Трасса «Чхоннам»

Два года назад. Та же квартира, иной свет. Свет в квартире Им Наён был не плоским и безжалостным, а тёплым, вечерним, льющимся из дизайнерского торшера и оставляющим мягкие тени в углах. Тогда здесь было больше вещей – больше книг на полках, больше безделушек, привезённых из командировок, больше следов совместного, пусть и недолгого, быта. Воздух пах не стерильностью, а дорогими духами, её зелёным чаем и едва уловимым запахом его спортивного крема, который он забывал то тут, то там. Сынмин стоял не посреди комнаты, а у того же кухонного острова, но его поза была другой – не сломленной, а скорее напряжённой, будто он собирался с силами для прыжка в неизвестность. Прошёл год с того момента, как они начали видеться. Год, в котором было много разговоров, много циничного смеха, много тихих вечеров и страстных ночей, призванных заткнуть дыру в душе. Но дыра не затягивалась. Она лишь прикрылась тонкой, хрупкой плёнкой повседневности, которая теперь трещала по швам. Наён сидела на высоком табурете, нога за ногу, с бокалом белого вина. Она не работала. Она ждала. Её взгляд был не таким острым, как позже; в нём ещё теплилась тень той самой заинтересованности, что свела их в баре. Но уже появилась и трещинка усталости. Она видела. Видела, как его взгляд иногда уходил в никуда. Как он замолкал посне смеха. Как его пальцы набирали, а потом стирали сообщение в телефоне, который он всегда клал экраном вниз. — Говори, — сказала она, прежде чем он успел открыть рот. Её голос был спокойным, но в нём уже не было игривости. — У тебя лицо, как у человека, который собрался прыгать с парашютом без парашюта. Он сглотнул. Репетиций не было. Всё шло изнутри, неудержимо и мучительно. —Наён… я не могу так больше. Она не шелохнулась. Только пальцы чуть сильнее сжали ножку бокала. —«Так» — это как? Жить? Дышать? Быть со мной? —Быть с тобой… и при этом быть не здесь, — выдохнул он. — Это неправильно. По отношению к тебе. Ты… ты заслуживаешь большего. — Не надо мне говорить, что я заслуживаю, — её тон стал резче. — Скажи, что ты не можешь. Что в тебе не так? Он отвернулся, чтобы не видеть её глаз. Он смотрел на книжную полку, но видел другое – синий комбинезон в гараже «Energy», холодный взгляд через стекло бокса, заголовок о контракте, всплывший на экране год назад. —Я… не отпустил его, — прошептал он. Признание вырвалось, как гной из нарыва. Оно было тихим, но в тишине квартиры прозвучало оглушительно. «Его». Имён не нужно было. Они оба знали, о ком речь. Наён не засмеялась. Не стала иронизировать. Она сделала медленный глоток вина, как будто давая себе время на усвоение информации. —Хан Хенджун, — произнесла она имя, как произносят диагноз. — Ты всё ещё… что? Любишь его? Ненавидишь? Не можешь простить? — Всё, — ответил Сынмин, и голос его сорвался. — Всё сразу. И ничего из этого. Я просто… не могу выбросить его из головы. Из жизни. Он везде. В каждой гонке. В каждом повороте, который мы когда-то проходили вместе. В тишине, которая наступает, когда я остаюсь один. Я пытался, Наён. Клянусь, пытался. С тобой. Быть с тобой было… было хорошо. Было спасением. Но это как… как принимать сильное обезболивающее, когда у тебя сломана нога. Боль притупляется, но кость не срастается. А нога всё равно хромает. Он обернулся к ней. Его глаза были сухими, но в них стояла такая мука, такое искреннее отчаяние, что даже её железная выдержка дрогнула. В её взгляде мелькнуло не сочувствие, а скорее… понимание. Понимание того, что она проиграла битву, которую даже не считала серьёзной. Проиграла призраку. — Ты использовал меня, — сказала она, но уже без ярости. С констатацией. — Как костыль. Как временное убежище. —Да, — честно признал он. — И это делает меня последним ублюдком. Потому что ты… ты не заслуживала быть костылём. Ты заслуживаешь быть… целью. А я до сих пор бегу от своей старой финишной черты, даже не зная, куда. Она поставила бокал на стол с тихим, точным звуком. —Что ты хочешь сделать? —Уйти. Прекратить это. Пока не стало ещё хуже. Пока я не начал тебя ненавидеть за то, что ты не он. А ты не начала ненавидеть меня за то, что я не могу быть тем, кем должен. Молчание затянулось. Она смотрела куда-то мимо него, в тень за торшером, её мозг, вероятно, уже анализировал ущерб, просчитывал последствия, искала формулировки для собственной статьи о разбитом сердце (или о разбитых иллюзиях). —Хорошо, — наконец сказала она. Это было не «ладно» смирения, а «хорошо» начальника, принимающего решение. — Ты прав. Это бессмысленно. Я не терапевт и не мученица. А ты… ты не пациент, а катастрофа, которая ещё не закончилась. Он кивнул, чувствуя, как огромный камень