Снег и бергамот

Глава 2. Протоколы и прозрения.

1.

Разговор с Малеком Синнером состоялся в пятницу, и все выходные Одри никак не могла найти себе места. Она умолчала о своём руководителе, когда соседка по комнате и по совместительству лучшая подруга Рут расспрашивала её о распределении — сама она попала в архив, куда и хотела. Рут была не из тех, кто стремится достигать высот. Хоть она и прилежно училась, страсти к психиатрии у неё не наблюдалось. Она просто попала на льготное место, и природная скромность не позволила ей выпросить у государства грант на другую специальность. Подруг объединяло общее травмирующее прошлое, но Одри старалась как можно меньше касаться болезненной темы религии. Рут же посещала церковь и истово молилась Богу, вверяя ему все свои тайны и желания. Для Одри дорога к Богу была закрыта ей самой. Утро понедельника всё же наступило. Под причитания Рут, выбиравшей кардиган, Одри заглянула в шкаф и критически осмотрела его содержимое. Она любила свой гардероб и не считала его вызывающим, однако сегодня требовалось подобрать нечто особенно строгое. Синнер прав: не стоит устраивать показ мод в клинике. Это неуместно. Поэтому спустя несколько мучительных минут выбора Одри разложила на кровати то, что посчитала наименее выделяющимся, но при этом сохраняющим флёр профессионализма. Кашемировая водолазка в тёмно-сером цвете, светло-серые, в едва заметную клеточку брюки прямого кроя, классическое чёрное пальто. Девушка выглянула в окно, слегка приотворив створку: погода была изумительная, так и не скажешь, что уже конец ноября. Асфальт был сух, поэтому Одри с удовольствием достала из обувной коробки любимые чёрные лодочки на тонкой, но достаточно устойчивой шпильке. Это были её любимые туфли. Купленные в комиссионном магазине, как и большая часть её гардероба, они оказались не только дешёвыми, но и невероятно удобными. Что до маленьких царапин на каблуке… Их Одри филигранно закрасила чёрным лаком для ногтей, одолженным у одной из готок, живущей в общежитии. Взглянув на своё отражение, Одри удовлетворённо улыбнулась. Она собрала свои длинные каштановые волосы в низкий хвост и нанесла минимум макияжа, помня о предостережении профессора Синнера. Тонкие стрелки, пара взмахов кисточкой по ресницам и слой матовой помады цвета капучино — элегантная классика, которая так подходила самой Одри. «Я иду работать, получать знания и обрастать полезными связями. Если Вам, профессор Синнер, так важно, чтобы я не выделялась, пусть будет по-Вашему», — подумала она, обувая туфли. Ей очень нравилось, как серые брюки сочетались со шпильками, слегка приоткрывая изящные лодыжки. Строгость образа сверху сразу переставала быть такой громоздкой. Идеально. Схватив сумку, оглядев себя в зеркало в последний раз и чмокнув подругу в щеку, Одри выбежала навстречу своему первому дню практики. Уже через десять минут она стояла в холле клиники, предварительно оставив пальто в гардеробе. Часы на стене показывали 8:45, но пока никого из интернов не было видно. Дверь клиники отворилась с неприятным скрипом, впуская не по-ноябрьски тёплый воздух внутрь. А вместе с ним и профессора Синнера. Первое слово, пришедшее на ум Одри, — безупречность. Высокая, вся в чёрном, фигура профессора выделялась на фоне белых стен клиники. Тёмное шерстяное пальто подчёркивало ширину плеч и рост мужчины. Чёрные, как смоль, волосы лежали волосок к волоску, отдавая естественным блеском. В тонких пальцах он держал термос, а на левом плече нёс дорогую кожаную сумку с