Shining Star

Ноа шёл по заснеженным улицам Сент-Мора, не чувствуя холода. Внутри него была пустота, более ледяная, чем любой январский ветер. Встреча оказалась не взрывом, не катарсисом, а.. Ничем. Он приехал за монстром, а нашёл жалкого, сломленного человека в слишком большом доме. Он приехал за гневом, а ощутил лишь леденящую душу опустошенность. «Потому что мог. И потому что больше никто не был нужен». Эти слова звенели в его ушах, как навязчивый мотив. В них не было ни раскаяния, ни оправдания. Только констатация уродливого, простого факта. Он был нужен. Он был избран. Не за красоту, не за талант, а лишь потому, что оказался под рукой. Удобным. Уязвимым. Он остановился на мосту над замёрзшей речкой, той самой, где Джонатан когда-то учил его определять птиц по голосам. Сжал обледеневшие перила руками, пытаясь вызвать в себе хоть что-то - ярость, слёзы, отвращение. Но внутри была лишь чёрная, бездонная тишь. Он достал телефон. Прокрутил контакты. Друзья в Чикаго. Девушка, с которой он встречался пару месяцев и которую бросил, потому что не мог вынести её прикосновений. Терапевт. Он мог позвонить кому-то, сказать: «Вы не поверите, что со мной произошло». Но слова казались пустыми, ненужными. Никто не поймёт. Никто не увидит дыру, которая зияла в нём сейчас. Его пальцы сами набрали номер Джонатана. Он услышал гудки. Сердце заколотилось в истеричном, непонятном ритме. Часть его ждала, что трубку не поднимут. Другая, предательская часть, отчаянно надеялась услышать тот самый голос. — Алло? Голос Джонатана звучал приглушённо, устало. Ноа молчал, прижав телефон к уху, слушая его дыхание. — Ноа? Это ты? Он не мог вымолвить ни слова. Он просто слушал. И в этой тишине по ту сторону провода было всё: и вина, и страх, и то самое больное, извращённое ожидание. — Я.. Я знаю, что ты там, — тихо сказал Джонатан, — Я вижу тебя в окно. Ноа резко обернулся. Дом Джонатана был далеко, но свет в одном из окон горел, как одинокий жёлтый глаз, наблюдающий за ним. — Просто уйди, Ноа, — голос Джонатана прозвучал почти как мольба, — Пожалуйста. Уезжай отсюда. Забудь. — Я не могу, — наконец выдавил Ноа. Его собственный голос был хриплым, чужим, — Ты же не забыл. Щелчок в трубке. Джонатан положил трубку. Свет в окне погас. Ноа медленно опустил телефон. Он стоял на мосту, один в темноте над замёрзшей рекой, и понимал, что зашёл в тупик. Он приехал за ответами, а получил лишь подтверждение того, что ответов нет. Есть только факт. Шрам. Дыра. Он не мог уехать. Не теперь. Потому что уезжать было бы равносильно признанию, что всё это - встреча, боль, потраченные годы - не имеет значения. А оно имело. Это было единственное, что имело значение в его жизни. Он пошёл обратно в центр города, к единственному месту, где мог найти хоть какое-то пристанище - к мотелю «Саншайн». Та же вывеска, тот же запах старых ковров и отбеливателя. Он снял номер на ночь, упал на жёсткую кровать и уставился в потолок. Он ждал, что его накроют воспоминания. Кошмары. Но ничего не приходило. Только пустота. Он был как тот мальчик после всего, что делал с ним Джонатан - онемевший, отключившийся, наблюдающий за происходящим со стороны. *** Джонатан стоял в темноте своей спальни, отдёрнув край шторы, и следил за огоньком в окне мотеля. Он знал, что Ноа там. Он чувствовал его присутствие в каждом нервном окончании, как фантомную боль от ампутированной конечности. Его холодное спокойствие после ухода Ноа испарилось, сменившись лихорадочной, параноидальной активностью. Он ходил по дому, проверяя замки, запирая на засовы даже внутренние двери. Он снова выпил, но алкоголь не притуплял страх, а лишь заострял его, превращая в жутковатую