вины и горя опускается ему на плечи. Но под ним было и другое чувство – освобождения. От лжи. От необходимости притворяться. —Я заберу свои вещи, — тихо сказал он. —Они уже в прихожей, — ответила она. — Я сложила их вчера. Когда ты смотрел на его интервью в телефоне и думал, что я не вижу. Его пронзила новая волна стыда. Он ничего не сказал, просто направился к выходу. В прихожей действительно стояла маленькая спортивная сумка, аккуратно упакованная. Она всегда была эффективна. Он взял сумку, повернулся. Она вышла из-за острова и стояла теперь в дверном проёме гостиной, освещённая сзади тёплым светом. Она была красивой, сильной, такой, какой он, возможно, мог бы полюбить в другой жизни. В жизни без тени Хан Хенджуна. —Прости, Наён, — снова сказал он, и в этот раз в его голосе была настоящая, горькая искренность. Она молча смотрела на него.В её глазах не было слёз. Была лишь холодная, чистая решимость. Он открыл дверь и вышел. Коридор был тёплым, пахло едой из других квартир. Он сделал шаг. И тогда её голос, ровный, низкий, лишённый всякой истерики, но от этого в тысячу раз более страшный, настиг его: —Сукин сын. Я разрушу твою карьеру, как только предоставится момент. Дверь захлопнулась негромко, но с ощущением последнего щелчка замка на двери камеры. Сынмин остался стоять в коридоре с сумкой в руке. Угроза была абсолютно реальной. Он знал её амбиции, её ум, её умение находить слабые места. Она не простит этого унижения, этой траты её времени и эмоций. Она затаится. И ударит. Обязательно. Но в тот момент, два года назад, эта угроза казалась далёкой абстракцией по сравнению с той всепоглощающей, гнетущей реальностью, что заполнила его снова. Он спустился на улицу, в весенний вечерний воздух, и понял, что снова один. Один на один со своей тоской по человеку, который его ненавидел. Своей виной перед человеком, который его только что проклял. И с абсолютной, леденящей пустотой впереди, где не было ни Наён, ни Хенджуна, ни даже ясного понимания, кто он такой без этой боли, что стала его сутью. Он был просто Сынмин. И этого было катастрофически мало.

***

Пробуждение было не резким, а медленным, мучительным всплытием со дна тёплого, липкого болота. Сознание возвращалось обрывками, и первым, что оно зарегистрировало, была Боль. Не эмоциональная, а самая что ни на есть физическая, тотальная. Тело ломало. Каждая мышца, каждый сустав ныл глухой, разлитой болью, как после изнурительной многочасовой тренировки, на которую ты вышел уже простуженным. Но это была не мышечная усталость. Это была слабость, проникающая в кости, в самую сердцевину. Слабость, которая настигла его в прах, приковала к матрасу тяжестью, сравнимой со свинцовыми плитами. Он лежал, не открывая глаз, и чувствовал, как эта слабость пульсирует в висках в такт какому-то далёкому, глухому гулу — отзвуку вчерашней музыки, криков, рёва моторов в его голове. Алкоголь. Это были последствия. Не просто похмелье, а полноценная, карающая расплата организма за ту ночь, которую он почти не помнил. Почти. Отрывки. Они всплывали, как обломки кораблекрушения на поверхности мутного сознания: яркая вспышка света от неоновой вывески бара, грубый смех Джисока прямо над ухом, холодная поверхность стола под пальцами, тёплое касание… чьё-то тёплое касание. Потом — холодный, колючий воздух переулка, запах мусора и чего-то металлического. Резкий, отчаянный взгляд. Глаза. Чьи-то глаза, полные такой же боли и ярости, что бушевали в нём самом. И… губы? Было ли? Смазанный, горячий, солёный от чего-то вкус. Поцелуй? Или это был просто бред, галлюцинация, рождённая смесью пива, виски и невыносимого внутреннего напряжения? Сынмин. Во всех этих обрывках маячил он. Его силуэт, его голос (хриплый, кричащий что-то), его глаза. Джунхан застонал, не в силах больше лежать. Он попытался сесть, и мир накренился. Голова загудела с новой силой, волна тошноты подкатила к горлу, холодный пот выступил на лбу и спине. Он пошатываясь встал с постели, едва удерживая равновесие. Ноги были ватными, пол под ними казался ненадёжным, плывущим. Он сделал несколько неуверенных шагов по направлению к ванной, опираясь на стены, на спинку стула. В ванной комнате яркий свет от люминесцентной лампы вонзился в глаза, как лезвие. Он зажмурился, с трудом находя рукой выключатель душа. Ему нужно было смыть с себя этот липкий пот, этот запах перегара и отчаяния. Он стянул с себя мятую футболку и боксёрки, стоял под душем, ещё не включая воду, ожидая, когда мир перестанет вращаться. Но стоило ему потянуться к крану, как волна тошноты нахлынула с новой, неудержимой силой. Она поднялась из самого желудка, горячая, кислая, не оставляющая