Трасса «Чхоннам»

Тишина в стерильном, ковровом коридоре отеля была оглушающей после шума пресс-зоны и грохота собственных мыслей. Сынмин шёл быстро, почти бежал, желая поскорее оказаться за дверью своего номера, в тишине и одиночестве, где можно будет наконец выдохнуть и прокрутить в голове тот адский вопрос Наён и свой собственный, предательский румянец. Его пальцы судорожно сжимали ключ-карту. — Од. Голос прозвучал прямо за его спиной, тихо, но чётко. Сынмин вздрогнул и обернулся, как на пружине. В нескольких шагах от него стоял Хан Хенджун. Он выглядел… не в себе. Его лицо, обычно такое бесстрастное, было бледным, но на скулах горели два ярких пятна — следы того самого смущения с интервью или чего-то ещё. Глаза были слишком яркими, почти лихорадочными. Он был без командной куртки, в простой футболке, и его поза была не такой прямой, как всегда. — Отойдём, — повторил Джунхан. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась стальная, не терпящая отказа решимость. — Как коллеги. Поговорить. Сынмин уставился на него, удивление смешивалось с настороженностью. Как он его выследил? Вышел из лифта раньше? Ждал в коридоре? Это было странно, почти жутко. —О чём? — спросил он, намеренно делая свой голос грубым, отстранённым. — Интервью кончилось. И мы, как «коллеги», сказали всё, что нужно. —Не о том, — коротко отрезал Джунхан. Он сделал шаг вперёд. — Мне нужно поговорить. Сейчас. Сынмин почувствовал прилив раздражения. У него и так голова была забита под завязку, тело ныло, а тут ещё этот человек со своими невысказанными требованиями. —Нет. Устал. Иди к Чану, если хочешь поболтать. —Это не к Чану, — Джунхан не отступал. Его взгляд был прикован к О, неотрывный, почти гипнотизирующий. — Это ко мне. И к тебе. Наедине. Сынмин попытался пройти мимо, но Хенджун слегка сместился, блокируя ему путь. Это не было агрессией. Это было… отчаянием. Каким-то тихим, но безоговорочным. —Хенджун, отвали, — прошипел Од, но в его голосе уже не было прежней силы. —Пожалуйста, — сказал Джунхан, и это слово, никогда ранее не слетавшее с его губ в адрес Сынмина, подействовало сильнее любого приказа. Оно прозвучало сломанно, почти по-детски. Сынмин закрыл глаза на секунду. Внутри всё кричало, чтобы он отказался, ушёл, захлопнул дверь. Это было опасно. После интервью Наён, после всех этих намёков… Но в глазах Джунхана была такая мука, такая невыносимая необходимость, что сопротивление начало таять. Он тяжело вздохнул, звук вышел сдавленным, усталым. —Ладно, чёрт с тобой. Но быстро. — Он махнул рукой в сторону своей двери. — У меня. Они дошли до номера в гробовом молчании. Сынмин провёл ключ-картой, дверь щёлкнула. Он вошёл первым, отстраняясь, чтобы дать Джунхану пройти. Тот переступил порог осторожно, как будто входя на минное поле. Номер был таким же, как у Джунхана, зеркальным отражением: та же планировка, та же безликая мебель, те же шторы. Но здесь витал другой запах — не стерильности, а чего-то более острого, знакомого Хану до боли: его шампунь, его дезодорант, лёгкий запах сигарет, пропитавший шторы (Сынмин, видимо, курил на балконе). Этот запах ударил Джунхана, вызвав в памяти целый шквал забытых ощущений — их общую комнату, их вещи, перемешанные в одном шкафу. Они стояли посреди комнаты, оба стараясь вести себя не скованно, но это получалось отвратительно. Старший скинул куртку на стул, прошёлся к мини-бару, но не открыл его, просто упёрся ладонями в его холодную поверхность. Джунхан остался стоять у двери, его руки были засунуты в карманы джинсов, но он вытащил их, потом снова засунул, не находя им места. Сынмин почувствовал, как