металлическими застёжками. Синнер оглянулся, будто кроме одиноко стоящей Одри в холле был кто-то ещё, и быстрым шагом приблизился к ней. На спокойном лице не промелькнуло ровным счётом ни одной эмоции. Он, как сканер, оглядел студентку от причёски до туфель, немного задержав своё внимание на лице и, как показалось самой Одри, лодыжках. — Вы пунктуальны, это хорошо, — проигнорировав необходимость приветствия, сказал он ровным тоном. — Цвет помады… Сдержанный. Однако стрелки… Стрелки здесь лишние, мисс Вуд. Следовало всё же прислушаться ко мне. Отвернувшись от Одри, словно закончив неприятный разговор, Синнер за два шага приблизился к лифту и небрежным жестом нажал на кнопку. После этого он, не оборачиваясь, сказал: — Вы так и будете там стоять? Идёмте. Сегодня нас ожидает много работы, есть множество интересных случаев. Например, пациентка Вашего возраста с пограничным расстройством и элементами диссоциативной фуги, которой показалось, что она должна убежать из дома посреди ночи. Её дом в Плимуте, а нашли её в Лондоне. Чем характерна диссоциативная фуга? Двери лифта с лязганьем открылись, впуская их внутрь. — И Вам доброе утро, — буркнула Одри, едва поспевая за длинноногим профессором, уже вошедшим в кабину. — Для фуги характерны внезапное бегство, полная амнезия и спонтанное возвращение памяти. Двери лифта закрылись, отрезая их от остального мира. Синнер повернулся лицом к Одри, оставляя за спиной зеркальную поверхность. Невольно девушка бросила взгляд на саму себя и увидела в отражении своё совершенно растерянное лицо. — Неплохо, неплохо, — прокомментировал знания Одри профессор, нажимая кнопку четвёртого этажа. — И да, «доброе утро» полагается говорить тому, у кого утро действительно доброе. У Вас оно таковым является, мисс Вуд? Или Вы уже пожалели, что не выбрали практику в архиве? Одри поймала пустой, лишённый интереса взгляд мужчины и почувствовала, как под кожей разливается что-то горячее. Откуда такая реакция? Он ведь не проявлял знаков внимания, кроме легко считываемого презрения. Находясь так близко к преподавателю, да ещё и в замкнутом пространстве, Одри ощущала, как резко уменьшается количество кислорода. Она невольно вдохнула воздух между ними и принюхалась к приятным ароматам, исходящим от Синнера. Кажется, в термосе у него — чёрный чай с бергамотом. А ещё пахло мятной зубной пастой и дорогим одеколоном. Собравшись с мыслями, Одри парировала: — В архиве? Недурно. Для канцелярских крыс. Предпочитаю более полезные роли. И да, любое моё утро доброе, если начинается с чашки кофе и соблюдения элементарных правил приличия. Сказав это, она невинно улыбнулась, ожидая взрывной реакции, но даже сейчас профессор был холоден и непрошибаем. — Видимо, сегодня Вы были так сильно заняты рисованием стрелок, что забыли выпить свою законную чашку кофе, — бесстрастно ответил он. Двери лифта открываются, и Синнер первым шагнул в темноту коридора. Миг — и лампочки на потолке одна за другой начали загораться, двигаясь за идущим вперёд профессором. Одри поскорее вышла из лифта, стараясь успеть вслед за удаляющимся Синнером. «Ну точно какой-нибудь вампир из готического романа, развевающегося плаща только не хватает», — мысленно съязвила она. «Даю голову на отсечение, кабинет будет похож на логово Дракулы: всё такое мрачное, бархатные портьеры, гигантские шкафы с книгами, чучела диких животных или что-то подобное». Наконец Синнер остановился около невзрачной белой двери и отработанным до автоматизма движением выудил из кармана пальто ключ. Замок