выбора. Он как ошпаренный рванулся от душа, споткнулся о бортик и, едва успев пригнуться, обрушился на колени перед унитазом. Его трясло. Всё тело содрогалось в болезненных, сухих сначала, а потом и продуктивных спазмах. Он держался за холодную фарфоровую кромку, его пальцы побелели от напряжения. Мир сузился до этого белого пятна перед глазами, до горького вкуса во рту, до унизительного, животного звука собственного тела, извергающего яд вчерашней ночи. Слёзы выступили на глазах непроизвольно, от физического усилия. В этой минуте полного, примитивного страдания не было места ни стыду, ни мыслям. Была только эта жгучая, очищающая агония. Когда спазмы наконец отступили, он остался сидеть на холодном кафеле, прислонившись головой к стене. Дышал часто, поверхностно. Слабость теперь была абсолютной. Но тошнота отступила, уступив место пустоте и лёгкому, странному облегчению. Он встал, опять шатаясь, подошёл к раковине. В зеркале на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Губы были чуть припухшими, на нижней — ссадинка, которую он не помнил, как получил. Он чистил зубы долго, тщательно, пытаясь счистить тот привкус — привкус пива, рвоты и… чего-то ещё. Потом умылся ледяной водой, которая заставила его вздрогнуть, но прояснила мысли. Только тогда он вернулся в душ. Вода, сначала прохладная, потом тёплая, смывала остатки ночи. Он стоял под струями, закрыв глаза, и позволил воспоминаниям, тем самым обрывкам, собраться в чуть более связную, но оттого не менее сюрреалистичную картину. Бар. Шум. Джисок, становящийся всё громче и навязчивее. Его собственный, непривычно громкий голос, спор о чём-то бессмысленном. Сынмин, сидящий напротив. Его взгляд. Не пустой, не злой. Пристальный. Наблюдающий. Потом переулок. Холод. Крики. Обвинения, выкрикиваемые хрипло, срывающимися голосами. Боль в кулаке. И… потом тишина. Или не тишина, а… изменение. Напряжение, которое из злого, рвущего стало каким-то другим. Губы… Тёплые, настойчивые… Солёные. От крови? Его крови? Или это снова плод воспалённого воображения? «Целовал ли я его?» Вопрос повис в воздухе, наполненном паром. Разум, трезвеющий с каждой минутой, отказывался верить. Это было невозможно. После всего. После трёх лет молчания, вражды, ледяных взглядов. После того, как он сам разбил всё в дребезги. Это был бред. Галлюцинация, порождённая алкоголем, стрессом и той древней, невыкорчеванной тоской, что жила в нём, как чёрная дыра. «Страшный сон, — решил он твёрдо, вытираясь жёстким полотенцем. — Алкогольный кошмар. Ничего этого не было». Он повторил это про себя несколько раз, как мантру, пытаясь вбить эту мысль в ещё не до конца просохшее сознание. Забыть. Вычеркнуть. Как страшный сон. Но когда он, одевшись в чистую, мягкую одежду, вышел из ванной и его взгляд упал на смятые простыни на кровати, в груди что-то болезненно кольнуло. Не при упоминании алкоголя, не при мысли о Джисоке. При одном только смутном образе — Сынмин, отворачивающийся от него утром в столовой. Сынмин, лежащий на асфальте… Или целующий его в ответ? Боль была острой, физической, как удар тонкой иглой прямо в сердце. Он замер, положив ладонь на грудь, как бы проверяя, не ранена ли она на самом деле. И тогда, внезапно, его охватило чувство, настолько чуждое, настолько неожиданное, что он отшатнулся, как от прикосновения чего-то раскалённого. Ему захотелось обнять кого-то. Не абстрактно. Конкретно. Обнять Сынмина. Желание было не сексуальным, не страстным. Оно было… тактильным. Глубинным, животным голодом по прикосновению. По тому, чтобы притянуть к себе это знакомое, но ставшее чужим тело, вцепиться в ткань его футболки, упереться лбом в его плечо, почувствовать тепло, реальность, вес другого человека. Просто стоять так. Молча. Без слов, без криков, без поцелуев даже. Просто обнять. Чтобы эта чудовищная слабость, это одиночество, эта дрожь внутри наконец нашли точку опоры. Хан Хенджун никогда не был тактильным. Даже в те редкие, украденные у мира моменты с Сынмином в прошлом, их близость чаще выражалась в плече, прислонённом к плечу, в случайном касании колен под столом, в легких поцелуях. Объятия были не их языком. Сейчас же его буквально выламывало изнутри. Каждая клетка тела, истощённая алкоголем и эмоциональным потрясением, кричала о необходимости этого простейшего человеческого контакта. Контакта с тем единственным человеком, чьё прикосновение мозг, вопреки всему, всё ещё распознавал как «своё». Он стоял посреди номера отеля, чистый, одетый, но чувствуя себя более раздетым и уязвимым, чем когда-либо. В одной руке он сжимал полотенце, другая была прижата к груди, где всё ещё ныла та странная, тоскливая боль. Он поборол тошноту, смыл грязь, пытался вытеснить кошмарные обрывки памяти. Но он ничего не мог поделать с этим внезапным, всепоглощающим голодом. С пониманием, что самый страшный кошмар — это не то, что могло случиться вчера, а то, что происходит с ним сейчас, в этой тихой, утренней комнате. Он тосковал. По человеку, которого, как он думал, научился ненавидеть. И это было страшнее любого похмелья, любой публичной огласки или насмешки Джисока

