялся. Он стонал от боли, давился ею, ломался под ней. Он уже почти по-животному терся о бедро Ландо, рыдая, пока пальцы Ландо безжалостно трахали его изнутри. Пространство заполнили влажные звуки — скользкие, липкие, разрушительные. Каждый толчок бил в цель. Каждый шлепок заставлял его кричать. Каждое ласковое шептание — «Хороший мальчик. Такой грязный. Такая послушная шлюшка» — затягивало его в эту спираль еще глубже. Его перчатки пропитались потом и слюной. Ботинки шаркали по полу в такт толчкам. Он выглядел как кукла, брошенная в шторм — обмякший, сломленный, использованный. Ландо замедлил движение пальцев. Оскар протестующе застонал. Ландо не ответил. Он просто вытащил руку, скользкую от смазки, и вытер пальцы о бедро Оскара. Затем приподнял его. За горло, под спину — он переложил его, как манекен: на спину, широко разбросав ноги. Грудь Оскара тяжело вздымалась. Глаза Оскара были стеклянными. Рот приоткрыт. Кляпа больше не было, но он молчал. Не мог говорить. Только тяжело дышал — одурманенный, розовый и ждущий. Ландо впитывал это зрелище. И улыбался. — Готов победить, малыш? Оскар медленно моргнул. Ответ был очевиден. Ландо не трахал его сразу. Он приготовил его. Разложил плашмя на скамье, как трофей, который уже завоевал, — с пылающими щеками и липкими бёдрами, красной дырочкой, опухшей и подрагивающей от потребности. Оскар трепетал под тяжестью всего этого: ноги разведены, руки расслаблены, его тело уже слишком далеко зашло, чтобы продолжать притворяться. Дерзкий мальчишка исчез. Борьба была выжата из него не наказанием, а давлением — ртом Ландо, руками Ландо, пальцами Ландо, засунутыми до костяшек, пока Оскар не заскулил от одной лишь угрозы большего. И Ландо собирался дать ему больше. Намного больше. Он схватил Оскара под коленями и сложил его пополам, прижав бёдра к груди, пока мышцы не задрожали от напряжения. Это подняло зад Оскара, его растерзанная дырочка сжималась на открытом воздухе, вся эта влажная, красная и непристойная картина. Ландо замер там, любуясь ею — просто любуясь — будто это произведение искусства. Потому что Оскар теперь был именно им. Произведением искусства. Трофеем. Руиной. Его. Дырочка парня трепетала, и Ландо выдохнул через нос. Его член ныл — толстый и тяжёлый между ног, влажный от предэякулята и желания. Он слишком долго дразнил себя во время разрушения, не спешил, заставляя Оскара кричать в кляп, стонать сквозь пальцы и терпеть шлепок за шлепком. Теперь он умирал от голода по этому. И Оскар тоже. У этой дырочки хватило наглости сжаться снова. Так что Ландо двинулся вперёд. Один медленный толчок — головка его члена скользнула через смесь смазки, спермы и слюны, покрывавшую дырочку Оскара. Он не вошёл в него. Просто обводил, тер, покрывал покрасневший край плотным давлением, пока Оскар не заныл — тонко, стеклянно, жалко. Ландо усмехнулся. — Ты так сильно этого хочешь? — тихо сказал он, голос низкий, проводя головкой, чуть касаясь края. Оскар кивнул, отчаянный и сломленный, рот открыт, но слов не выходило. Лишь тихие писки, влажные звуки, от которых член Ландо дёргался от удовлетворения. — Так я и думал, — прошептал он. И затем вошёл. Без предупреждения. Без милости. Просто вогнал до упора, растягивая Оскара вокруг массивной головки, вонзаясь глубоко, пока бёдра Ландо не упёрлись в мягкий изгиб его зада. Звук, издаваемый Оскаром, не был похож на человеческий. Он был перехваченным и хриплым, высоким и стонущим — визг, по сути, — всё его тело дёргалось, пальцы цеплялись за что-то, чтобы ухватиться. Ландо удерживал его так. Позволял ему это чувствовать. Позволял ему гореть. Дырочка Оскара растянулась широко вокруг него, опухшая, красная и такая, чёрт возьми, тугая, что у Ландо на секунду закатились глаза. Сжимающаяся, трепещущая, дергающаяся, будто не знающая, может ли выдержать растяжение, даже сейчас, даже после всего. А Ландо уже внутри — уже у основания, член погружён до предела, его яйца плотно прижаты к заднице Оскара. — Чёрт, — выдохнул Ландо. — Посмотри