щелкнул дважды, и он толкнул дверь, пропуская девушку внутрь. Кабинет был залит холодным зимним светом, проникающим сквозь высокое окно. Никаких бархатных портьер, канделябров и чучел — здесь царил минимализм. Почти такой же, как и в его кабинете в кампусе. Однако было то, чем Малек Синнер самовыражался в этих стенах. В углу кабинета красовалось одинокое растение в горшке. Широкие раскидистые ветви стремились ввысь, словно им было тесно в их обиталище. Но было ещё кое-что — репродукция картины «Крик» Мунка. Пока Одри рассматривала окружающую обстановку, совершенно не контролируя выражение лица, профессор по-хозяйски вошёл внутрь, поставил термос на рабочий стол и повесил пальто на вешалку около входа. Теперь было заметно, что на нём надет пиджак, а под ним — тонкий серый джемпер. — Разочарованы? Ждали чего-то особенного? — в голосе Синнера звучал неприкрытый смех. — Я представляла… нечто иное, сэр, — откровенно призналась Одри. — Вы создаёте впечатление человека, который… Кхм, Вам бы подошло нечто более мрачное, антикварное. Хотя, может, Вы по ночам спите в гробу, как вампир. На удивление, Одри услышала в ответ не строгий тон, а искренний смех. Обернувшись, она увидела, как Синнер улыбнулся и покачал головой. — Ну, гроб Вы бы здесь точно не увидели, мисс Вуд. Такие вещи я храню в своей квартире, а не на рабочем месте. А что до древностей — тут, признаться, Вы попали в яблочко. Я — завсегдатай антикварных лавочек, слежу за лотами на аукционах и в целом люблю всякое старьё. — Это тоже на аукционе приобрели? — указала Одри на картину. — Всё верно, — кивнул он. — Очень талантливо написанная репродукция. — Для кабинета психиатра — самое то. — С какой стороны посмотреть, — профессор пожал плечами. Он медленно проследовал к окну и повернулся лицом к Одри, опираясь на подоконник. — «Крик» не о безумии, если Вы хотели на это намекнуть. Он о прозрении, о моменте, когда человек ощущает, что у его души есть голос и он умеет кричать. Вы когда-нибудь слышали свой крик? — Да, — честно ответила она, чувствуя, как по коже ползут мурашки. Крик своей души она успешно затыкала учёбой и работой. — Интересно, — голос профессора слегка дрогнул. — Большинство приходящих сюда всё отрицают или ограничиваются пространным: «У всех бывает». Но Вы признаёте это. Моё почтение, если это искренне. Или Вы честны, или обладаете актёрским талантом. Опасаюсь, мой профессиональный интерес начинает перевешивать академический. Одри без приглашения села в кресло для посетителей, стараясь вести себя как ни в чём не бывало. Тема прошлого не отпускала её, и даже сейчас, когда она беседовала с тем, кому меньше всего доверяла, правда рвалась наружу. — Мне нечего скрывать, — пожала она плечами. — Моё прошлое — неотъемлемая часть меня самой. Если Вам так интересно, то я родилась в секте. Мой отец основал её, и до десяти лет я копила в себе этот душевный крик. Согласно правилам нашей общины, эмоции лучше держать при себе, а рот — на замке. Между ними повисла тишина. Профессор не двигался, только его зрачки сужались, словно он перенастраивал своё виденье и заново пересобирал образ своей практикантки. Спустя мгновение он отстранился от подоконника и подошёл ближе, присел на край стола и ответил: — А Вы, мисс Вуд, шкатулка с двойным дном, в котором спрятан довольно удивительный сюрприз, — внезапно на его лице проявилось нечто нетривиальное. Малек Синнер почти нежно улыбался ей. — Первые десять лет жизни — это не просто кусок Вашего прошлого, нет. Это фундамент, формирующий