***

Гараж был похож на оживший улей. Яркий, почти хирургический свет бил с потолка, отражаясь от глянцевых сине-зелёных боков болидов и блестящего инструмента. Воздух гудел от десятков голосов, перекрикивающих шум компрессоров и шипение пневмоинструментов. Механики в синих комбинезонах, словно танцоры в заранее отрепетированном балете, совершали последние проверки: кто-то затягивал последние гайки на подвеске, кто-то подключал кабели телеметрии, кто-то протирал до зеркального блеска ветровое стекло. В центре этого хаотичного порядка стоял Хан Хенджун. Он был уже в своём гоночном комбинезоне, но ещё без перчаток и шлема. Он стоял, прислонившись к носовой части своей машины, ладонями ощущая прохладную, слегка шершавую поверхность углепластика. Его поза была расслабленной, но не естественно. Это была расслабленность предельной усталости, когда тело уже не может держать привычный стальной каркас. Его лицо, обычно такое собранное и непроницаемое, выдавало его. Круги под глазами были темнее обычного, кожа — бледной, почти прозрачной. Взгляд, направленный куда-то в пространство между колесом и стеной гаража, был пустым, отстранённым. Он был здесь физически, но его сознание витало где-то между сегодняшним похмельным утром и этим давящим настоящим. Бан Чан подошёл к нему, отложив планшет. Он посмотрел на Джунхана, и его брови медленно поползли вниз, образуя глубокую складку между ними. —Ты выглядишь так, будто тебя переехали тем болидом, на который ты сейчас опираешься, — сказал Чан, без предисловий. Его голос был низким, спокойным, но в нём звучала отцовская, жёсткая забота. — Я не знаю, что там было вчера, но сегодня тебе на трассе должно быть здесь. — Он ткнул пальцем себе в висок, а потом в сердце. — А не там, где ты сейчас. И, Джунхан, — он понизил голос, — тебе категорически нельзя больше пить. Ни капли. По крайней мере, до конца сезона. Джунхан медленно перевёл на него взгляд, как бы с трудом фокусируясь. —Я не пил сегодня, — пробормотал он. Голос звучал хрипло, невыспавшимся. —Сегодня — не считается. Вчерашнего хватит, чтобы вывести из строя быка. Ты и так на нервах. — Бан Чан положил ему руку на плечо. Прикосновение было твёрдым, якорным. — Сегодня квалификация. Завтра— финал. Фокус. Тебе нужно выиграть. Третью подряд. Для команды. Для спонсоров. Для себя. «Должен выиграть. Обязан». Эти слова отозвались в нём глухим эхом. Они были не мотивацией, а тяжёлым, давящим грузом. Давление, которое всегда было его топливом, сейчас ощущалось как бетонная плита на плечах. Он кивнул, просто чтобы Чан отстал. Его взгляд скользнул за пределы гаража, на трибуны, которые уже начали заполняться ранними фанатами. Над ними, на гигантских медиаэкранах, шла предквалификационная трансляция. Камера показывала панорамы трассы, лица других пилотов в их боксах. И вот она появилась. Им Наён. В студии. Она сидела за стеклянным столом, её образ был выверен до миллиметра: безупречный костюм лазурного цвета, который идеально сочетался с цветами «Energy», но на ней это выглядело как тонкая, язвительная насмешка. Волосы убраны в строгий, но элегантный узел, лицо слегка тронуто макияжем, подчёркивающим острые скулы и проницательный взгляд. Она говорила что-то, улыбаясь, и её улыбка была такой же холодной и профессиональной, как стерильный свет в их гараже. Хан не просто не испытывал к ней приязни. Он смотрел на неё, и в груди поднималось что-то тёмное, удушающее, отдалённо знакомое. Это была не ненависть. Это была… ревность. Да, ревность. Дикая, иррациональная, позорная ревность. К этой женщине, которая когда-то имела право видеть Сынмина по утрам. Слышать его сонный голос. Знать, как он пьёт кофе. Прикасаться к нему. Она обладала кусочком его жизни, тем кусочком, который Джунхан сам же отбросил и который теперь, в своём тактильном голоде и похмельной тоске, жаждал вернуть с болезненной силой. Он ненавидел её не только за её острый язык и угрозы, а за это знание. За эту близость, которая когда-то была его, а потом стала её. Мысль о Сынмине, как всегда, пронзила его, словно током. Чем он занимается сейчас? Наверное, в своём гараже «Storms». Ёнкей, наверное, что-то говорит ему, а он отмахивается или огрызается. Было ли ему