на себя. Он посмотрел. Ноги Оскара дёргались, ботинки выброшены в стороны, подошвы едва касаясь края пола. Его дырочка всё ещё пульсировала вокруг основания члена Ландо, отчаянно пытаясь затянуть его глубже, даже когда не оставалось места. Его член, нетронутый, подпрыгивал на животе — уже подтекал, истекал, будто знал, что грядёт. Ландо отстранился. Затем вогнал снова. Жёстко. Оскар пискнул. Ландо повторил. Сильнее. Глубже. На этот раз Оскар издал сломленный, бездыханный всхлип, будто из него выбили весь воздух. — Ох, малыш, — простонал Ландо. — Ты и правда совсем поплыл. Затем он задал ритм — не быстрый, не карающий, просто глубокий. Медленный. Контролируемый. Каждый толчок попадал точно в цель, изгиб его члена ударял по простате Оскара при каждом движении. Это заставляло Оскара дёргаться. Заставляло его задыхаться. Заставляло подстраиваться, даже если он того не желал — его бедра пытались двигаться, качаться, требовать большего. Но его тело больше не принадлежало ему самому. Теперь оно просто подчинялось члену Ландо. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Ландо наблюдал, как это происходит: Оскар мягко подпрыгивал, дырочка поглощала его, ноги болтались с края скамьи, делая его похожим на истрёпанную куклу. Он снова схватил Оскара под коленями, вогнул его глубже в сгиб, пока не осталось ничего, кроме красного, влажного жара и шлепка соединяющихся тел. Оскар заныл — длинным, сломленным звуком, треснувшим посередине. Ландо наклонился, его дыхание горячим шквалом обрушилось на лицо Оскара. — И где же мой дерзкий мальчишка теперь, а? Оскар моргнул на него, ошеломлённый, глаза блестящие. — Кончился, — ответил за него Ландо. — Теперь просто мой глупенький трофей. Красивая штучка с мягким ртом и дырочкой, что пускает слюни на папочкин член. Оскар застонал — звук, что был почти рыданием. Ландо продолжил трахать его. Медленно и жестоко. Вращая бёдрами с силой, оттягиваясь ровно настолько, чтобы Оскар сжимал пустоту, затем вгоняя снова, пока парень не взвизгнул. — Ты даже не сопротивляешься теперь, — пробормотал Ландо, голос стал хриплым. — Даже не притворяешься, что можешь думать. Просто лежишь, позволяя мне пользоваться этим. Позволяя мне победить. Рот Оскара открылся. Слова пытались выйти. Не смогли. Слёзы перекатились по его щекам — не от печали, просто от пустоты. Разрушения. — Т-Ты победил, — наконец выдохнул он. — Ты настоящий победитель… пожалуйста, позволь мне кончить… пожалуйста… Ландо чуть не кончил прямо тогда. Но он не стал. Он притянул Оскара ещё крепче — хватка оставляла синяки на задней стороне его бёдер — и вогнал в него. Теперь быстро. Грязно. Каждый толчок попадал в самую цель, простата зажглась, член бился о живот, всё тело трепетало под весом Ландо. Рот Оскара разинулся в беззвучном крике. Лишь дыхание. Лишь опустошение. — Хочешь кончить? — прошипел Ландо. — Хочешь устроить беспорядок, как глупенькая, использованная штучка, которой ты и являешься? Оскар кивнул, лихорадочно, высокий надрывный рык вырвался из его горла. Ландо наклонился, поцеловал его один раз — мягко и жестоко. — Кончай, малыш. Кончай для папочки. Оскар закричал. Всё его тело напряглось, спина выгнулась, дырочка сжалась вокруг члена Ландо так сильно, что тот аж охнул. Его член, нетронутый, пульсировал, извергаясь на грудь, живот. Он рыдал от этого, громко и сломленно, ноги тряслись, рот широко открыт. Ландо кончил вместе с ним. Заглублённый до предела, бёдра плотно прижаты, его оргазм вырвался долгим, низким рыком — член пульсировал глубоко внутри его мальчика, заполняя его до краёв, заливая эту трепещущую, разрушенную дырочку такой густой порцией, что она сразу же потекла. Они рухнули вместе — Оскар дёргался, Ландо задыхался, их тела в липком беспорядке из пота, спермы и чего-то более тяжёлого. Обладания. Ландо прижал его к себе, пока тот трепетал. Притянул ближе. Прошептал в его волосы: — Мой мальчик. Мой трофей. Мой. Оскар не ответил. Он не мог. Он уже отдал Ландо всё. И Ландо победил.