у него слабо трясутся руки. От напряжения, от усталости, от этого невыносимого присутствия. Он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Хенджун заговорил первым, и его речь, обычно такая чёткая, слегка заплеталась, будто слова натыкались друг на друга. —Я… мне нужно знать. — Он выдохнул. — Что было прошлой ночью? Вопрос прозвучал настолько внезапно, так «в лоб», без всякого контекста или предисловий, что Сынмин аж отшатнулся. Он обернулся, уставившись на Джунхана широко раскрытыми глазами. —Что? — выдавил он. — О чём ты? — В баре. После. В переулке. — Джунхан говорил отрывисто, его взгляд был прикован к лицу Сынмина, выискивая малейшую реакцию. — Я… я не всё помню. Отрывки. Но этого недостаточно. Мне нужно знать… что именно произошло. Сынмин молчал. В голове пронеслись обрывки: крики, боль в лице, холодный асфальт, тяжёлое дыхание над ним, и… потом. Потом то, что он до сих пор не мог осмыслить. Он думал, Джунхан помнит. Или, по крайней мере, сделает вид, что ничего не было. А он пришёл сюда, в его номер, и спрашивает прямо. — Ты… не помнишь? — наконец спросил Сынмин, и в его голосе прозвучало недоверие. —Нет. — Джунхан покачал головой. — Только куски. И они… они не складываются. Сынмин, пожалуйста. — В его голосе снова прозвучала эта сломанная нота. — Я должен знать. Была ли драка? Только драка? Или… — он замолчал, не в силах выговорить. Од отвернулся, снова глядя на мини-бар. Его сердце колотилось где-то в горле. Он не хотел об этом говорить. Хотел забыть, как страшный сон. Но Джунхан стоял здесь, и он был уязвимым, потерянным, и он спрашивал. И Сынмин, предательски, чувствовал, что не может солгать. Не сейчас. Не когда он видит его таким. Он медленно обернулся, прислонившись спиной к бару, скрестив руки на груди — защитная поза. —Ладно, — выдохнул он. Голос его был тихим, хриплым. — Была драка. Ты начал. Вернее, мы оба… обменялись любезностями. После всех тех… приятных разговоров в баре. Он увидел, как лицо Джунхана стало ещё бледнее. —Продолжай, — тихо сказал тот. —Мы вышли. Ты что-то кричал. Я что-то кричал. Старое. Про Гониля. Про вину. Потом ты меня толкнул. Я тебя. Потом… мы свалились на асфальт. Ты был сверху. — Сынмин на мгновение закрыл глаза, снова чувствуя тот холод, ту боль, тот вес на себе. — У меня… нос пошёл кровью. Ты смотрел на меня и… и казался таким… сломленным. И злым одновременно. Он сделал паузу, собираясь с силами для самого главного. —А потом… — он сглотнул. — А потом ты поцеловал меня. Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Сынмин произнёс их почти шёпотом, не глядя на Джунхана. Джунхан застыл. Буквально. Он стоял посреди комнаты, не двигаясь, не дыша, кажется. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, маской из белого мрамора. Только глаза, широко раскрытые, выдавали внутренний ураган. В них промелькнуло неверие, шок, ужас, а потом — леденящее, абсолютное понимание. Значит, это не сон. Не галлюцинация. Это было. По-настоящему. На холодном асфальте, в грязи, после драки, под насмешливым взглядом Джисока. Он поцеловал его. Со всей яростью, болью и отчаянием, которые копились три года. Тишина в номере стала абсолютной, давящей. Казалось, даже звуки с улицы затихли. Джунхан всё ещё не двигался. Он переваривал эту информацию, и с каждым миллисекундой его внутренний мир, и без того расколотый, давал новые трещины. Всё, что он думал о себе, о своей силе, о своём контроле — всё это рушилось, обнажая голую, неприкрытую правду: он был слаб. Он был сломлен. И единственным человеком, перед которым он мог быть таким, был тот, кого он так старательно изгонял из своей