Shining Star

Джонатан замер у окна в столовой, затаив дыхание. Он видел его. Скользящую тень на другом конце улицы. Высокую, неуверенную фигуру, которая медленно, но неотвратимо приближалась к его дому. Оно пришло. Его прошлое. Его наказание. Оно шло по заснеженному тротуару, и с каждым шагом Ноа Рида Джонатан чувствовал, как стены его идеального, выстроенного для показухи дома, становятся всё тоньше, превращаясь в карточный домик. Он отпрянул от окна, в панике озираясь по сторонам. Что делать? Открыть дверь? Сделать вид, что его нет дома? Встретить с ружьем в руках? Его ум, обычно ясный и холодный, метался, как пойманная в мышеловку крыса. Он почти физически ощущал ту самую ложную нежность, которую когда-то культивировал. Желание успокоить, обласкать, присвоить. Старая, отработанная до автоматизма схема действий всплывала сама собой: улыбнуться, сделать голос мягким, предложить войти, говорить комплименты, дать почувствовать себя единственным и желанным. Его руки сами по себе потянулись поправить волосы, словно готовясь к свиданию. Этот рефлекс вызвал у него такую волну самоотвращения, что он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Нет. Он не тот человек. Тот человек умер в этом доме много лет назад, задохнувшись в собственной лжи. Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Резкий, настойчивый, чужой. Он никогда не звонил в свой собственный звонок. Голова закружилась. Он стоит на пороге детской спальни. Маленький Ноа сидит на кровати, в пижаме с машинками, и смотрит на него большими, полными слёз глазами. Он плачет, потому что упал с велосипеда и разбил коленку. «Больно?» — спрашивает Джонатан, садясь на край кровати. Мальчик кивает, всхлипывая. «Я могу сделать так, что боль уйдет», — голос Джонатана тихий, гипнотический, — «Хочешь?» Мальчик снова кивает, доверчиво подставляя ему своё разбитое колено. Джонатан достаёт из кармана пластырь с супергероями. Но он не клеит его сразу. Сначала он долго, слишком долго, моет рану, его пальцы скользят по детской коже выше колена, мягко, задумчиво. Боль превращается в неловкость, неловкость - в странное оцепенение. Он не врач. Он колдун. И его лекарство - яд. «Вот так», — наконец, он наклеивает пластырь, — «Теперь всё прошло. Видишь? Я всегда могу сделать тебе лучше». Звонок повторился. Более настойчиво. Джонатан сделал глубокий вдох. Он выпрямил плечи. Он не колдун. Он не Бог. Он просто старый, больной человек в слишком большом и слишком пустом доме. Он пошёл к двери. Его шаги гулко отдавались в тишине холла. Он видел смутный силуэт за матовым стеклом. Повернул замок. Щелчок прозвучал оглушительно. Потянул дверь на себя. Холодный зимний воздух ворвался в прихожую. И он. Ноа. Он стоял на крыльце, замёрзший, без шапки, с пустым рюкзаком за плечами. Его лицо было не мальчишеским, а взрослым - с резкими чертами, напряжённым ртом и тёмными кругами под глазами. Но глаза.. Глаза были всё теми же. Огромными, серыми, полными той же боли и того же немого вопроса, что и тогда, много лет назад. Они молча смотрели друг на друга. Секунда. Другая. Вечность. Джонатан первым нарушил тишину. Его голос прозвучал хрипло, неестественно глухо. — Ноа. Он видел, как сжались мышцы на лице молодого человека. Как взгляд из потерянного и растерянного стал собранным, острым, колючим. — Джонатан, — произнёс Ноа. Его голос был ровным, холодным. В нём не было ни страха, ни ненависти. Была лишь ледяная пустота, и от этого стало ещё страшнее. Ещё одно молчание. Более тяжёлое, более гнетущее. — Что.. Что ты здесь делаешь? — наконец выдавил из себя Джонатан. Глупый, беспомощный вопрос. — Я думал, ты знаешь, — парировал Ноа. Его взгляд скользнул за спину Джонатана, вглубь дома, будто ища что-то. Или кого-то, — Можно войти? Или ты теперь тоже не делаешь этого? Фраза «не делаешь этого» повисла в воздухе, тяжёлая и ядовитая. Это был не вопрос. Это было обвинение. Намёк на все те «это», что он делал. Джонатан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он машинально отступил, пропуская Ноа внутрь. