Сердце гор

Жизнь на ферме для столичного человека оказалась ещё сложнее, чем жизнь в ауле. Нас было всего семеро здесь, а дальше, на сотни и тысячи километров простирались лишь луга, густые хвойные леса и непроходимые скалы. Мы купались под открытым небом, в мелководье реки, пили и использовали в быту воду из высокогорного ключа, а единственным нашим развлечением были легенды и песни, которые пастухи слушали, рассказывали и пели друг другу у костра. Все мы всемером ютились в одной большой комнате, как в армейской казарме, и заботились о благополучии друг друга. Не стану скрывать, мне приходилось тяжко в таких неблагоприятных, почти диких условиях, но у меня всё же было одно утешение — мой Казим был рядом. Я старался не думать об отъезде в Москву, хотя было понятно, что я покину ферму раньше Казима. Я также сожалел о том, что не смогу побывать на свадьбе Аймёлек, но об этом я не упоминал, чтобы снова не выбить его из колеи. Основным же нашим занятием был выпас лошадей. Мы по двое поднимались выше, к лугам со свежей и сочной травой, и оставались там на целые сутки. По истечении суток, пастухи сменяли друг друга и уходили отдыхать или работать. Я не всегда попадал в пару с Казимом, но всё же чаще всего мы были вдвоём и могли наслаждаться обществом друг друга в тишине и окружении природы. Я не стал докучать ему попытками сблизиться, однако мне всё-таки удалось постепенно «приучить» его к повседневным поцелуям, хоть он всё ещё густо краснел и ужасно смущался. Но ему, как и мне, нравилось иметь возможность в любой момент и без повода подойти и поцеловать любимого человека в висок, лоб, скулу или губы, совершенно просто так, потому что на душе было хорошо и спокойно. Я особенно сильно любил целовать его в шею с задней стороны и зарываться носом в приятно пахнувшие молоком и горными травами кудри. Я учил Казима не стесняться своих чувств, он же учил меня выживать в условиях суровой кавказской бытности. Когда мы впервые спустились к реке, чтобы искупаться, я уже готов был окунуться в бурный и пенящийся поток с головой, но Казим меня тут же остановил: — Эта река течёт с подножия ледника. У неё течение слишком сильное, ты не сможешь плавать и утонешь, ударишься об острые камни ещё. И вода очень холодная. Заболеешь и всё, капут! Был Александр и нету. Я предпочёл послушаться. Казим почему-то повёл меня вглубь перелеска. Там находилось небольшое озеро, подпитывавшееся нескольким ручьями, что отделились от русла реки. Мелководье было пригодно для купания, и вода в нём, нагретая солнечными лучами, оказалась теплее, чем в реке. В моей памяти ещё долго оставалось много ярких и порой даже ужасающих событий. Я помню, как в один из дней, почти на наших глазах, в загоне с немногочисленными овцами двое огромных тёмно-коричневых Кавказских орлов старались отбить ягнёнка от матери-овцы и утащить его в своё гнездо. Мы вовремя подоспели и это им не удалось, но я был поражён. Казим рассказывал, что орлы частенько охотились на домашних птиц, кроликов и даже мелких собак. У них были широкие крылья, острые клювы и ещё более острые, длинные когти. Когда орлы решали напасть на добычу, явно не стоило стараться отбить её в ближнем бою. Чаще всего местные просто отпугивали их криками. Но помимо орлов на Кавказе обитали и другие хищники: лисы, шакалы, волки и даже бурые медведи. Я часто слышал по ночам шакалий вой и крики, и мне становилось не по себе. Здесь же шакалов считали простыми вредителями. Куда страшнее было встретиться лицом к лицу со стаей волков. Мы с Казимом сидели под деревом и говорили о чём-то в вечернем сумраке, пока вокруг спокойно паслись и отдыхали лошади с жеребятами. Батыров волкодав обычно лежал или бродил рядом с нами, но в тот вечер он почему-то кружил у табуна и что-то вынюхивал. Он был удивительным: я впервые видел, как собака размером с телёнка резвилась и играла с лошадьми. Казим разговаривал со мной и периодически поглядывал на пса. Глубокой ночью мы ещё не спали, и в какой-то момент Казим поднялся, вглядываясь в темноту и прислушиваясь. Он снял с плеча отцовское