ясность. Он подошёл к камину, где лежали щипцы и кочерга, взял в руки кочергу. Вес успокаивал. Он представлял, как может ударить ей. Защищаться. Он всегда умел защищаться. Словами. Манипуляциями. Ложной нежностью. Он спустился в подвал. Здесь пахло сыростью и старой краской. В углу стоял большой сундук. Он откинул крышку. Там лежали вещи. Старые спортивные трусы, майки, несколько пар детских плавок. Трофеи. Доказательства. Он никогда не мог заставить себя избавиться от них. Они были частью ритуала. Частью его власти. Джон запустил руку внутрь, перебирая грубую ткань. Его пальцы наткнулись на что-то маленькое и твердое. Он вытащил на свет божий медальон. Дешёвый, посеребренный, в форме дельфина. Он купил его на ярмарке и подарил Ноа после их первого с-... Сеанса. «На счастье», — сказал он тогда. Мальчик смотрел на подарок с благоговением, сжимая его в ладони. Джонатан сжал медальон в кулаке так, что металл впился в кожу. Он не чувствовал боли. Он чувствовал лишь всепоглощающий, панический ужас. Ужас не перед наказанием, а перед тем, что его власть иссякла. Его заклинание перестало действовать. Его жертва вернулась не для того, чтобы поклониться, а для того, чтобы молча наблюдать за агонией своего бога. Он поднялся наверх, в кабинет, всё ещё сжимая кочергу в одной руке и медальон в другой. Сел за стол, включил настольную лампу. Свет выхватил из мрака фотографию, которую он так и не уничтожил. Он смотрел на улыбающееся лицо мальчика, а потом на своё собственное отражение в чёрном стекле окна - осунувшееся, испуганное, старое. Он проиграл. Он знал это с той самой минуты, как увидел Ноа на своём пороге. Все его ритуалы, все его покаяния, вся его осторожность - всё это было бутафорией, карточным домиком, который рухнул от одного дуновения реальности. Он открыл потайной ящик в бюро. Положил туда медальон. Рядом с фотографией. Закрыл ящик. Потом он поднял кочергу. Не для защиты. Не для атаки. Он посмотрел на своё отражение в полированном дереве бюро. Искажённое, расплывчатое, уродливое. Занёс кочергу над бюро. Над своим прекрасным, отреставрированным творением. Над символом своего контроля. Он не мог уничтожить прошлое. Но он мог уничтожить настоящее. Он с силой опустил кочергу на столешницу. Раздался оглушительный треск, лак вздыбился щепой. Он снова занёс кочергу. И снова ударил. И снова. Безо всякой цели, в слепой, бессильной ярости против себя самого, против своей жизни, против того мальчика на фотографии, который смотрел на него с обожанием и разрушил всё. Стекло в рамке фотографии треснуло. Он остановился, тяжело дыша. По его лицу текли слёзы, но он не замечал их. Он смотрел на уничтоженное бюро, на осколки дерева и стекла. Он опустил кочергу на пол с глухим стуком. Тишина в доме стала абсолютной. Даже часы, казалось, перестали тикать. Джонатан подошёл к телефону. Его пальцы сами набрали номер мотеля. — Номер пятнадцать, — хрипло сказал он, когда на том конце сняли трубку, — Соедините меня с номером пятнадцать. Он слышал, как щёлкает переключатель, как раздаются гудки. — Алло? — голос Ноа был сонным, раздражённым. — Он был прав, — прошептал Джонатан в трубку. — Что? Кто? — Твой дед. Он говорил твоему отцу.., — голос Джонатана сорвался. Он сделал паузу, пытаясь совладать с дрожью, — Он говорил, что некоторые вещи сломаны так, что починить их невозможно. Их можно только выбросить. Или сжечь. Он не дождался ответа. Просто положил трубку. Потом поднял кочергу с пола, подошёл к камину и швырнул её в потухшие угли. Он стоял посреди разрушенного кабинета и смотрел на осколки своего прошлого и настоящего. Он не чувствовал облегчения. Он не чувствовал ничего. Пустота Ноа нашла его.