Сердце гор

Я послушно выполнял рекомендации врача, ходил на все процедуры, стойко переносил все болезненные уколы и самое главное — по-прежнему мог видеться с Казимом, поэтому быстро шёл на поправку. Казим вернулся в аул на время, чтобы иметь возможность меня навещать. Всего, за неделю мы успели увидеться четыре раза: первый раз он приехал один, на следующий же день после моей госпитализации, потом вместе с родителями и Балой, навестившими меня в больнице — в конце июля было тепло, и мы сидели в беседке в саду санатория, Патимат по-матерински гладила худой, сухонькой ладонью мои руки; я подарил Бале фигурку лошади из липы, которую вырезал от скуки ещё на ферме вместе с Казимом. На третий раз он привёз Аймёлек, с которой мы долго беседовали на разные темы. Она, как я и выяснил в тот день, прекрасно говорила по-русски и умела вести беседу. Я не был удивлён, ведь часто заставал её за чтением книг в саду их дома. В последний раз он приехал, чтобы проводить меня до железнодорожной станции. Мы сидели в синевато-сером вечернем сумраке и молчали. Когда поезд прибыл на безлюдную платформу, мы поднялись. Он прошёл со мной до вагона и остановился на перроне, мы ждали кондуктора. Казим снял свой амулет и повесил мне на шею. Я приник к его губам на прощание. Вошёл в вагон и сел на своё место у окна. Поезд загудел и тронулся. Он всё ещё стоял на перроне, совсем один, и смотрел мне в глаза. По возвращении в Москву, я сразу же направился к матери и, к сожалению, обнаружил, что её здоровье сильно ухудшилось. В письмах, конечно же, она об этом не писала. До окончания моего отпуска оставалась ещё неделя, я продолжил лечение в дневном стационаре районной больницы и заглянул на ужин к профессору. Мы разговаривали до глубокой ночи: я показывал ему зарисовки и гербарий, зачитывал записи в дневнике и много рассказывал, при этом опуская подробности моей глубокой любовной привязанности к Казиму. Я вернулся к научной деятельности, к быту и жизни в Москве. Моя книга была одобрена для печати, имела успех и получила несколько положительных рецензий. Перечитывая свой авторский, первый экземпляр в один из вечеров, я оставил на его страницах несколько разводов от слёз. Я вернулся в Москву, но никак не мог вернуться к самому себе. Вернуть себе себя. Я был уже совсем другим, и всё в городе постепенно становилось мне чуждо и ненавистно. Мы писали друг другу письма. Я ждал почты как чуда, и жил лишь надеждой — от письма до письма. «…Мы с зятем хорошо сдружились, он как брат мне теперь. Зять-Аскер трудолюбивый и умелый, приезжает помогать нам с отцом по хозяйству, поэтому я смогу снова продолжить обучение в университете и планирую восстановиться в новом году. Бала говорит, что скоро станет большой, поедет в Москву и выйдет за тебя там замуж. Я её ругаю. Аймёлек гостит сейчас с мальчиком, племянником моим, у нас, дома. Назвали Суфья́ном, но домашние его Сашей зовут. Все по тебе очень скучают. Спрашивают про твои письма и просят меня рассказать, как дела у тебя. Весь аул теперь ждёт почтальона с нетерпением. Но больше всех скучаю я. Смотрю утром на горы и луга, когда светит на них солнце, и вспоминаю твои зелёные глаза и золотые волосы. Тоскую, а обнять не могу. Молюсь о твоём здоровье Всевышнему и прошу Его, чтобы позволил хотя бы во сне увидеть тебя… Береги себя, Саша. Я всегда буду ждать тебя.

Искренне твой,

Казим К.»