так же плохо утром? Тошнило ли его? Чувствовал ли он эту же дурацкую, всепоглощающую слабость и тоску? А главное… помнил ли он тот поцелуй? Верил ли, что он был на самом деле? Или тоже списал на алкогольный бред? Джунхану вдруг отчаянно захотелось знать. Просто знать. Не для чего-то. Просто чтобы это знание было. Чтобы между ними, даже в этом молчании и разъединении, была хоть какая-то общая точка — общее похмелье, общий стыд, общее смутное воспоминание, реальное или нет. — Джунхан. — Голос Бан Чана снова вернул его в реальность. Старший пилот смотрел на него с нескрываемым беспокойством. — Серьёзно, друг. Всё в порядке? Ты тут пялишься в экран, а лицо у тебя, будто ты призрака увидел. Или бывшую. Ирония, даже невольная, была как удар хлыстом. Джунхан резко отвёл взгляд от экрана с улыбающейся Наён. —Всё нормально, — буркнул он, слишком резко. — Просто… голова болит. С похмелья. Вчера перебрал. Он использовал это как щит. Простое, понятное всем объяснение. «Перебрал». Никто не станет копать глубже. Все понимают похмелье. Никто не поймёт то, что творилось у него внутри. Бан Чан покачал головой, но не стал давить. — Ладно. Выпей воды. Много. И постарайся собраться. Сколько минут до выезда? Техник, проходивший мимо, крикнул: «Двадцать семь, босс!» Двадцать семь минут. Затем — квалификация. Затем — ночь. Затем — финал. Джунхан оттолкнулся от машины, решительно, как будто отталкиваясь от всех этих мыслей. Он подошёл к столику, взял бутылку с водой и сделал несколько длинных глотков. Холодная жидкость обожгла горло, но не принесла ясности. Он надел перчатки, проверяя их посадку привычным, автоматическим движением. Потом взял в руки шлем. Бело-синий, с логотипом «Energy» и его номером — 4. Его вторая кожа. Его панцирь, в котором он переставал быть Хан Хенджуном со всеми его проблемами и становился просто пилотом. Машиной для победы. Он смотрел на своё отражение в тёмном визоре. Видел только смутные очертания своего лица. Этого было достаточно. Сейчас ему нужно было быть пустым. Пустым и быстрым. Всё остальное — Наён, ревность, тоска, сомнения в реальности вчерашнего поцелуя, тактильный голод — всё это нужно было оставить здесь, на бетонном полу гаража. Запереть в самом дальнем и тёмном углу сознания под тяжелым замком под названием «Должен выиграть». Он глубоко вдохнул, запах гари, масла и собственного страха заполнил лёгкие. Затем медленно, торжественно, как рыцарь, надевающий шлем перед последней битвой, он опустил его на голову. Мир снаружи стал приглушённым, его собственное дыхание зазвучало громко и чётко в маленькой, герметичной вселенной шлема. Он был готов. Или делал всё возможное, чтобы казаться готовым. А внутри всё так же ныло и выло от простой, примитивной потребности, которая не имела ничего общего с гонками или победами. От потребности знать, что он не один в этом похмельном аду. Квалификация – это не гонка на выносливость. Это спринт. Взрывное, краткое, идеальное исполнение. Два-три круга, чтобы выложиться на все сто, выжать из машины и из себя максимум, уложить идеальную траекторию в идеальное время. Для Джунхана этот процесс всегда был священнодействием, математической поэзией в скорости. Сегодня это было похоже на попытку решить сложное уравнение с трясущимися руками и гулом в голове. Он выехал на трассу, когда солнце уже стояло высоко, превращая асфальт в раскалённое зеркало. Первые круги были разминочными, на ощупь. Машина отвечала чётко, но он чувствовал себя чужим в кокпите. Руки знали, что делать, ноги помнили движения, но связь между телом и сознанием была нарушена. Он видел трассу, знал каждый её сантиметр, но воспринимал её как абстракцию, красивую, но безжизненную картинку. Бан Чан в наушниках говорил ровным, спокойным голосом, давая указания: «Температура шин в норме. Давление хорошее. Следующий круг — атака. Сосредоточься на секторах один и три». Джунхан кивнул, не отвечая. Он вдохнул глубоко, пытаясь загнать куда подальше образ бледного лица в зеркале, запах рвоты и унитаза, призрачное ощущение чужих губ. «Сектор один. Поворот «Бумеранг». Поздний апекс». Он вошёл в вираж. Машина дрогнула, задняя ось на миг поплыла. Он поймал её, но счётчик в углу дисплея показал потерю в две десятых. «Чёрт». Нервы. Недостаточная концентрация. Он выжал газ на выходе, машина рванула вперёд, но время было уже безнадёжно испорчено. Вторую попытку он сделал лучше. Адреналин начал пробиваться сквозь алкогольную муть, тело вспоминало свои навыки. Он прошёл сектор один почти идеально, в секторе два был стабилен. И вот третий сектор — скоростная прямая, за которой серия быстрых правых поворотов. Здесь он всегда выигрывал. Здесь