жизни. Он медленно поднял руку и провёл пальцами по своим губам, как будто ища там след — крови, алкоголя, того поцелуя. Потом его рука опустилась, и он наконец перевёл взгляд на Сынмина. В его глазах уже не было шока. Была только глубокая, всепоглощающая усталость и что-то ещё — стыд? Раскаяние? Или облегчение, что тайна наконец вырвалась наружу, хотя бы между ними двоими? — Я… — начал он, но голос сорвался. Он попытался снова. — Я не знал. Я думал… мне снилось. Сынмин молча смотрел на него. Его собственная дрожь утихла, сменившись странным, острым сочувствием. Он видел, как рушится этот всегда такой собранный человек. И в этом разрушении было что-то невероятно, болезненно интимное. Тишина была густой, неловкой, наэлектризованной. Джунхан стоял, словно громом поражённый, переваривая тот факт, что его самый тёмный, пьяный кошмар оказался реальностью. Сынмин наблюдал за ним, чувствуя, как адреналин от этого разговора начинает сменяться странной, почти хирургической отстранённостью. Теперь, когда тайна вырвалась, нужно было разбираться с последствиями. — Ладно, — наконец сказал О, его голос стал более деловым, хотя и с заметной усталостью. — Ты пришёл. Значит, будем говорить. И не только про вчерашний… инцидент. А про всё то, что вылила на нас сегодня моя бывшая пассия. Надо понять, что она знает. Джунхан медленно поднял на него взгляд. В его глазах всё ещё стоял шок, но уже появилась тень осмысления. —Что она знает? — повторил он, и голос его был хриплым. — Ты думаешь… она знает про… — он не закончил, махнув рукой, как бы указывая на весь их прошлый бардак. — Думаю? — Сынмин фыркнул беззвучно. — Она не «думает». Она журналист. Она копает. И у неё есть мотивы. Большие. После того, как мы… — он запнулся, — …как я с ней расстался. Джунхан сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он вдруг выглядел очень уставшим. Не просто после бессонной ночи, а уставшим до глубины души. Он подошёл к кровати Сынмина и, не спрашивая разрешения, тяжело опустился на её край. Пружины жалобно скрипнули. Он сидел, сгорбившись, положив локти на колени, и уставился в пол. Его поза говорила об абсолютном истощении. — Эй, — голос Сынмина стал резче. Он нахмурился. — А ну кыш с моей кровати. Не раскатал тут. Джунхан даже не пошевелился. Только тихо сказал, глядя в свои ладони: —Я устал. Меня ноги не держат. Признание прозвучало настолько просто, настолько беззащитно, что у Сынмина пропало желание спорить. Он видел, как дрожат руки Джунхана, лежащие на коленях. Не от страха, а от той самой слабости, что настигает, когда сходит адреналин и остаётся только пустота. —Ну и я устал, — отозвался О, отходя к стулу у письменного стола и садясь на него. Он тоже чувствовал, как всё тело ноет. — Устал улыбаться. Устал делать вид, что всё в порядке. Особенно на камеру. Особенно когда она смотрит. Джунхан ничего не ответил. Он просто сидел, и Сынмин увидел, как по его шее, а потом и щекам медленно, но неотвратимо поползла краска. Не та яркая, что была на интервью от ярости и смущения, а более глубокая, смущённая, почти детская. Он краснел, глядя в пол, слушая, как Старший говорит об их общей усталости от притворства. — Чего ты покраснел? — спросил Сынмин, и в его голосе прозвучало не раздражение, а скорее недоумение. — Тебя так напрягает услышанное? Что мы оба здесь сидим и… признаёмся, что еле держимся? Джунхан упрямо молчал. Он лишь стиснул челюсти, и краска на его лице стала ещё ярче. Он не мог объяснить этого стыда. Стыда не только за поцелуй, за драку. А за эту слабость. За то, что он сидит на кровати Сынмина, сломленный, и не может даже