***

Оскар не шевелился. Он лежал на спине, раскинувшись на скамье моторхоума, словно забытая кукла: ноги всё еще разведены, грудь в пятнах, щеки розовые и влажные от слез. Рот приоткрыт — не для того, чтобы спорить или дерзить, а просто чтобы дышать. Чтобы существовать. Разрушенное создание, наконец-то затихшее, наконец-то ставшее мягким. Ландо возвышался над ним, сердце гулко стучало, возбуждение медленно спадало, но разум был острым как бритва. Эта часть — последствия, распад, само обладание — всегда была его любимой. Он присел рядом с Оскаром и осторожно провел костяшкой пальца по его щеке. Оскар не вздрогнул. Не отвел взгляда. Лишь медленно моргнул, и его губы разомкнулись на вздохе, который прозвучал скорее как жалобный всхлип. Ландо улыбнулся. — Вот ты где, — пробормотал он. — Моя глупая маленькая вещь. Оскар снова моргнул. Его взгляд был стеклянным — не просто одурманенным сексом или перегруженным. Он расплавился. Стал по-глупому пустым, именно так, как любил Ландо: не потому, что он его сломал, а потому что Оскар сам выбрал быть разбитым. Выбрал быть пересобранным заново — бестолковым, мягким, медленным и крошечным. Ландо поцеловал его в уголок губ, даже не удосужившись сначала вытереть слюну. Оскар застонал. — Всё еще течешь, — лениво заметил Ландо, глядя вниз. — Ты всегда так, да? Совсем не умеешь держать в себе. Сперма всё еще капала между бедер Оскара — медленно и липко. Ландо предстояло всё это убрать, и он это сделает. Не потому, что Оскар не мог сам, а потому что Ландо хотел. Хотел показать ему каждым прикосновением, каждым движением ткани, каждым словом — кто он теперь. Принадлежащий. Управляемый. Любимый, но только на условиях Ландо. Он потянулся за тканью и теплой водой — всё было наготове, всё спланировано. Это был не просто уход после секса. Это была дрессировка. Как только мокрая ткань коснулась кожи, парень дернулся, в горле застрял судорожный вздох. — Тише, — прошептал Ландо. — Ты справишься. Я ведь уже забрал у тебя всё самое тяжелое, верно? Оскар тихо, жалобно пискнул. Ландо мыл его медленно. Интимно. Не совсем нежно — скорее обыденно. Вытирал внутреннюю сторону бедер, покрасневшую кожу, липкие дорожки на животе. Каждое касание вызывало дрожь, стон или сонный всхлип. — Столько грязи, — проговорил он светским тоном. — В следующий раз заставлю тебя слизывать всё языком. Но ты ведь со всем не справишься, правда, детка? Ты не создан для точности. Оскар не спорил. Не мог. Он лишь смотрел вверх широко открытыми глазами. — Ты ведь только и умеешь, что принимать это, да? — ворковал Ландо, ведя тканью выше по животу. — Открывать свой хорошенький ротик, трахаться до потери пульса, плакать для папочки. Вот в чем ты хорош. Оскар издал звук — нечто среднее между всхлипом и стоном — и прильнул щекой к запястью Ландо. — Вот ты где, — прошептал Ландо. — Видишь? Мой малыш всё еще там, внутри. Лицо Оскара он вытер в последнюю очередь — бережно вел тканью по щекам, под подбородком, стирая слюну и слезы с заботой мастера, чистящего дорогое стекло. Затем он отбросил тряпку, наклонился и поцеловал своего мальчика по-настоящему — глубоко, неторопливо, позволяя Оскару окончательно в нем раствориться. Оскар всхлипнул, будто от боли. Ландо отстранился и шепнул: — Хороший мальчик. Оскара пробила дрожь. Затем Ландо его одел. Не полностью — только самое необходимое. Достал чистые боксеры из ящика, осторожно натянул на дрожащие ноги, помог приподняться. Затем мягкая хлопковая футболка поверх