ружьё, которое всегда носил с собой для защиты от диких животных, и щëлкнул предохранителем. Я тоже поднялся и шёпотом спросил: — Что случилось? — Волки, — негромко сказал Казим, по-прежнему стараясь разглядеть что-то в темноте. — Или медведь. Пока не знаю. Я стоял рядом и вслушивался, но не слышал ничего кроме редкого фырканья лошадей. Мы провели в этой напряжённой тишине ещё несколько минут, прежде чем вдалеке раздался собачий лай и визг. Казим тут же поднял ружьё и несколько раз выстрелил в воздух. Я вздрогнул, лошади перепугались и тут же поднялись на ноги, где-то взметнулись в небо потревоженные вороны и совы, а Казим прокричал что-то и стал подзывать пса. Когда белое тело волкодава наконец стало различимым в темноте, мы взяли переносной фонарь и поторопились к нему. Пёс был ранен, хромал на переднюю лапу, но вёл нас вперёд. Казим сказал, что скорее всего он вступил в схватку с одиноким старым волком, и питомец его от таких незначительных ран оправится быстро. Немного спустившись со склона, мы наткнулись на ещё теплую тушку убитого волком жеребёнка. — И часто здесь такое происходит? — поинтересовался я, когда мы вернулись к месту нашего ночлега. — Бывает. Не страшно. Главное, что не медведь и не вся стая, — сказал Казим. Он перекинул верёвку через ветку и подвязал тушу повыше. Мясо не было пригодно для пищи, по утру Казим сварил бы его и раздал бы псам на ферме, но и оставлять его на том месте было нельзя, труп мог снова привлечь зверей. Я подозвал пса и обработал его раны йодом из нашей походной аптечки. В целом, наша жизнь текла спокойно, легко и однообразно. Были и дни, когда нам приходилось сильнее беспокоиться о животных, особенно капризными оказались двое молодых жеребцов из табуна, которые калечили друг друга в стычках, но и такое происходило нечасто. В один из таких дней мы с Казимом, Салихом и ещё двумя пастухами выехали верхом, чтобы поймать одного из жеребцов. Отвергнутый более сильным противником, он пасся отдельно от табуна и мог стать лёгкой добычей. Нашей целью было поймать его и обработать раны, но это оказалось не так-то просто: даже заарканив его, мы впятером с трудом смогли уложить строптивого жеребца наземь. Пока они держали его за связанные ноги и сидели верхом, я быстро обрабатывал его раны. Позже, когда они полностью зажили, жеребца вернули на ферму и мериновали.

***

Так я прожил на Кавказе ещё один месяц. Отношения с Казимом постепенно налаживались, он стал привыкать к моим прикосновениям и подпускал меня всё ближе. Мы свыклись со статусом тайных возлюбленных и неторопливо наслаждались свободной молодой жизнью. Я по-прежнему не склонял его к близости и просто позволял ему самому выбирать подходящее время, спокойно, в своём темпе познавать аспекты любви между людьми. И это давало свои плоды. В какой-то момент мы долго не могли уединиться: то постоянно находились в окружении других пастухов, то попадали в пару с кем-то другим, и успели затосковать. Когда нам наконец удалось остаться только вдвоём, я понял, что Казим тоже изголодался по прикосновениям и поцелуям, и постарался восполнить утраченные мгновения. Верхом мы уехали довольно далеко от фермы, потому что настала пора перегонять лошадей на новые пастбища, и оба были рады, что попали в пару. Казим оживлённо рассказывал мне о событиях предыдущих дней почти до самого вечера. С наступлением темноты мы подыскали дерево, под которым могли обустроить место для ночлега и наконец остановились. После вечерней молитвы, которую Казим не прерывал даже в горах, он сел отдохнуть. Я постарался ненавязчиво расположиться за его спиной. Снова светила полная луна, Казим, откинувшись на мою грудь и склонив голову на плечо, смотрел на небо и негромко рассказывал мне народные поверья и легенды о созвездиях и отдельных звёздах. Я обнимал его и старался внимательно слушать, но больше увлечён был самим чарующим и убаюкивающим звуком его голоса. Он без тени неприязни позволял себя целовать. Время от времени, я касался губами любимого местечка и медленно спускался короткими поцелуями к плечам. Я целовал