встать. За то, что тот видит его таким. О вздохнул, понимая, что толку не будет. Он перевёл разговор на суть. —Наён знает всё, Хенджун. Или почти всё. Про наше прошлое. Про то, что мы были… больше чем напарники. Про то, как всё закончилось после Гониля. — Он сделал паузу, глядя на сгорбленную спину Джунхана. — И я уверен, что после вчерашнего Джисок уже с ней пообщался. Так что теперь она знает и про вчера. Про наш милый вечер на природе. Джунхан слушал, и его поза становилась всё более напряжённой. Сначала это было просто истощение. Потом, по мере того как Сынмин говорил, в его фигуре появилось что-то другое. Плечи сжались не от усталости, а от… негодования? Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. И когда Сынмин упомянул Джисока и «милый вечер», Джунхан резко поднял голову. Его лицо всё ещё было красным, но теперь на нём была не стыдливая краска, а нечто иное. Его глаза сузились, губы поджались. Взгляд стал острым, почти колючим. Сынмин узнал это выражение. Ревность. Глухая, иррациональная, ядовитая ревность. Та самая, что когда-то съедала и его самого, когда он видел заголовки о Джунхане и его новых успехах. Только теперь она была направлена на Наён. На знание, которое та имела. На близость, которая у неё когда-то была с ним, Сынмином. И вот, в этой наэлектризованной тишине, Джунхан выпалил вопрос. Он сделал это так внезапно, с таким странным, почти вымученным выражением лица, словно и сам был шокирован тем, что эти слова сорвались с его губ: —Вы спали вместе? Вопрос повис в воздухе, грубый, прямой, лишённый всякого контекста. Он не относился к Наён, к её знаниям, к угрозам. Он касался только их. Только того, что было между Сынмином и этой женщиной. Сынмин застыл. Он смотрел на Джунхана, и в его голове пронеслись все те месяцы, те ночи, тот быт, который он пытался построить с Наён, чтобы забыть о том, кто сейчас сидит перед ним на кровати. «Спали». Это было такое жалкое, примитивное слово для всего того сложного, мучительного и отчаянного, что между ними было. Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, скорее гримаса, чем смех. —Спали, — повторил он, и в его голосе зазвучала горечь. — Не то слово, Хенджун. Мы пытались жить. Я пытался жить с ней. Чтобы забыть тебя. Это… это длилось дольше, чем одна ночь. Но в итоге получилось так же паршиво, как и всё остальное. Потому что я так и не смог. Забыть. Он сказал это прямо, без утайки. Видя эту ревность в глазах Джунхана, он почувствовал странное, извращённое удовлетворение. Да, было больно. Да, он поступил подло. Но теперь этот человек, который три года делал вид, что его не существует, сидел здесь и ревновал. До дрожи в пальцах. До краски на лице. До этого дурацкого, вырвавшегося из глубин вопроса. Джунхан слушал, не отрывая взгляда. Ревность на его лице медленно сменилась чем-то более сложным — болью, пониманием, а потом… снова стыдом. Но уже другим. Не за свою слабость, а за тот вопрос, который он задал. За эту низменную, недостойную ревность, которую он не мог контролировать. Он снова опустил глаза, но теперь его уши горели не меньше щёк. Он дал волю своему самому тёмному, самому неприглядному чувству, и теперь не знал, куда от него деться. Тишина снова стала давить. Она была не мирной, а истощённой, как воздух после грозы, полный озона и обломков. Сынмин наблюдал за Ханом. Видел, как тот сжался в комок на краю его кровати, и вдруг остро, почти физически ощутил, как ему самому невыносимо оставаться одному. Не сейчас. Не после всего этого — интервью, признаний, взрыва старых ран. Его собственное тело ныло каждым мускулом, кости ломало от усталости, не