всю Вашу психику. И в связи с этим у меня возник вопрос. Позволите задать? Если не захотите отвечать, то я пойму. Привыкшая к тому, что все знакомые, узнавая об этой щекотливой теме, выпытывали подробности заточения, Одри согласилась: — Да, конечно. Задавайте свой вопрос. Я — открытая книга. — Когда Вы… вырвались, что оказалось в жизни снаружи самым трудным? Что Вам пришлось искоренять в себе, чтобы мир Вас принял обратно? Что есть Ваша ахиллесова пята и меч одновременно? На Одри смотрели глаза, полные неподдельного интереса. Удивительно, но до Синнера ещё никто не спрашивал её о таком. Обычно всех интересовал уклад жизни в поселении, смысл проповедей, были ли у жителей телевизоры и практиковалось ли там многожёнство. На все эти вопросы она отвечала сухо, не вдаваясь в подробности — зачем кому-то история о том, как отец выпорол её розгами за то, что услышал, как она поёт в своей комнате? Кому интересно, что кожа на её коленях огрубела от постоянного стояния на коленях во время часовых молитв? Разве захочет кто-то всерьёз воспринять истории из её жизни? — Вырваться… — протянула она наконец сказанное Синнером слово, будто пробуя его на вкус. — Нет, это не то слово, которое бы я хотела применить в контексте своего рассказа о прошлом. Мне повезло стать одной из немногих, кого успели спасти. Или сбить с пути истинного — по мнению моего покойного отца. Одри отвернулась, чувствуя привычную дрожь в горле. Всякий раз эта тема вызывала острое желание разрыдаться и спрятаться под одеяло, чтобы укрыться от демонов прошлого. Нет, она не станет показывать слабость. Не сейчас. Не перед ним. — Мир не принял меня, а я — не приняла его. Мы научились сотрудничать. И это оказалось самым трудным. А что до моей ахиллесовой пяты… Не уверена, что мне хватит времени до начала консилиума, чтобы выразить все свои мысли. Профессор задумчиво поджал губы, видимо, испытывая разочарование от того, что такой ценный экземпляр не стремится выдавать свои тайны. Он перевёл взгляд на циферблат наручных часов и кивнул: — И впрямь, мы заболтались. Что же, идёмте, настала пора Вам приобщиться к нашему благородному делу — врачеванию человеческих душ, — он встал, забирая со стола папку с документами. — Буду ждать продолжения Вашей совершенно уникальной истории. Надеюсь, Вы поделитесь ею. Одри последовала за ним, стараясь выбросить из головы внимательный взгляд Синнера, неприкрыто изучавшего её. Она поправила сумку на плече и двинулась к выходу вместе с ним. Внезапно профессор остановился, и ей потребовалось усилие, чтобы затормозить и не влететь в него. — И, мисс Вуд, в среду и последующие дни не тратьте своё время на гардероб внизу, — он пошарил рукой в кармане брюк и протянул девушке ключ, извлечённый оттуда. — В конце смены там творится чёрт-те что, поэтому смело можете оставлять Ваше пальто здесь. На время практики этот кабинет — и Ваш тоже. Они вышли в коридор, следуя в конференц-зал, где будет проходить первый в жизни Одри консилиум. Ей не терпелось взглянуть на Малека Синнера в деле. Одно дело — присутствовать на его лекциях, чего она ещё не делала, но была о них наслышана, а другое — видеть процесс изнутри. Что-то подсказывало ей, что профессор обладает особым талантом в своей работе. Иначе как ещё объяснить то, что такой молодой мужчина, совсем недавно окончивший учёбу, уже достиг таких высот? Сколько ему вообще лет? Одри быстро шла за преподавателем, который на ходу просматривал бумаги. А она… пыталась рассмотреть хоть один седой волос на его голове.

2.