его в висок, за ухом, в уголок нижней челюсти, где выступала кость, по сонной артерии и снова возвращался к задней стороне шеи. Я не мог оставлять следы и поэтому старался не увлекаться слишком сильно. Голос Казима постепенно стихал. В конце концов он просто полулежал в моих объятиях и наблюдал за звёздами. — Саша, — позвал он негромко. Он впервые назвал меня так. — Мм? Он медленно повернулся ко мне всем телом, и свете фонаря я увидел, как он поднял отуманенный взор. Казим потянулся к лежавшей рядом походной сумке, в которой мы носили всё самое необходимое для экстренных случаев, и достал пузырёк. Я знал, что в нём находилось. Возможно, он обнаружил его, когда воспользовался аптечкой. Он вложил флакон с розовым маслом в мою ладонь и потянулся к полам своей рубахи. Я молча смотрел на то, как он неторопливо освобождает от одежды верхнюю часть подтянутого, загорелого тела. Его пальцы легко и непринуждённо расправлялись с пуговицами моей рубашки, а я лишь сжимал в ладони флакон и не мог отвести взгляд от Казима. — Я хочу быть твоим. Ты уже мой. Всегда был моим задолго до нашей встречи и навсегда останешься моим, даже если нас уже не будет на этом свете. Мой кареглазый Казим… Когда он звякнул серебряной пряжкой моего ремня, я коснулся его спины под лопатками и опустил на бурку. Он послушно лёг и стянул с моих плеч рубашку. Мы избавлялись от одежды посреди прохладной июльской ночи, но жар, нарастающий внутри наших молодых тел, был куда ощутимее дуновений горного ветра. Он поддавался каждому моему движению, смиренно позволял делать всё, что было мне нужно. Он был моим. Всецело. Душой, сердцем, а теперь и телом. Я распределил масло по ладони и медленно коснулся его. Казим смотрел мне в глаза, не моргая. Свободной рукой я оглаживал его бедро, не позволяя свести ноги. Он снова был расслабленным и податливым, терпеливым и тихим. Казим почти не выражал никаких эмоций, кроме смирения и спокойствия, и лаская его, я старался следить за реакцией его тела. Я и сам был запредельно спокоен, хоть и чувствовал, как стремительно нарастало напряжение внизу живота. Я старался продлить его удовольствие, показать, насколько это единение может быть приятным, и он отзывался дрожью на мои ласки. Мы делали это медленно, смакуя каждое мгновение нашей близости, без громких слов и испепеляющей страсти. Он прикасался ко мне, водил руками по моему телу, но я ощущал, как его ладони проникали намного глубже в мою грудь и сжимали пальцами сердце. Несмотря на кротость, Казим был очень чувствителен, и когда я проник в его тело, он наконец изронил первый тихий стон. Это был чудесный звук. Такой же чудесный, как звук его голоса. Словно музыкальный инструмент в моих руках, он проявлял голос в ответ на каждое моё движение. Я намеренно двигался плавно или ускорялся, в зависимости оттого, что хотел услышать. Я позволил ему обнять меня за шею, и наши тела снова оказались так близко, что я чувствовал его жар каждым участком кожи. Казим опалял частым, сбившимся дыханием мою шею и плечо, и это сводило меня с ума. Я больше не прикасался к нему там, внизу, но знал — он был близок к пику. Находясь на грани бессознательности от возбуждения, он невольно сжимал меня внутри, отчего я постепенно терял над собой контроль и двигался уже жёстче, глубже. Казим был напряжён, как струна, и содрогался всем телом от каждого толчка. Мы достигли разрядки почти одновременно. Я покинул его тело и излился на живот и бёдра. Грудь Казима вздымалась быстро и непрерывно, он старался перевести дыхание. Нашарив на земле сумку, я достал из неё флягу с водой и куски ткани, которые мы разрывали на полосы в случае, если нужно было перевязать рану вместо бинтов, и обтёр его. Я приподнял его голову и напоил водой, помог одеться и оделся сам. Казим ждал, пока я лягу рядом, и потянулся за поцелуем. Я поцеловал его в губы и приник к влажному виску. В моих объятиях его клонило в сон и вскоре он засопел у меня на плече. Я распушал пальцами чёрные завитки его волос и ещё долго не засыпал. «Казим… Казим… Казим…», — снова звучало в моей голове.