его холодный расчёт и позднее торможение давали преимущество. Именно здесь, на входе в эту серию, его зеркало заднего вида заполнило стремительное красное пятно. Болид «Storms». Номер 1. Од. Он вынырнул из-за него, как призрак, на максимальной скорости, явно идущий на свой быстрый круг. Джунхан почувствовал, как всё внутри сжалось. Он был на своей траектории, Сынмин — на своей, более агрессивной, внешней. Они шли почти параллельно, разделённые метром асфальта и тремя годами молчания. И тут Джунхан совершил ошибку. Не техническую. Психологическую. Его взгляд, чисто машинально, на долю секунды метнулся к красной машине. Он увидел чёрный шлем, наклонённый вперёд, сосредоточенную позу пилота. И в этот миг его собственная концентрация, и без того хрупкая, дала сбой. Его вход в следующий правый поворот был чуть шире, чуть менее точным. Он непроизвольно, едва заметно, взял чуть более пологую траекторию, подсознательно стараясь… что? Дать ему место? Или, наоборот, непроизвольно срезать, помешать? Его левое заднее колесо на сантиметр пересекло идеальную линию, по которой мчался Сынмин. Это было мгновение. Меньше секунды. Никакого контакта не произошло. Машины не коснулись. Но в гонках, особенно на квалификации, на таких скоростях, даже сантиметр — это пропасть. Красный болид «Storms» резко, почти судорожно дёрнулся вправо, чтобы избежать столкновения. Его траектория была сломана. Его быстрый круг — уничтожен. И тут в наушниках Джунхана, поверх спокойного голоса Бан Чана и рёва мотора, врезался другой звук. Не через общий канал связи. А через открытый, общий эфир, где пилоты иногда что-то выкрикивают маршалам или своим командам. Голос был искажён помехами, хриплый от ярости и адреналина, но абсолютно узнаваемый. — ЧТО ЗА ХУЙНЯ?! Energy, четыре номер, ТЫ ЧТО, ОСЛЕП, БЛЯДЬ?! Крик оглушил его. Не сами слова — ругань в эфире была обычным делом. А та бешеная, неконтролируемая ярость в голосе Сынмина. Такая знакомая. Такая… живая. Не ледяная, не отстранённая. Жгучая, как удар тока. Это был голос не пилота «Storms», а того самого Сынмина, который мог закричать на него в ссоре, который мог смеяться до слёз. Голос, который пробил трёхлетнюю тишину не молчанием, а первобытным рёвом. Джунхан аж вздрогнул в кокпите. Его руки судорожно сжали руль. Он ничего не ответил. Не мог. Он просто продолжил круг, но его собственный результат был уже не важен. Всё внутри него гудело от этого крика. Стыд за ошибку смешался с каким-то диким, нелепым облегчением. Он его услышал. По-настоящему. Не через слухи, не через воспоминания. Живой голос, полный ненависти (а может, и чего-то ещё?), прорвавшийся сквозь радиоэфир. Он зарулил в боксы. Механики бросились к машине, но он сидел неподвижно, пока они меняли колёса для возможной ещё одной попытки. В наушниках Бан Чан говорил что-то деловое: «Потерял время в третьем секторе из-за манёвра. Од тоже испортил круг. Сосредоточься на последней попытке». Но Джунхан не слышал. Он слышал только эхо того крика: «ТЫ ЧТО, ОСЛЕП, БЛЯДЬ?!» Он снова выехал на трассу. Последняя попытка. Тело, наконец, проснулось, разбуженное выбросом адреналина от стыда и этого крика. Он проехал круг с такой сконцентрированной яростью (на себя, на ситуацию, на весь мир), что показал время, достаточное для пятого места на стартовой решётке. Не блестяще, но достойно. Уже хорошо. Когда он окончательно вернулся в боксы и заглушил двигатель, в наступившей тишине его снова накрыло. Он вылез из машины, снял шлем. Воздух гаража, густой и горячий, ударил в лицо. Механики хлопали его по плечам, говоря «нормально», «вытянул». Бан Чан изучал данные, кивая. А Джунхан стоял и смотрел через пит-лейн на красные боксы «Storms». Там тоже была суета. Он не видел Сынмина. Тот, наверное, уже был внутри, отчитывая инженеров или просто сидя в углу, сжимая шлем в белых от злости пальцах. Но Джунхан чувствовал его ярость. Она висела в воздухе, как запах гари после взрыва. Он подрезал его. Случайно. Из-за своей рассеянности, из-за того проклятого похмелья и внутреннего раздрая. И спровоцировал взрыв. Тот самый взрыв, которого, как ему казалось, он так боялся. Но сейчас, стоя здесь, с дрожью в коленях от перенапряжения и странным, горячим комом в горле, он понимал, что этот взрыв… был почти лекарством. Он был подтверждением. Подтверждением того, что Сынмин всё ещё может чувствовать по отношению к нему что-то достаточно сильное, чтобы кричать. Это было ужасно, не профессионально, опасно. Но это было честно. И после дней призрачной тоски, похмельных галлюцинаций и ледяного молчания эта честная, грубая ярость казалась единственной реальной вещью во всей этой безумной реальности..