только физической, а той, что проникает в самую костную ткань после долгих месяцев, а то и лет, постоянного напряжения. Голова гудела от невысказанных слов, от крика в эфире, от улыбки Наён. Было страшно. Страшно той пустотой, что наступит, когда дверь закроется за Джунханом, и он останется один на один с этими мыслями, с этим похмельем души. — Не уходи, — вырвалось у него вдруг. Голос прозвучал тише, чем он хотел, почти сдавленно. Джунхан медленно поднял голову. В его глазах было недоумение, смешанное с настороженностью. —Что? —Останься. Ненадолго. — Сынмин махнул рукой, как бы отмахиваясь от неловкости. — Просто… сиди. Мне… не лучше всех. А одному… — он не договорил, но в его взгляде, мельком встретившемся с взглядом Джунхана, промелькнула та самая, знакомая обоим, животная тоска по не-одиночеству. Джунхан смотрел на него, и его собственное измождение, кажется, нашло отклик. Он тоже боялся этой тишины в своём номере. Боялся остаться наедине с подтверждением, что вчерашнее было реальностью. Здесь, в этой чужой, но пахнущей знакомо комнате, было хоть какое-то отвлечение. Хоть какое-то разделение этой немыслимой тяжести. —Ладно, — тихо согласился он. Простое слово. Без борьбы. Он слишком устал, чтобы бороться даже с этим. Он откинулся назад, прислонившись к изголовью кровати, закрыв глаза. Сынмин остался сидеть на стуле. Тишина снова наступила, но теперь она была другой — не давящей, а скорее… выжидательной. Как будто они оба переводили дух после марафона, на котором чуть не убили друг друга, а теперь просто сидели на финише, слишком измотанные, чтобы даже пошевелиться. Сынмин посмотрел на Хенджуна. Тот лежал с закрытыми глазами, но по напряжению в его челюсти было видно, что он не спит. —Как чувствовал себя после вчерашнего? — спросил Сынмин внезапно. Вопрос был простой, бытовой. Он не думал о поцелуе, о драке. Он думал о том же свинцовом похмелье, тряске рук, тошноте, что и сам испытывал утром. Джунхан открыл глаза. Взгляд его был затуманенным. Он подумал о вчерашнем. О том, что они только что обсудили. О поцелуе. Его щёки снова запылали. Но потом он понял — Сынмин спрашивает не об этом. Он спрашивает о похмелье. О простой, физиологической расплате. И странное дело — отвечать на этот вопрос оказалось проще. Гораздо проще, чем говорить о чувствах. —Ужасно, — выдохнул Джунхан, и в его голосе прозвучала первая нота чего-то, отдалённо напоминающего самоиронию. — Проснулся — и мир перевернулся. Не в переносном смысле. Буквально. Всё кружилось. Тело… будто его собрали из чужих деталей и плохо скрутили. Каждая кость болела. Мышцы… я не помнил, что у меня столько мышц, и все они могут ныть одновременно. Он говорил медленно, подбирая слова, и сам удивлялся этой откровенности. Он никогда не говорил о таких вещах. Даже Бан Чану. Но сейчас, в этой комнате, с этим человеком, это казалось… уместным. Как будто они делились симптомами одной и той же странной болезни. —Я пытался встать под душ… — продолжал он, и его губы дрогнули в подобии улыбки, — …но не успел даже воды включить. Меня вывернуло. Всё. Прямо на пол в ванной. Потом уже добежал до унитаза. — Он замолчал, вспоминая тот унизительный, животный момент. — Чистил зубы, казалось, целую вечность. Пытался счистить этот вкус… Пива. Рвоты. И чего-то ещё. Он умолк, понимая, что зашёл слишком далеко. «И чего-то ещё» — это был уже намёк на то, о чём они не хотели говорить. —Голова гудела до самого обеда, — закончил он уже более сдержанно. — Даже на трассе сегодня… я был не в себе. Рассеянный. Из-за этого, наверное, и подрезал тебя. Он сказал это, и в его голосе прозвучало не