— Мисс Лора, вы говорите, что не помните, как покупали билет на поезд, — голос Синнера растекался по кабинету растопленным маслом. От холодного цинизма не осталось и следа, он весь обратился во внимание, не сводя взгляда с сидящей за столом молодой девушки. Видимо, так он старался проникнуть в самые потаённые закоулки сознания пациентки. Одри сидела у стены, в стороне от основного стола, за которым устроились интерны. Так предписывал протокол для практикантов. Её блокнот быстро заполнялся аккуратными строчками. Пациентка, Лора, выглядела хрупкой, слишком уж юной и абсолютно потерянной. Она мягко, почти услужливо отвечала на вопросы, но её взгляд то и дело скользил по белым стенам, будто ища потайную дверь обратно в амнезию. — При поступлении Вы сообщили, что помните запах в вагоне, — продолжал Синнер. — Можете рассказать подробнее? — Д-да, конечно, — дрожащим голосом ответила пациентка. — Пахло чем-то кислым и сандалом, кажется. — Довольно интересное наблюдение, спасибо, Лора, — кинул профессор. — Память на запахи часто сохраняется, когда визуальный ряд затуманивается. Одри быстро вписала в блокнот пришедшие на ум мысли: «Ассоциативная память через обоняние. Спросить о парфюме матери/отца/парня». — Возможно, это был парфюм кого-то из пассажиров, — продолжил Синнер, не сводя с Лоры участливого взгляда. — Или запах из буфета. Вы чувствовали голод в тот момент? Внезапно Лора замялась и как-то странно начала ёрзать на стуле. Одри заметила, что пальцы девушки пришли в движение и начали теребить край больничной рубашки. Не давая Лоре уйти в воспоминания слишком глубоко, Синнер после непродолжительной паузы мягко успокоил её: — Давайте оставим это. Лучше расскажите о том, что Вы помните уже по прибытии в Лондон? Ваше первое впечатление? Одри мысленно поаплодировала преподавателю. Его метод был гениален и прост. Он, словно гипнотизёр, виртуозно вводил пациента в подобие транса, без давления расковыривая щели в защитных механизмах психики и выуживал оттуда необходимые кусочки пазла. А после — грамотно подставлял подушку своего внимания туда, куда искалеченная психика Лоры гипотетически могла упасть. Одри ловила себя на том, что наблюдает не сколько за пациенткой, столько за ним. За тем, как Синнер наклоняет голову, вбирая в себя каждое сказанное Лорой слово. За тем, как его длинные пальцы неподвижно лежат на столе, не выдавая ни тени нетерпения. Как время от времени между тёмных бровей залегает задумчивая складка, сменяясь новым доверительным наклоном головы и едва заметными кивками. За тем, как во время разговора движется туда-сюда кадык… Одри не заметила, как консилиум подошёл к концу. Она опустила глаза в блокнот, с удивлением отметив, что всё же конспектировала происходящее, хотя ощущала себя так, словно этот час провела где-то под водой. Улыбчивая медсестра увела Лору под руку, а интерны, обсуждая её случай, шумной толпой покинули кабинет. — Ну, мисс Вуд? Ваши первые впечатления? — спросил подкравшийся к Одри профессор. Или она совсем утратила бдительность, или он среди прочих своих талантов обладает ещё и бесшумностью. — Образцово. Вы искусно избегали триггеров. Не спросили прямо о ссоре с парнем, упомянутой в анамнезе. Ждали, пока она сама подойдёт к этой теме, но она не подошла. — Благодарю за похвалу, коллега, — с легкой улыбкой ответил явно польщённый профессор. — Давление могло бы увести её ещё глубже в диссоциацию. Каков Ваш вывод? — Что вы не столько искали причину фуги, сколько проверяли прочность её… эго. Смотрели, на что оно ещё способно. На запахи, на тактильные ощущения. Вы оценивали ресурсы для будущей терапии, обходя постановку диагноза. Он ведь и так ясен. Лицо Синнера просияло, а с души Одри упал камень сомнений. Теперь он точно не жалеет, что взялся курировать её практику. — Браво, мисс Вуд. Вы видите не только то, что говорит пациент, но и то, что делает и что не говорит. Для первого раза — блестяще. Запишите: рекомендовать арт-терапию с акцентом на текстуры и запахи. И осторожную работу с травмой отвержения. Одри быстро нацарапала в блокноте рекомендации, втайне испытывая гордость за себя. Похвала — само по себе приятное явление, но когда слышишь её из уст одного из самых строгих преподавателей… — А что бы Вы спросили? — внезапно вновь обратился Синнер к ней. — Если бы Вам довелось вести этот консилиум? — Я бы попыталась отыскать позитивную якорную точку в моменте, когда она почти вынырнула из своего провала, — без запинки ответила Одри. — Например, что самое яркое или интересное Лора увидела в Лондоне? Какая музыка играла из проезжающий мимо машины, видела ли она двухэтажные автобусы и телефонные будки? Профессор замер, рассматривая свою подопечную с ранее не знакомым ей выражением лица. — Нестандартно. Немного рискованно. Может вызвать чувство вины за то, что она получает удовольствие от поездки, пока её семья стоит на ушах. Но… это довольно творчески. Возьму на вооружение. Он действительно достал свои записи и вписал туда предложенный Одри вопрос. Щеки девушки запылали. Этот жест — признание её идеи — заставил что-то тёплое и сладкое ёкнуть под рёбрами. Совершенно новые чувства.