***

Я никогда не верил ни в высшие силы, ни в «предопределение» и больше склонялся к тому, что человек сам волен вершить свою судьбу. До моего отъезда оставалось чуть больше трёх недель, но именно в этот период я впервые усомнился в своих убеждениях. Здесь, на Кавказе природа быстро отучила меня кичиться человеческим величием и превосходством разума. В горной местности именно Природа была единственной повелительницей, своенравной, непокорной и непредсказуемой. Спокойствие и благополучие местных жителей всецело зависело от её капризов и причуд. А причуд у неё было много… В горах только-только зачинался рассвет, другие пастухи всё ещё спали, но я уже собирал вещи для сегодняшней пастьбы. Казим ушёл кормить овец, а когда вернулся, впал в глубокое раздумье. — Что такое? — спросил я шёпотом. — Возьми сегодня башлык, дождь будет. Обычно я брал с собой лишь бурку, в неё было удобно кутаться, чтобы к утру не окоченеть от холода. Горцы же почти никогда не оставляли свой башлык и просто накидывали его на плечи, если в нём не было необходимости. Когда мы сели на лошадей и отправились в путь, Казим указал на пылающее ярко-алым рассветным заревом небо. По нему плыли редкие, прозрачно-розовые кучевые облака. На мой взгляд, оно было ясным и чистым, и ничего не предвещало беды, но Казим был встревожен. До полудня стоял жаркий, сухой и безветренный день. Это был почти конец июля — самый засушливый период года на Кавказе, но по словам горцев, именно на этот период приходился сезон сильных ливней, который длился почти неделю, и хоть всё живое нуждалось во влаге в это время, люди считали его очень неблагоприятным. Тучи сгустились ближе к вечеру, когда солнце уже преодолело зенит и теперь медленно клонилось к западу. Воздух раскалился до предела, я с трудом дышал. Всё вокруг мертвенно затихло. Последние тусклые солнечные лучи исчезли за тучами, небо померкло и посерело, над вершинами оно было почти сине-чёрным с проблесками ветвистых и причудливых молний. Поднялся сухой и шквалистый ветер. Казим думал, как нам поступить. Оставить табун и вернуться на ферму мы не могли. Путь обратно был довольно долгим, мы просто не успели бы добраться. До ближайшей горной пещеры тоже было далеко, но ещё более серьёзной проблемой мог стать оползень. По этой же причине мы не стали спускаться ниже по пригорку. Когда в небе загромыхало, мы отошли подальше от деревьев. Нам пришлось остаться на высокой и открытой местности. Дождь забарабанил по земле тяжёлыми, большими каплями и стремительно перерос в ливень. Сильные порывы ветра постоянно меняли направление и образовывали густую, непроглядную водную пелену из косых капель. Природа обрушила на нас всю свою мощь, которую так долго сдерживала. Около часа мы сидели в бурках и башлыках и ждали того благословенного момента, когда гроза наконец стихнет. Когда основные силы иссякли, пошёл слабый, назойливый, но тёплый дождь и прекратился он только к ночи. Лошади трясли головами, оттряхивая с грив и хвостов влагу. Мы промокли до нитки, но не смогли разжечь костёр из мокрых суков и щепок, чтобы немного согреться и высушить одежду. Пришлось просто отжать и развесить её на ветках. — Вот так искупались! — бодро сказал Казим. Я промолчал. Меня всего охватила дрожь. К утру небо снова прояснилось, мы надели ещё влажную одежду и, когда двое наших соседей прибыли для «смены караула», отправились обратно к ферме. Казим скакал впереди. Я же немного отставал, но не старался догнать его, потому что чувствовал себя странно. В