оправдание, а просто констатация факта. Причина и следствие. Он признавал свою ошибку, связывая её не со злым умыслом, а с тем самым жалким физическим состоянием, которое они оба разделяли. Сынмин слушал, кивая. Он узнавал эти ощущения. Его собственное утро было почти зеркальным отражением. —Да, — просто сказал он. — Похожее. Только меня не рвало. Но голова… будто в ней поселился кузнец и лупит по наковальне. И эта слабость. Такая, что кажется, ты никогда больше не сможешь нормально стоять. Тишина в комнате после обмена «похмельными сводками» стала другой. Она не была мирной, но напряжение из неё ушло, сменившись тягучей, усталой расслабленностью. Джунхан так и лежал на кровати, прислонившись к изголовью, глаза полуприкрыты. Свет из окна падал на его лицо, делая его моложе, почти беззащитным. Тени под глазами казались глубже, черты — мягче. И глядя на него в этот момент, Сынмин увидел не того Хан Хенджуна, которого все знали — холодного, собранного, неприступного «Часового». Он увидел того, кого помнил из самых дальних, самых сокровенных уголков памяти. Того, кто существовал только для него. Тот образ был смутным, но ясным в своей сути: маленький, стеснительный кролик, который отчаянно любит ласку, но слишком горд и напуган, чтобы когда-либо об этом попросить. Тактильным он был только тогда, когда чувствовал себя в абсолютной безопасности. В их общем доме. Поздней ночью, когда мир сужался до размеров их комнаты. Тогда он мог прижаться плечом, позволить провести рукой по спине, даже, в самые редкие моменты, положить голову на плечо. Но это всегда было инициативой Сынмина. Джунхан принимал, иногда даже мурлыкал от удовольствия, но никогда не просил. Как будто сама просьба была признанием слабости, на которую он не мог себе позволить. А сейчас? Сейчас он был… ничей. Или снова его? Это было неизвестно. Но этот образ — кролика, жаждущего, но боящегося прикосновений, — встал перед внутренним взором Сынмина так ярко, что у него перехватило дыхание. И вдруг ему захотелось… растормошить его. Не в плохом смысле. А узнать. Вернуть хоть на мгновение того, кого он знал. Сейчас, в этой усталой, разбитой атмосфере, казалось, можно было позволить себе такие вопросы. Не про драму, не про боль. Про что-то простое. Почти бытовое. — Эй, — тихо сказал Сынмин, откидываясь на спинку стула. — Ты там не заснул? — М-м? — Джунхан промычал, не открывая глаз. — Нет. Просто… тихо. — А как Чан? Он что, ничего не спрашивал про твоё состояние сегодня? — Сынмин начал с безопасного. С профессионального окружения. — Спрашивал, — ответил Джунхан, его голос был глухим, сонным. — Сказал, что выгляжу, как после танка. Посоветовал не пить. Как будто я не знаю. В его тоне не было раздражения. Была та же усталая констатация. —А он… он вообще в курсе? Про нас? Раньше? — рискнул Сынмин. Джунхан медленно открыл глаза, посмотрел в потолок. —Не знаю. Догадывается, наверное. Он многое видит. Но не лезет. Он… хороший. «Хороший». Простое слово. Но в устах Джунхана, который редко кого-то хвалил, оно звучало как высшая оценка. — А у тебя… — О поколебался. — После того, как ты ушёл. Было… тяжело привыкать к новой команде? К «Energy»? Вопрос был не о нём, не об их разрыве, а о его жизни. О том, что Джунхан пережил в одиночку. Хан помолчал. —Да, — наконец выдохнул он. — Всё было другим. Дисциплина, подход. Люди. Холодные. Как я сам тогда. Это было… удобно. Не нужно было ни о ком думать. Только о данных. О результате. — Он замолчал. — Но иногда… по ночам… было слишком тихо. Последнюю фразу он произнёс почти шёпотом, как будто признаваясь в чём-то постыдном. Сынмина