раскрасневшихся рук. Перчатки и ботинки он оставил. Их не нужно было снимать. Они были частью образа. — Всё еще мой, — пробормотал Ландо, слегка потянув за промокшую перчатку. — Всё еще мой пилот. Просто… теперь чуть более грязный. Оскар попытался улыбнуться. Улыбка вышла слабой. Кривой. Идеальной. Ландо понес его на руках — не спрашивая. Просто подхватил, как промокшее животное, как своего мальчика, и перенес на диван в задней части моторхоума. Это было их привычное место для отдыха после гонок. Оскар тут же свернулся калачиком, прижавшись к нему. Без подсказок. Без сопротивления. Просто положил голову Ландо на грудь, поджав ноги, как ребенок. Ландо перебирал его волосы — медленно и нежно, распутывая влажные кудри теми самыми руками, которыми только что грубо брал его. — Мог бы закатить истерику, — тихо сказал он. — Мог бы уйти домой злым. Хлопать дверями. Игнорировать меня всю ночь. Оскар молчал. — Но вместо этого, — прошептал Ландо, — ты позволил мне вытрахать из тебя всё упрямство. Позволил мне добраться до тебя настоящего. Оскар издал надломленный звук и зарылся лицом еще глубже в грудь Ландо. Ландо улыбнулся. — Тебе нравится, когда тобой управляют, — прошептал он. — Тебе это нужно. Оскар кивнул. Едва заметное движение — просто трение волос о ключицу Ландо. — Ты так заводишься. Столько огня, столько гордости. Это мило, любовь моя, правда. Но это не ты. Не в самом главном. Дыхание Оскара сбилось. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя такого? Мягкий рот, огромные глаза, разбитое тело? Я вижу правду. Его голос стал еще тише. — Я вижу мальчика, которому нужно, чтобы ему говорили, что делать. Который хочет этого так сильно, что сам не знает, как попросить. Оскар жалобно заскулил, прижимаясь еще теснее. Теперь он был абсолютно податлив. Ландо обхватил его затылок ладонью. — Не волнуйся, — прошептал он. — Папочка знает, как о тебе позаботиться. Оскар в его руках вздрогнул. Так они пролежали какое-то время. Ландо гладил его по спине, целовал в лоб, в висок. Позволял тишине заполнить пространство. Оскар больше не произнес ни слова. Просто свернулся еще плотнее, его дыхание становилось ровным, а пальцы в перчатках едва заметно подергивались. Ландо склонил голову. — Ты что, засыпаешь, детка? Оскар издал крошечный звук, похожий на «м-хм», и уютно устроился на его плече. — После всей этой грязи? — поддразнил Ландо, улыбаясь. — Ты терся о мой ботинок, кончил на собственный живот, плакал как порнозвезда, а теперь хочешь обнимашек? Оскар не шевельнулся. Лишь тихо вздохнул, уткнувшись носом в воротник Ландо. Ландо негромко, ласково рассмеялся. — Тебе везет, что ты такой милашка. Он продолжал гладить его. Касания были легкими. Собственническими. — Знаешь, я ведь и дальше буду держать тебя таким, — пробормотал он. — Моя идеальная глупенькая вещь. Никаких пререканий. Никакого нытья. Только мягкий, нуждающийся во мне и мой. Оскар содрогнулся. Ландо наклонился и снова поцеловал его в уголок рта. — Не переживай. Ты привыкнешь. Пауза. Секунда тишины. — Впрочем, ты ведь уже привык, не так ли? Оскар не ответил. В этом не было нужды. Он уже спал в руках Ландо — с приоткрытым ртом, полностью обмякший. Его дерзкий внутренний огонь был наконец усмирен. Перчатки остались на руках. Ботинки — на ногах. И Ландо остался рядом, обнимая его, поглаживая по бедру. Его голос был последним, что Оскар слышал перед тем, как окончательно провалиться в сон: — Мой хороший мальчик. Мой грязный, прекрасный беспорядок.