***

Пресс-зона после квалификации была похожа на искусственно созданную зону напряжённости. Яркий свет софитов выхватывал из полумрака задних помещений паддока длинный стол, за которым, как на школьной фотографии, усадили пилотов, показавших лучшие результаты. Они сидели в ряд: Джунхан, Бан Чан, Ли Минхо, Кан Ёнкей, О Сынмин, Ким Вонпиль, Квак Джисок, Ли джуен, Ян Чонин,Ким СынминПеред ними — лес микрофонов, диктофонов и безжалостных объективов камер. Свет был настолько ярким, что стирал детали, превращая лица в слегка размытые маски. Воздух был спёртым, пахло потом, лаком для волос и общим нервным возбуждением. Джунхан ненавидел это. Не просто не любил, а именно ненавидел каждую клеточкой своего уставшего тела. Он был сыт славой по горло, пресыщен этим цирком — улыбками по команде, заученными фразами, необходимостью выставлять свою внутреннюю кухню, даже самую безопасную её часть, на всеобщее обозрение. Особенно сейчас, когда внутри всё было перевёрнуто с ног на голову, а тело ещё слабо ныло от вчерашнего и гудело от адреналина после стычки на трассе. И венцом этого цирка была она,Им Наён. Она стояла не за столом, а перед ним, немного в стороне от камер, но так, чтобы все пилоты видели её. Она была в другом костюме — тёмно-бордовом, строгом, но невероятно элегантном, подчёркивающем каждую линию. Её волосы были идеально уложены, лицо — безупречным холстом под лёгким макияжем. Она держала в руках планшет и микрофон, и её улыбка была профессиональной, тёплой, но для Джунхана она светилась холодным, ядовитым фосфоресцирующим светом. Хан старался не поворачивать взгляд прямо к ней. Он смотрел куда-то в пространство над головами операторов, сохраняя на лице нейтральную, слегка доброжелательную полуулыбку — ту, что он отрепетировал за годы. Но он чувствовал её взгляд. Как сканер, он скользил по ряду пилотов, и Джунхан знал, что рано или поздно он остановится на нём. И на том, кто сидел через двух человек от него — на Сынмине. Интервью началось с обычного. Наён, с лёгкостью опытного дирижёра, задавала вопросы, кидая их то одному, то другому. —Ли Минхо, потрясающий круг в третьей попытке! Вы рисковали на выходе из «Бумеранга» или это была запланированная агрессия? Минхо,всегда готовый к вниманию, расцвёл, начав пространно объяснять свою «фирменную технику». —Ким Сынмин, ваша стабильность снова впечатляет. Это командная стратегия — быть над схваткой, или ваш личный стиль? Сынмин улыбнулся своей спокойной улыбкой и ответил что-то дипломатичное про командную работу. —Ким Вонпиль, для вас это… какой по счёту сезон? И вы всё ещё находите в себе азарт для борьбы с молодёжью? Вонпиль усмехнулся,ответил с достоинством, вызвав одобрительный смешок у остальных. Всё было предсказуемо, скучно и безопасно. Джунхан позволял себе немного расслабиться, его мысли снова начали уплывать — к крику в эфире, к ощущению красной машины в зеркале, к тому, как Сынмин сейчас, наверное, сидит, стиснув зубы. И тогда голос Наён, сладковатый и чёткий, разрезал воздух, обращаясь уже не к кому-то одному, а к ним двоим. —А теперь вопрос нашим лидерам, которые сегодня подарили нам… немного экстрима на трассе. Джунхан, Од. Джунхан почувствовал, как всё внутри него напряглось. Он медленно перевёл взгляд на неё, стараясь, чтобы в глазах не было ничего, кроме вежливого ожидания. Рядом он краем глаза увидел, как Сынмин, который до этого откровенно скучал, постукивая пальцем по столу, слегка замер. Наён смотрела на них попеременно, и в её глазах играл тот самый хищный, аналитический блеск, который Джунхан помнил слишком хорошо. —Ваше противостояние, — начала она, растягивая слова, — оно выглядит на трассе… ну, как сказать. Слишком личным. Каждый обгон, каждая борьба — будто речь идёт не о позиции, а о чём-то большем. Болельщики, конечно, в восторге от такой драматургии. Но мне как журналисту интересно: не кроется ли за этой… интенсивностью что-то, о чём болельщикам не рассказывают? Какая-то старая история, может быть? Тишина, наступившая после вопроса, была густой, как смог. Все пилоты за столом слегка зашевелились. Бан Чан тихо вздохнул. Минхо заинтересованно наклонился вперёд. Ёнкей