пронзило. Он представлял его в той стерильной, новой квартире, одинокого, закуклившегося в своей боли и злости. — А ты? — вдруг спросил Джунхан, не глядя на него. — С ней… было не тихо? Он снова вернулся к Наён. Но на этот раз не с ревностью, а с каким-то странным, почти клиническим интересом. Как будто пытался понять альтернативную реальность, в которой мог бы оказаться. —Шумно, — коротко ответил Сынмин. — По-другому. Много разговоров. Умных, язвительных. Она не давала скучать мозгу. Но… — он вздохнул, — …тишина внутри от этого не уходила. Она её только подчёркивала. Джунхан кивнул, как будто это было именно то, что он хотел услышать. Подтверждение, что побег не сработал. Ни у одного из них. Он снова закрыл глаза. Дыхание его стало ровнее, глубже. Сынмин смотрел, как его грудная клетка медленно поднимается и опускается. Этот образ — уставшего, отвечающего односложно в полусне человека — снова напоминал ему того кролика. Того, кто, устав от мира, сворачивался калачиком где-нибудь в уголке и позволял себя гладить, пока не засыпал. Рука Сынмина непроизвольно дрогнула. Ему снова, с невероятной силой, захотелось прикоснуться. Не страстно, не в порыве. Просто… положить руку на его взъерошенные волосы. Или на согнутую в колене ногу. Чтобы передать это немое «я здесь». «Ты не один в этом похмельном аду». Но он не двинулся. Стена между ними, хоть и дала трещины, всё ещё была высока. И этот кролик, даже уставший и сонный, всё ещё мог укусить, испугавшись неожиданного прикосновения. Вместо этого Сынмин просто спросил, ещё тише: —Завтра. Финал. Ты готов? Джунхан прошептал, уже почти спящим голосом: —Должен быть готов. Обязан. —А если не готов? — настаивал Сынмин, не знавший почему. —Тогда… проиграю, — просто ответил Джунхан. И в его голосе не было ужаса от этой мысли. Была лишь усталая покорность судьбе. — И всё начнётся снова. Давление. Ожидания. — Он повернул голову на подушке, его полуоткрытые глаза встретились со взглядом Сынмина через комнату. — А ты? Сынмин пожал плечами, хотя тот вряд ли видел это в полумраке. —Поеду. Буду бороться. Может, даже выиграю. А может… — он не закончил. Но мысль была понятна. А может, случится что-то ещё. Что-то, что перевернёт всё с ног на голову. Как вчера. Или хуже. Джунхан ничего не сказал. Он просто смотрел на него темным, сонным взглядом, и в нём не было ни вызова, ни злости. Было просто присутствие. Усталое, разбитое, но присутствие. И для Сынмина в этот момент этого было больше, чем любые слова или прикосновения. Они сидели в одной комнате. Дышали одним воздухом. Делили одну немыслимую усталость. И маленький, напуганный кролик внутри Джунхана, казалось, наконец перестал дрожать и просто… существовал. Позволяя себя видеть. И в этом была такая хрупкая, такая опасная надежда, что Сынмин боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть её. Джунхан, казалось, уже балансировал на самой грани сна. Его веки были тяжёлыми, дыхание — глубоким и ровным. Сынмин наблюдал за ним, всё ещё пленённый этим образом маленького, уставшего животного, которое нашло временное убежище. И вот, в этой полудрёме, Джунхан произнёс что-то. Голос его был тихим, сонным, слова — немного заплетающимися. —Ты… всё ещё храпишь, как трактор, когда выпьешь? Вопрос повис в воздухе. Он был настолько неожиданным, настолько… бытовым и при этом глубоко личным, что Сынмин на секунду онемел. Это был подкол. Тот самый, лёгкий, почти дружеский тычок, который существовал между ними в ту эпоху, когда они делили не только трассу, но и жизнь. Подкол, который касался их общей, не идеальной реальности. Но за этим подколом, как тонкий