3.

Расписание профессора Синнера оказалось не просто строгим, а скорее бескомпромиссным. Одри погрузилась в водоворот работы с головой, превратив свою жизнь в бесконечный цикл: общежитие — клиника — библиотека — аудитория — кабинет Синнера. Восьмичасовой сон без пробуждений стал роскошью, а чувство лёгкой фоновой истощённости — её новым нормальным состоянием. Но именно это состояние обострило её восприятие. Она научилась считывать микродвижения в кабинетах клиники, где проходили консилиумы. Интерны, молодые врачи, сам Синнер — все они говорили на двух языках одновременно: вербальном и языке едва заметных жестов. Профессор в этих условиях был похож на дирижёра, тонко чувствующего музыку безумия. В четверг Одри заняла дальнюю парту в аудитории среди первокурсников, чувствуя себя шпионом в стане новобранцев. А они так и выглядели: совсем ещё «зелёные», смотрящие на Синнера с благоговением и без конца перешёптывающиеся в перерывах между лекциями. — Таким образом, понятие «вменяемость» в суде — это юридическая «ширма», — разносился по классу голос профессора. — Под ней может укрываться как банальная психопатия, так и психотический эпизод. Наша задача как психиатров — не навешивать ярлыки на подсудимого, а предоставить суду максимально детальную карту разрушенного ландшафта его сознания, если она таковой является. Вам всегда следует брать во внимание ложь обвиняемого. Подделать психическое заболевание — не так уж и сложно, но со временем вы научитесь различать правду и притворство. Синнер спокойно говорил о страшных вещах — о серийных убийцах, о невменяемых поджигателях, о детоубийцах. Всё это он описывал в ярких красках, насыщая рассказы деталями, от которых многие первокурсницы в ужасе открывали рты и молча переглядывались с соседками по парте. Они-то думали, что записались на курс ради того, чтобы наблюдать за красавчиком-преподавателем, а он оказался довольно-таки кровожаден. Одри конспектировала, ловя не только тезисы, но и будто бы отрепетированные формулировки. Она часто ловила себя на том, что получает странное удовольствие от наблюдения за своим руководителем. Там, за кафедрой, он казался ещё выше, его глаза сверкали страстью учёного, раскрывающего изученные им истины. Когда Синнер оборачивался, чтобы написать на доске какой-нибудь важный термин, Одри рассматривала его широкие плечи и руки, аккуратно держащие мел. И теперь она задавалась вполне резонным вопросом: почему она на первом курсе не записалась на занятия у Синнера? В конце лекции, когда студенты начали шумно собираться, обсуждая резонансный случай, приведённый профессором в пример, сам он поднял глаза и через всю аудиторию поймал взгляд своей практикантки. — Мисс Вуд, задержитесь на минуту. Сердце у Одри пропустило удар. Неужели он заметил, как она пялилась на него? Она подошла к кафедре, пока последние студенты иссякающим потоком медленно вытекали в коридор. — Профессор? Он собирал разбросанные по рабочему столу бумаги, не поднимая на Одри глаз. — Я просмотрел Ваши конспекты с прошлого семинара. Графики и таблицы — это Ваше собственное добавление? — Да, — ответила Одри, стараясь, чтобы голос дрожал чуть меньше. — Мне показалось, это наглядно. — Это действительно наглядно. И демонстрирует системный подход, которого, увы, не хватает большинству здесь, — он наконец посмотрел на неё. В его взгляде было то, за что Одри готова была терпеть очень многое. Одобрение. — Не забудьте принести свои конспекты завтра на разбор. Хочу понять логику осей изнутри. — Хорошо. — И, мисс Вуд… — Да? — Перестаньте сидеть на последнем ряду. Вы здесь не гостья. Вы — практикант. Занимайте место в первом ряду, чтобы я видел, понимаете ли вы материал, или просто искусно изображаете внимательность. Одри нервно встрепенулась. Услышать после похвалы о хорошо проделанной работе сомнения в её же работоспособности… Неприятная волна раздражения прокатилась по коже, но девушка проигнорировала её. Если он хочет, чтобы она была на виду, то она будет.