теле не было привычной бодрости и лёгкости, я ощущал себя неповоротливым, грузным, слово одеревеневшим. В голове гудело. Даже во влажной прохладе утра мне было трудно дышать. Руки немели и с трудом удерживали поводья. Я посмотрел Казиму вслед, но на мгновение всё почернело, как тогда, перед грозой, и он исчез из поля моего зрения. Я успел негромко окликнуть его, прежде чем свет окончательно померк. Наверное, Судьба намеренно подстроила всё так, чтобы мы оба не обезумели от горя в день расставания… Наверное… Я не мог найти иного объяснения произошедшему. Чем можно было объяснить то, что я — здоровый и крепкий молодой мужчина, купавшийся два месяца в холодной горной воде, вдруг свалился в постель с недельной лихорадкой просто из-за того, что попал под летний ливень? Всё, что происходило далее, я помнил лишь урывками. О событиях той, последней недели мне рассказывал уже Казим. Я потерял сознание, и ему пришлось пересесть на мою лошадь, чтобы добраться до фермы. По его словам, температура держалась высокой несколько дней и сбить её подручными средствами почти не удавалось. Я смутно помню, как просыпался иногда посреди ночи и в тусклом свете лампы видел наших друзей-пастухов, что ухаживали за мной по очереди. Я почти не мог дышать, и они натирали мою грудь, как мне тогда казалось, чем-то холодным, это на время дарило мне облегчение, и я проваливался в сон. Однако обтирания водкой спасали меня лишь на время: я снова бился в лихорадке и бредил. Они насильно отпаивали меня отварами из местных целебных трав, но я всё никак не шёл на поправку. Я не помню, как именно узнал, что Казим уехал в Кисловодск за лекарством, но особенно хорошо помню, как встревожился в тот момент и подумал: «Мой Казим… Почему он оставил меня? Как же он там один? Мой Казим…» В конце концов я очнулся оттого, что звал его. Был уже полдень, солнце заливало опустевшую комнату теплом и ярким светом. Все разбрелись по делам, и мы остались одни. — Казим…— с трудом прохрипел я и не узнал свой голос. — Я здесь. Он сидел рядом, склонившись надо мной, сжимая в ладонях мою руку и прижимая её к щеке. Я захотел подняться и обнять его, но он не позволил. — Лежи. Болеешь ещё, — он лёг рядом, аккуратно положив голову на мою грудь. Я обнял его за плечи. В голове всё ещё творилась полная неразбериха. Я потерял счёт времени, дни и ночи перепутались, в груди ныло и кололо от каждого вдоха, но, когда Казим наконец оказался рядом, я почувствовал, что вся эта боль отступила. Я облегчённо выдохнул. — Мне страшно было. Думал, не успею к тебе. К Алиму не успел, к тебе боялся, — прошептал он едва слышно. Казим отстранился и снова сел. — Саша, я в городе у доктора был. Он сказал, что лекарства помогут только чуть и потом нужно будет в больницу ехать… В груди всё хрипит у тебя, — добавил он. — Езжай в Кисловодск, Саша, в больницу. И к себе, чтобы тебя в Москве хорошо лечили. Он коснулся моего лба. — Горячий ещё. Я не позволил ему отнять руку, прижал её к своей щеке и с глупой улыбкой спросил: — Прогоняешь уже? — Дурак, — нахмурился Казим, но руки не отнял. — Надо второй раз лекарство пить, я суп принесу, чтобы ты поел. Он ушёл. А я не помнил, как пил лекарство впервые…