аромат под основной нотой, Сынмин уловил нечто другое. Голод. Не словесный, а тактильный. Это был не вопрос из праздного любопытства. Это была попытка напомнить. Напомнить о той близости, в которой такие вещи знали. О тех ночах, когда один мог толкнуть другого в бок, ворча: «Перевернись, ты ревёшь, как бегемот», а другой, ворча в ответ, всё же переворачивался, и они снова засыпали, соприкасаясь спинами или ногами под одеялом. Это была вывеска, тонкая, как паутинка, протянутая через пропасть трёх лет. Вывеска, на которой было написано: «Помнишь? Мы знали такие вещи друг о друге. Мы были так близки». Сынмин понял. Понял с такой ясностью, что у него защемило в груди. Этот человек, лежащий на его кровати, с его закрытыми глазами и сонным голосом, просил. Не словами. Этим глупым, ночным вопросом. Он просил подтверждения, что та близость не была иллюзией. Что они всё ещё могут знать такие вещи друг о друге. И Сынмин, не раздумывая больше, поднялся со стула. Его движения были медленными, нерезкими, чтобы не спугнуть. Он подошёл к кровати. Джунхан не открыл глаз, но Сынмин почувствовал, как его тело, лежавшее в расслабленной позе, слегка напряглось. Ожидание. Настороженность. Сынмин сел на край кровати, рядом с его согнутыми ногами. Он посмотрел на профиль Джунхана, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. Потом, медленно, давая тому время отпрянуть, он поднял руку и положил её на плечо Джунхана. Ладонь легла на тёплую ткань футболки, почувствовала под собой твёрдую кость и напряжённую мышцу. Тело под его рукой стало каменным. Джунхан замер. Он не отстранился, но и не расслабился. Он просто… застыл. Его дыхание, которое было ровным, стало чуть более поверхностным. Он часто-часто заморгал, всё ещё не открывая глаз до конца, как будто борясь с надвигающимся сном и с этим прикосновением одновременно. Это было сопротивление. Инстинктивное. Стена, возведённая за годы одиночества и самозащиты, которая не желала рушиться так просто. Сынмин не убирал руку. Он просто оставил её там, тёплую и тяжёлую. Он не гладил, не массировал. Просто держал. Как якорь. Как знак. «Я здесь. Это я. И это можно». Прошло, наверное, минута. Может, две. Тиканье часов на тумбочке казалось оглушительно громким. Джунхан продолжал моргать, его ресницы трепетали, как крылья пойманной бабочки. А потом… постепенно, почти незаметно, напряжение начало уходить. Оно уходило не резко, а как вода из протекающего мешка — медленно, неотвратимо. Плечо под ладонью Сынмина стало мягче. Дыхание выровнялось, стало глубже. Частое моргание прекратилось. Веки, наконец, сомкнулись полностью. Джунхан расслабился. Не просто физически. Он позволил. Позволил этому прикосновению быть. Позволил себе принять его. Его тело обмякло, стало тяжёлым и податливым на матрасе. Он больше не был статуей. Он был просто человеком. Уставшим, сломленным, но нашедшим на мгновение точку опоры. Сынмин сидел неподвижно, чувствуя под ладонью это медленное превращение. В груди у него что-то ёкнуло — остро, сладко и невыносимо грустно одновременно. Вот он. Его кролик. Переставший дрожать. Позволивший, наконец, прикоснуться. Не во сне, не в пьяном угаре, а здесь, в тихой, трезвой реальности их общей усталости. Он не знал, что будет дальше. Завтра, на трассе, в мире, где существуют Наён, Джисок, камеры и титулы. Но сейчас, в этой комнате, под его ладонью лежал самый настоящий, самый уязвимый Хан Хенджун. И это было чудо. Хрупкое, временное, но чудо. И Сынмин поклялся себе просидеть так столько, сколько понадобится, чтобы это чудо не испугалось и не сбежало обратно в свою холодную, одинокую нору.