***

Лицо Оскара пылало с того самого момента, как он вышел из моторхоума. И это был не тот румянец, что бывает от погоды или волнения. Всё было куда серьезнее — густая краска залила щеки и перешла на шею, такой румянец не проходит ни после бутылки воды, ни после трех глубоких вдохов свежего воздуха. Он не мог ни на кого смотреть. Ни на Андреа. Ни на своего гоночного инженера. Даже на стажера, который протянул ему свежую командную куртку. Оскар невнятно бормотал слова благодарности, слишком часто кивал и возился с молнией на куртке так, словно та была в чем-то перед ним виновата. А когда он шел — если это вообще можно было назвать походкой, — он делал те самые осторожные короткие шажки, которые кричали всему миру о том, что его бедра ломит. Будто он слишком долго ехал на чем-то слишком большом. Слишком мощном. Слишком глубоком. И все всё знали. Или, может, и нет. Но Оскару казалось, что знали. Потому что каждый раз, когда кто-то спрашивал: «Тяжелая выдалась ночка?» или «Ты как сегодня, дружище?», он смотрел на них этими своими широкими, по-глупому мягкими глазами и кивал, как послушный ягненок. — Да, всё в порядке. Просто устал. Ландо вёл себя хуже всех. Он был спокоен. Небрежен. По-хозяйски расхаживал по гаражу, словно не он провел всю ночь, трахая Оскара на каждой подвернувшейся поверхности. Словно не его пальцы были в нем так глубоко, что Оскар до сих пор чувствовал там пустоту. Словно не его голос растоптал остатки достоинства Оскара, шепча: «Вот так, детка. Сдавайся. Дай папочке со всем разобраться». Теперь Ландо просто стоял, скрестив руки, и разговаривал с инженерами, каждые несколько минут поглядывая на Оскара — точно зная, что тот краснеет всё гуще с каждой секундой. И когда их взгляды встретились — черт — Ландо ухмыльнулся. Едва заметно. Ровно настолько, чтобы Оскар почувствовал это как шлепок между ног. Оскар снова дернул за край куртки. Прикусил губу. Всё его тело было нежным. Не болезненным — просто мягким. Будто каждый дюйм его кожи потрогали. Переделали. Переписали. Так оно и было. И теперь это стало заметно. Когда ему передали планшет с данными, он чуть его не выронил. Руки дрожали, пальцы не слушались. Его голос, когда он задавал вопрос, был тихим. Почти застенчивым. Совсем не та привычная сухая невозмутимость. Просто… он стал маленьким. Андреа приподнял бровь: — Ты в порядке? Оскар покраснел еще сильнее: — Да. Просто… э-э. Долгая ночь. Пауза. Андреа кивнул: — Понятно. Что ж. Попей электролитов. Оскар практически бегом бросился к холодильнику. И там — ну конечно — он наткнулся на Ландо. Тот уже стоял, наклонившись за водой, и оглянулся через плечо с лукавым блеском в глазах. Оскар замер. — Чувствуешь себя в норме? — вкрадчиво спросил Ландо. Оскар уставился на бутылки с водой так, будто в них было его единственное спасение. Ландо шагнул ближе. Ровно настолько, чтобы понизить голос. Чтобы его дыхание коснулось уха Оскара. — Ходишь ты получше, чем я ожидал. Оскар издал жалобный звук. Он не ответил. Не смог. Просто схватил ближайшую бутылку и пулей выскочил прочь, словно его ботинки горели. За его спиной Ландо рассмеялся. Низко и мягко. И, возможно — самую малость — с гордостью.