4.

В субботу Одри явилась на разбор первой недели практики. Кабинет уже не казался ей таким холодным и обезличенными, как прежде. Может, дело в треске поленьев в камине и в приятном жаре, разливающемся вокруг. Может, дело в самой Одри. Она постепенно привыкала к своему руководителю, отдавая должное его профессионализму и понимая, почему он кажется таким строгим. Придя в назначенный час в кабинет, в котором витал едва уловимый аромат недавно заваренного чая, Одри сдала свой первый отчёт. Первое доказательство их совместной работы. Десять страниц с анализом трёх случаев и вопросами на полях. Профессор читал молча, медленно переворачивая страницы. Он сидел за своим столом, и неласковый свет бесснежного утра выхватывал из полумрака резкие линии его скул, тень от длинных ресниц. Одри позволила себе рассматривать его, тщательно изучая его своеобразную красоту. Было в нём что-то такое отталкивающе прекрасное, как в глубоководной рыбе-хищнике, обитающей в неизученных глубинах океана. Малек Синнер создавал точно такое же впечатление. И сидя прямо перед ним этим сумрачным утром, Одри с интересом осознавала природу чувств, всплывающих на поверхность. — Вы пишете о Лоре: «Страх не быть любимой сильнее страха потерять себя», — наконец заговорил он, не отрываясь от записей. — На чём основано это утверждение? — На её интонации, когда она случайно упомянула сначала парня, а потом и родителей. Из анамнеза мы знаем, что до её провала имели место две ссоры: сначала ночью с парнем, а потом за завтраком — с родителями. Говоря о них даже вскользь, чётко прослеживается тоска. Как будто побег был наказанием самой себе за то, что её любовь не заслуживает ответа. Диссоциация стала наказанием за эмоциональную «неудачу» сразу по двум фронтам. Профессор отложил бумаги, откинулся на спинку стула, вынуждая его тихонько заскрипеть, и сложил пальцы домиком. Его взгляд изменился. — Вы проецируете, мисс Вуд? Внезапно заданный вопрос сбил Одри с толку. Тон, с каким это было сказано, совершенно не вязался с тем характером их отношений, что у них с Синнером образовался с самого начала их сотрудничества. Слишком… интимный. — Я… — закашлялась она, — Я анализирую наблюдаемые данные. — Наблюдаемые данные, значит, — растягивая гласные, проговорил он. — А мне видится, что Вы проецируете. Давайте тогда поговорим о данных. Оставим Лору, поговорим о Ваших. Вы упомянули, что выросли в религиозной общине. Там тоже существовала концепция условной любви? Любви, которую нужно заслужить правильными поступками, правильными мыслями? У кого Вы желали заслужить любовь? У Бога? Вряд ли, Вы не похожи на религиозную фанатичку. Значит, дело в родителях… Посмею предположить, что в отце. Воздух в кабинете опасно сгустился. На миг Одри ощутила тяжелую отеческую руку, властно лежащую на плече во время наказаний. Он всегда был к ней строг. Ещё будучи совсем малышкой, она уяснила: любовь отца можно заслужить, только если принять его веру как свою собственную. Джонатан Вуд страстно верил в их Бога и ревностно относился к соблюдению строгих правил общины. И его ребёнок должен был стать образцом для остальных детей, однако не стал. Потому что родилась дочь, а не сын. Одри чувствовала с самого начала, что отец не любит её. Для него она была просто девочкой, лишним ртом в доме, причиной усталости его жены, Мэрион. Причиной его головной боли. Той, кто должен быть наказан просто за то, что существует. — Вы хотите вернуться к моему рассказу? Хорошо, я закончу, — нашла в себе силы для ответа Одри. — Как я и говорила, мой отец основал эту секту, а моя мать потакала ему. А я была неудобным ребёнком, всё моё детство я сомневалась, любят ли меня вообще те, что дали мне жизнь. Ответ я получила в день