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Они остались одни в прихожей, в гулкой тишине, где было слышно только их дыхание. Ноа медленно прошёл в гостиную, оглядываясь. Его взгляд скользнул по книгам, по камину, по фотографиям на полках. Он искал следы. Улики. Он дышал тем же воздухом, что и его мучитель, и, казалось, этот воздух был для него ядовит. — Ничего не изменилось, — констатировал он без эмоций. — Я.. Яне люблю перемен, — пробормотал Джонатан, следуя за ним, как призрак. Ноа резко обернулся. Его спокойствие внезапно испарилось. Глаза вспыхнули. — Я тоже. Со мной тоже ничего не изменилось, Джонатан. Я просто научился это лучше прятать. Джонатан не нашёлся что ответить. Он стоял посреди своей гостиной, чувствуя себя не хозяином, а гостем. Неуместным. Виновным. — Ноа... Я... — он попытался начать. Извиниться? Оправдаться? Он не знал. Ноа перебил его. Он подошёл вплотную. От него пахло холодом и дешевым кофе с автозаправки. — Зачем ты звонил? — его голос дрогнул, в нём впервые прорвалась настоящая, живая эмоция. Гнев. Боль, — Все эти годы.. Тишина. И вдруг звонки? Это какая-то новая игра? Ты чего хотел добиться? Услышать, как я тебя проклинаю? Убедиться, что я всё ещё не оправился? Джонатан отшатнулся, словно от удара. — Это был не я, — прошептал он, — Клянусь, это был не я. Ноа горько рассмеялся. Звук был сухим, безрадостным. — Конечно. Не ты. Это всегда был не ты, да? Это была «особая связь». «Судьба». Ты же никогда не делал ничего плохого. Ты просто.. Любил слишком сильно. Так ведь? Каждое слово било точно в цель. Джонатан чувствовал, как рушится всё. Его защита, его оправдания, его тщательно выстроенная реальность. Этот взрослый мужчина видел его насквозь. Видел того жалкого, слабого монстра, который прятался за красивыми словами. Он не выдержал его взгляда. Его глаза опустились на пол. — Уходи, Ноа, — тихо сказал он, — Пожалуйста. Просто уходи. Ноа смотрел на него несколько секунд, и вдруг вся злость словно вышла из него. Его плечи опустились. Он выглядел бесконечно уставшим. — Я не знаю, зачем я приехал, — признался он, и его голос снова стал глухим, — Думал, что-то пойму. Что-то почувствую. А чувствую только.. Пустоту. Он повернулся и пошёл к выходу. Его рука уже лежала на ручке двери, когда он обернулся в последний раз. — Одно скажи мне, Джонатан. Только одно. Зачем? — в его голосе не было упрёка, только изнеможённое любопытство, — Ты ведь знал, что это неправильно. Всегда знал. Так зачем? Джонатан поднял на него глаза. В них не было ни лжи, ни оправданий. Только бесконечная, всепоглощающая пустота, зеркальная той, что была в голосе Ноа. — Потому что мог, — тихо ответил он, — И потому что больше никто не был нужен. Дверь открылась и закрылась. Ноа ушёл. Джонатан остался стоять посреди гостиной, слушая, как тикают часы и как его сердце медленно, обречённо бьется в груди. Он получил то, чего боялся и на что тайно надеялся. Встречу. И теперь он понял, что это не стало для него искуплением. Это стало приговором.