***

К ночи стало понятно, что Казим был прав, и мне необходимо срочное лечение. Температура уже не поднималась так высоко, но меня душил сильный, глубокий, сухой кашель, в горле саднило. Я не мог дышать и с трудом оставался в сознании. Казим не покидал меня ни на минуту. Под глазами у него залегли глубокие тени — вероятно, он почти не спал в последние дни, чтобы привезти лекарство как можно скорее; встревоженные пастухи тоже бодрствовали и всеми силами старались облегчить мои страдания. Я чувствовал себя виноватым за их бессонную ночь, и утром мы покинули ферму. Я выпил ещё одну полную дозу препарата и чувствовал себя лучше, так что смог ехать верхом. Казим был напуган и постоянно косился на меня, проверяя моё состояние. Мы добрались до Кисловодска с несколькими небольшими остановками из-за моей одышки. — Острая двусторонняя плевральная пневмония, — вынес свой вердикт седовласый доктор, посмотрев мои рентгеновские снимки. Так-и доигрался… Он ещё раз послушал лёгкие и сердце и сел писать направление на госпитализацию в срочном порядке. — Что ж, голубчик, нехорошо. Это вы, конечно, ещё вовремя подоспели, нарушений в сердечном ритме пока не наблюдается, но минимум неделя активного лечения в нашем стационаре Вам, молодой человек, обеспечена. И раз Вы намерены уехать в ближайшее время, то по прибытии в Москву Вам стоит позаботиться о продолжении терапии, дабы избежать осложнений на сердце. Договорили-с? — он по-доброму посмотрел на меня через спущенные на переносицу очки. Я кивнул. Что могло бы быть ужаснее, чем провести последние дни поездки в состоянии болезни? Я был совершенно раздосадован. — Ну, что решили? Казим ждал меня в сквере санатория, при котором и находилась небольшая больница. — Решили оставить меня здесь на неделю. Будут колоть антибиотики, — я стоял, запрятав руки в карманы, и смотрел по сторонам. В груди ныло. Возможно, пневмония всё-таки дала осложнения… Я не мог смотреть Казиму в глаза. Если б кто-нибудь знал, как ужасно, как прискорбно я чувствовал себя в тот утренний час, под сенью ветвей, играющих тенями кленовых листьев. День расставания всё же настал, и пусть это была не последняя наша встреча, я не мог смириться с тем, что наша чудесная жизнь подходит к концу. Я не раз задумывался о том, чтобы предложить Казиму переехать со мной в Москву, но так этого и не сделал. Я знал — столичная жизнь его задушит. Его дом был здесь, среди горных вершин, на просторах зелёных лугов и пастбищ, над которыми кружили орлы, а там, в душном каменном городе он бы совсем увял, иссох и очерствел, как иссыхают молодые кипарисы без солнечного света и свежего ветра. Да и чувство долга никогда не позволило бы Казиму бросить родных, даже ради собственного счастья. Я тоже не мог оставаться. Этот мир был не моим, и, хотя я полюбил его всем сердцем за столь краткий срок благодаря Казиму, но жизнь моя по-прежнему оставалась в Москве. Я должен был написать книгу, ради которой и проделал весь этот путь; научная деятельность при кафедре университета была чуть ли не мечтой всей моей жизни, я трудился для достижения этой цели в поте лица несколько лет. В конце концов, мать моя родилась, выросла и всегда жила там, в столице, и Елизавета с дочкой Агнией покоились в московской земле. Я не мог бросить всё, чем жил столько лет, по крайней мере прямо сейчас… Казим подошел и обнял меня. Грусть выразилась на моём лице. Мне снова стало трудно дышать. Это была не пневмония. Это скорбело моё разбитое сердце. — Я буду молиться о тебе, — сказал он тихо, прижимая меня крепче. Я стоял, положив голову на его плечо и сжимая его в объятиях, и понимал, что для Казима эти слова были чем-то большим, чем просто «Я люблю тебя». Я выдохнул с горькой усмешкой. Зарылся пальцами в его угольно-чёрные кудри… — Я буду помнить о тебе, мой кареглазый Казим…