Shining Star

Первые лучи зимнего солнца ворвались в разгромленный кабинет, безжалостно освещая масштабы разрушения. Джонатан сидел на полу, прислонившись к разбитому бюро, и смотрел на свои руки. Они были исцарапаны, в засохшей крови и занозах. Он не чувствовал боли. Он чувствовал лишь странное, отрешённое спокойствие, как после тяжёлой болезни. Он поднялся, его кости скрипели. Он прошёл по дому, и его взгляд, обычно цепкий, подмечающий малейшую пылинку, скользил по вещам, не задерживаясь. Он был призраком в своём собственном доме. Он направился к раковине, включил воду и сунул руки под ледяную струю. Вода окрасилась в розовый цвет. Он смотрел, как кровь смывается, обнажая свежие царапины. «Так чище», — подумал он с какой-то больной иронией. Ему нужно было прибраться. Спрятать свидетельства своего безумия. Но мысль о том, чтобы прикасаться к осколкам, вызывала физическое отвращение. Пусть лежат. Пусть все видят. Какая разница? Его взгляд упал на телефон. Он ждал, что он зазвонит. Что Ноа позвонит снова, будет кричать, требовать объяснений. Но тишина была оглушительной. Вышел на крыльцо. Воздух был холодным и колючим. Никого. Сент-Мор спал. Его маленький, грязный секрет был всё ещё в безопасности, похороненный под снегом и молчанием. Он не заметил, как из-за угла мотеля «Саншайн» показалась фигура. Ноа. Он стоял и смотрел на дом Джонатана. Смотрел с тем же нечитаемым выражением, что и вчера. Джонатан замер. Инстинкт велел ему отпрянуть внутрь, запереть дверь. Но он не сделал этого. Он просто стоял и смотрел в ответ. Два охотника, замершие в смертельном противостоянии, ни один не решающийся сделать первый выстрел. Потом Ноа медленно, почти нехотя, пошёл через улицу. Он остановился у калитки, не заходя на территорию. — Что ты натворил? — спросил он. Его голос был сиплым от холода и бессонницы. — Убирался, — тупо ответил Джонатан. — Это похоже на то, как медведь «убирается» в лавке со стеклянной посудой. Джонатан ничего не сказал. Он просто смотрел на него, на этого взрослого незнакомца с глазами того мальчика. — Зачем ты позвонил? — спросил Ноа, — Про деда? Про сломанные вещи? — Это правда, — тихо сказал Джонатан, — Некоторые вещи не чинятся. Ноа покачал головой. В его взгляде появилось что-то похожее на жалость. И от этого Джонатану стало больнее, чем от любой ненависти. — Ты позвонил, потому что испугался. Потому что понял, что твои игры со мной закончились. И теперь ты пытаешься играть в новую игру. В раскаяние. В саморазрушение. Так? Джонатан почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Этот мальчик.. Этот парень видел его насквозь. Все его жалкие уловки, все попытки казаться сложным, глубоко страдающим, а не просто.. Ущербным. — Я не играю, — пробормотал он. — Врёшь, — холодно отрезал Ноа, — Ты всегда играешь. Ты играл в тренера. Ты играл в друга. Ты играл в любовь. А теперь играешь в монстра, которого съела совесть. Это просто новая роль, Джонатан. И ты играешь её так же плохо, как и все предыдущие. Эти слова попали в самую точку. Они с такой безжалостной точностью описали всю его жизнь, всю его суть, что у Джонатана перехватило дыхание. Он хотел закричать, опровергнуть, упасть на колени. Но он лишь стоял, безмолвный и беспомощный. — Я приехал сюда, думая, что ты.. Что ты хоть что-то чувствуешь, — голос Ноа дрогнул, — Но ты не чувствуешь ничего. Ты просто боишься. Боишься, что твой секрет раскроется. Боишься тюрьмы. Боишься, что люди увидят, кто ты на самом деле. Тебе никогда не было жаль меня. Тебе было жаль себя. Он повернулся, чтобы уйти. И в этот момент в Джонатане что-то надломилось. Стена, плотина, последний оплот контроля. — Я пытался! — крикнул он ему вслед. Его голос сорвался на визгливый, неприличный фальцет, — Я пытался быть хорошим! Я не хотел! Это во мне.. Это не я! Ноа остановился. Медленно обернулся. На его лице не было ни победы, ни удовлетворения. Лишь усталость. — Перестань, Джонатан, — сказал он тихо, — Просто перестань. Это и есть ты. И всегда был. Он ушёл. На этот раз окончательно. Джонатан видел, как он зашёл в мотель, а через несколько минут вышел с рюкзаком, сел в подъехавшее такси и уехал в сторону от города. Он стоял на крыльце, пока машина не скрылась из виду. Потом посмотрел на свои руки. На царапины. На кровь. «Это и есть ты. И всегда был». Он вернулся в дом. В кабинет. Приблизился к разбитому бюро, разгребал осколки руками, не чувствуя, как стекло впивается в кожу. Он нашёл то, что искал. Потайной ящик. Фотография под треснутым стеклом смотрела на него. Улыбающийся мальчик. Улыбающийся мужчина. Он вытащил фотографию, сорвал рамку. Хотел её порвать, сжечь, уничтожить последнее доказательство. Но не смог. Его пальцы сами разгладили снимок. Он провёл по лицу мальчика. По своему собственному лицу. Он не играл. Тогда, в тот момент, на той фотографии, он не играл. Он чувствовал. Он был счастлив. Он был у власти. Он был Богом. И это было самое ужасное во всём этом. Самое неприемлемое, самое непрощаемое. Он не был монстром, который сожалеет. Он был монстром, который скучает. Он аккуратно положил фотографию на полку. Потом поднял с пола самый большой осколок стекла. Исследовал его край. Острый. Очень острый. Он посмотрел на своё отражение в осколке. Искажённое, раздробленное, собранное из десятков граней. Таким он и был внутри. Таким он и останется. Он не стал резать вены. Это было бы слишком мелодраматично. Слишком по-человечески. Он просто сжал осколок в кулаке. Плотно. Почувствовал, как стекло впивается в ладонь, прорезая плоть, задевая сухожилия. Новая, ясная, физическая боль затмила на мгновение ту, другую, невыносимую душевную. Кровь закапала на паркет, смешиваясь со щепками и пылью. Он разжал пальцы. Осколок выпал, оставляя на ладони глубокий, рваный порез. Джонатан подошёл к окну и посмотрел на улицу. Она была пуста. Ноа уехал. Его наказание уехало вместе с ним, оставив его наедине с самым страшным судьёй - с самим собой. Он понимал теперь, что Ноа был его последней нитью, связью с миром, пусть и больной, пусть и уродливой. Теперь эта нить оборвалась. Он остался совсем один. В своём красивом, чистом, идеальном доме. Со своими сломанными вещами. И тишина вокруг стала абсолютной.