освобождения. В нашу общину пришли люди в форме, дабы спасти нас от самих себя. Мой отец знал, что они придут, и всё предусмотрел. Мы все должны были умереть, вверив Господу наши бессмертные души. Моя мать… Последнее, что я помню о ней — это то, как она протягивает мне стаканчик то ли с ядом, то ли с водой. А потом она падает, изо рта течёт тонкая струйка крови и сливается с тем, что было в том стакане. И все последующие годы я спрашивала себя: что же в нём было? Любовь к отцу и его правде, или любовь матери ко мне, укрытая от гнева отца во лжи? В тишину, воцарившейся в кабинете, можно было смело воткнуть ложку — такой густой она была. — И отвечая на заданный Вами в понедельник вопрос… — добавила Одри. — Я научилась подстраиваться. Мимикрировать там, где любой другой бы не смог. Сначала община, потом интернат, потом студенческое общежитие. И я научилась быть невидимой. Вот — моя сила и моё проклятие. Синнер медленно поднял на неё взгляд. В нём не было и тени жалости, которую она ненавидела и к которой привыкла. Был шок. Глубокое, бездонное понимание масштаба катастрофы, произошедшей с нею. — Так вот в чём дело… — наконец заговорил профессор. — Вот откуда растут ноги у Вашего перфекционизма и желания во что бы то ни стало показать свою значимость. И Вы не просто построили себя заново из книг и оценок. Вы выстроили бункер вокруг себя. Безупречный, тщательно контролируемый, академический бункер, где каждый Ваш успех — это кирпичик в стене между Вами и той девочкой, которая не знает, любила ли её мать на самом деле. Слова били прямо в цель, безжалостно и точно. Малек Синнер поставил ей неутешительный диагноз. Одри почувствовала, как по её щекам, против всей её воли, покатились слёзы — едкие, словно кислота, вырвавшиеся наружу из-за небольшой пробоины. — Перестаньте. Меня. Анализировать. Злость прокатилась под кожей горячей волной. Да как он посмел лезть в душу без разрешения? Как посмел выворачивать её правду наизнанку, изучая природу её личности? — Перестаньте отрицать очевидное, — парировал Синнер, совершенно не тронутый её слезами. — Всё, что с Вами произошло — чудовищно. И то, что вы вообще способны функционировать, — доказательство невероятной силы вашей психики, а не её ущербности. И Вы — не невидимка. Я Вас вижу и преклоняюсь перед Вашей стойкостью. Одри была готова разрыдаться ещё сильнее. Чувствуя себя полной идиоткой, она продолжала смотреть на профессора в упор. — Я Вас понимаю, мисс Вуд, — продолжил он, отворачиваясь в сторону окна. Серое небо идеально сливалось со сталью его глаз, и в них промелькнула печаль. — Я так же не заслужил любви собственной матери просто по факту своего рождения. Но я перешагнул эту ситуацию и более к ней не возвращаюсь. Вам стоит проработать это. Она кивнула, скорее механически, чем осознанно. Ей хотелось поскорее уйти, спрятаться под одеялом, посмотреть с подругой какой-нибудь глупый Рождественский фильм, поесть вредной еды и уснуть, наконец устроив себе полноценный отдых после тяжёлой недели. — На сегодня достаточно, — тихо сказал профессор, всё ещё глядя в окно. — Ваш отчёт превосходен. И Ваша работа здесь… Она не безупречна, но однозначно имеет ценность. Для меня уж точно. Когда Одри, слегка шатаясь, поднялась, чтобы уйти, он наконец обернулся. Его лицо выглядело уставшим. — Вы доверились мне, я доверился Вам. Я ценю это, мисс Вуд. И я благодарен за Вашу честность. Она не помнила, как прощалась. По дороге в общежитие Одри прокручивала их разговор, поражаясь Синнеру и его чёрствости. Он пришёл на экскурсию в созданный ею бункер, указал ей на каждую трещину, каждый укреплённый участок. И вместо того чтобы велеть ей выбраться наружу или протянуть руку, он оценил инженерную мысль. Настоящий психопат.