сохранял каменное лицо. Оба, Джунхан и Сынмин, застыли. Секунда. Две. Это был прямой удар ниже пояса, замаскированный под невинный журналистский интерес. Джунхан чувствовал, как по его спине пробегают мурашки. Его мозг лихорадочно искал ответ, но находил только пустоту и панику. Первым, как это часто бывало, нашёлся Од. Он фыркнул, и на его лице появилась та самая дерзкая, «лисья» ухмылка, которую он использовал как щит. —Вражда? — он произнёс слово с лёгким пренебрежением. — Наён-сси, вы, наверное, слишком много драматических сериалов смотрите. У нас с Джунханом нормальные, рабочие отношения. Соперничество — да, оно есть. Как и у всех здесь. Но называть это враждой… — он пожал плечами, — это слишком громко. Мы просто очень хотим выиграть. Каждый для своей команды. Ответ был гладким, отшучивающимся. Типичный Од. Но в его голосе Джунхан уловил лёгкое, почти неуловимое напряжение. Он тоже был на взводе. Наён не моргнула глазом. Её улыбка стала чуть шире, чуть более… понимающей. —Рабочие отношения, — повторила она, как бы пробуя слова на вкус. — Интересно. А как тогда вы объясните… ну, ту особую атмосферу, что возникает, когда вы оказываетесь рядом? Даже не на трассе. Вот, например, вчера в баре «Старый маяк»… — она сделала театральную паузу, наблюдая, как на лицах обоих мужчин исчезают последние следы расслабленности. — Многие заметили, что вы довольно… интенсивно общались. А потом и вовсе куда-то исчезли вместе. Наедине. — Она посмотрела прямо на Джунхана. — Джунхан-сси, вы, кажется, даже не очень хорошо себя чувствовали после. Не связано ли это «плохое самочувствие» с чем-то более… личным, чем просто лишний бокал пива? Вопрос висел в воздухе, наэлектризованный, откровенный, но при этом ловко избегающий прямых обвинений. «Наедине». «Интенсивно». «Личное». Она не сказала «драка» или «поцелуй». Она лишь намекнула. Но этого было более чем достаточно. Джунхан почувствовал, как жар медленно, неотвратимо поднимается от ворота футболки к лицу. Его уши горели. Сердце колотилось так, что он боялся, его услышат микрофоны. Он должен был ответить. Сейчас. И сделать это спокойно. Он откашлялся, заставив себя встретить её взгляд. —Наён-сси, — его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал, но чуть выше обычного. — Вчера действительно была неформальная встреча. Все немного расслабились перед финалом. Да, мы с Од… с Сынмином вышли подышать воздухом, обсудить… технические моменты. Что касается моего самочувствия, — он позволил себе лёгкую, извиняющуюся улыбку, — то это целиком и полностью на моей совести и на счёт пары лишних бокалов. Никакой личной драмы. Просто… человеческая слабость перед большим давлением. Он говорил вежливо, спокойно, но каждое слово давалось ему с невероятным усилием. Он чувствовал, как его шея и щёки пылают под ярким светом софитов. Он знал, что краснеет. И знал, что она это видит. Все это видят. Наён не стала настаивать. Она лишь кивнула, и в её глазах промелькнуло удовлетворение хищника, который получил то, что хотел — реакцию. Не признание, но смущение. Смущение, которое говорило само за себя. —Конечно, давление, — сказала она сладким голосом. — Мы все его понимаем. Ну что ж, спасибо за откровенность. Уверена, фанаты сами всё прекрасно поймут и домыслят. — Она бросила этот последний камень в огород, прежде чем плавно перевести разговор на Вонпиля и его планы на следующие сезоны. Интервью продолжалось, но для Джунхана оно уже закончилось. Он сидел, улыбаясь в нужных местах, кивая, но внутри него бушевала буря из стыда, ярости и леденящего страха. Она знала. Или очень сильно догадывалась. И теперь она посеяла семя сомнения в умы всех, кто смотрел это интервью. «Фанаты сами всё поймут». Это было равносильно приговору. Он не смотрел на Сынмина. Не мог. Но чувствовал его напряжение через двух человек. Они оба только что прошли через публичную порку, мастерски проведённую женщиной, которая, казалось, знала о них больше, чем они сами. И самое ужасное было в том, что теперь эта история, их история, больше не была их личным адом. Она стала публичным достоянием. Предметом для обсуждения, домыслов и, в конечном итоге, разоблачения.