Снег и бергамот

Глава 3. Алый флаг и маска дуры.

1.

Наступление новой недели не принесло Одри облегчения. И хоть дни шли своим чередом, не тревожа её ран, между ней и профессором Синнером зрело напряжение. Огромное, как слон в посудной лавке, и очевидное даже ни о чём не подозревающей Рут. В четверг после довольно продолжительного и сложного семинара подруга почти напала на Одри с десятком вопросов. — И ты молчала?! Удивлённый девичий голос больно ударил по барабанным перепонкам Одри, стоило ей войти в комнату. — И тебе привет, — буркнула она в ответ. У неё страшно разболелась голова, и последним, чего бы она хотела в данную минуту, был разговор на повышенных тонах. — Молчала о чём? — Точнее, о ком, да, Одри? — блеснула белозубой улыбкой Рут. — О твоём руководителе практики, конечно! Оказывается, ты уже вторую неделю прячешься под его крылом, а мне — ни слова! Я об этом узнала случайно, когда столкнулась с группкой первокурсников около деканата. Кто-то из них хотел записаться на практику к Синнеру, но другой осадил его, упомянув, что Одри Вуд — первая и единственная его практикантка за все годы преподавания. Представляешь, что со мной стало, когда я услышала твоё имя? Почему ты не рассказала? Одри виновато потупила взгляд. И действительно — почему? Она знала, что Рут посещала его предмет на первом курсе. Так же она помнила, как подруга с придыханием говорила о Синнере и его внешних данных, о его манере преподавания и о том, какой же у него завораживающий голос. Влюблённость в преподавателя — вот, что это тогда было. И Одри не могла знать наверняка, прошло ли наваждение Рут. — Подумала, что это не так важно, — пожала она плечами. — Ты была так увлечена своей практикой, что я не стала вдаваться в подробности моей. Прости… Она скинула пальто на кровать и села рядом, вытянув гудящие от усталости ноги. Конечно, она лгала. Ей не хотелось делиться сокровенным даже с лучшей подругой. И чем дольше она находилась под покровительством Синнера, тем меньше хотела открываться. — Эй, ты в порядке? — забеспокоилась Рут. — Давай я сделаю тебе чаю! Ты в последнее время сама не своя… Неужели он так тебя нагружает? Подруга засуетилась, включая электрический чайник и доставая кружку. Она обернулась, критически осмотрела Одри и прикусила губу. — Какой же тебе сделать чай?.. Что-то бодрящее? Успокаивающее? Просто вкусное? У меня ещё есть новый эрл-грэй… — Только не эрл-грэй! — вскрикнула Одри, с ужасом на лице таращась на подругу. Рут обладала целой коллекцией чаёв и, конечно же, в ней была знаменитая английская классика. Но пить чай с бергамотом сейчас… Нет, она и так каждый день чувствует этот запах, идущий из термоса профессора Синнера. — Ладно-ладно! — вскинула руки вконец ошеломлённая поведением подруги Рут. — Сделаю тебе мятный… Через пару минут в руках Одри дымилась чашка ароматного напитка, а Рут сидела рядом, гладя её по спине. — Я тебя совсем не узнаю, — тихо проговорила она, и Одри тяжело вздохнула. Она себя тоже не узнавала. Совершенно измотанная и вечно в движении, Одри часто забывала нормально поесть и просто побездельничать. Фоном она ощущала тревогу после того субботнего разговора. Все последующие дни они работали с удвоенной силой. На консилиумах Синнер бросал ей короткие, проверочные взгляды, словно вопрошая: «Вы следите?». Она кивала, и её записи становились ещё более детальными, будто она пыталась зафиксировать каждую мысль, каждое слово, чтобы не думать о том, что произошло. Синнер обращался с ней с безупречной корректностью. Ни намёка на ту странную мягкость, что прорвалась в его голосе в конце их разговора. Он был снова профессором Синнером — непререкаемым авторитетом, учителем, профессионалом. И это бесило Одри больше всего. Он позволил заглянуть в свою лабораторию, где уложил её душу на стол для препарирования, а затем просто выгнал её оттуда, запер дверь и вернулся к лекциям о пограничных расстройствах. Будто ничего и не было. — Я просто устала, — заверила она Рут. — Мне приходится совмещать практику преподавания и работу в клинике. Да ещё и постоянные заполнения бумажек… — Он так сильно нагружает тебя, да? — Он пошёл ко мне навстречу. Ты же знаешь, я хотела практиковаться в клинике, но мест не хватило. Синнер мог плюнуть на мои желания, но он этого не сделал. И да, это сложно. Это выматывает. Но только так я стану хорошим психиатром. — Милая, мне неловко это говорить, — голос Рут сквозил сочувствием. — Ты выглядишь больной. Синяки под глазами, искусанные губы… Это так на тебя не похоже! Одри бросила взгляд на свой рабочий стол. Среди бумажных завалов лежала её косметичка, о существовании которой она в последние дни забыла. Рут была права: она всегда находила силы и время, чтобы выглядеть хорошо. Что изменилось сейчас? Разве ей нравится быть невидимкой? Отставив чашку, Одри потянулась и достала косметичку. Под пристальным взглядом Рут она выудила помаду. Не её обычный оттенок «капучино», а тюбик алого цвета. Она купила его на третьем курсе, поддавшись порыву и заманчиво большой скидке, и ни разу не использовала. Этот оттенок кричал «смотрите на меня», хотя сама она годами училась говорить «я здесь только для дела». Так и не решилась. Щелчок. Алый стержень, холодный и совершенный, ярким флагом сигнализировал об опасности. «Наденьте что-нибудь менее вызывающее», — звучал в голове знакомый голос, такой холодный и насмешливый. «Вы играете роль», — эхом отозвалось что-то внутри. «Я Вас вижу», — вспомнился субботний разговор. — Ого, не знала, что у тебя такая есть! — восхищенно охнула Рут, вырвав Одри из размышлений. — Я тоже, — тепло улыбнулась она в ответ. — Забыла про неё. И думаю, ты права, это на меня не похоже. Совсем заработалась. Нужно отвести внимание от синяков под глазами, которые пока что никуда не исчезнут, и красная помада поможет мне с этим. Выудив их косметички маленькое зеркальце, Одри медленно провела помадой по губам. Цвет был агрессивным, ярким, невероятно сексуальным на фоне её бледного, серьёзного лица. И синяки действительно будто бы исчезли. «Хорошо, профессор», — подумала она, глядя в глаза своему отражению. «Вы хотите видеть маску? Я надену самую вызывающую из всех. И посмотрю, сможете ли Вы разглядеть за ней что-то ещё. Или Ваш аналитический гений растеряется перед банальной красной помадой?».

2.

В пятницу Одри почти опоздала. Не потому что долго собиралась или проспала. Потому что хотела войти в конференц-зал последней. Сбросив своё пальто в гардеробе, проигнорировав наличие ключа от кабинета Синнера, она быстрым шагом направилась на собрание. Каблуки звонко цокали по плитке, напоминая звон орудия у марширующего солдата — им Одри себя сегодня и ощущала. Однако главное её орудие звуков не издавало — оно ярким пламенем алело на губах. Положив ладонь на дверь, Одри смелым движением открыла её и вошла внутрь. Интерны были в полной боевой готовности, но вид вошедшей девушки произвёл оглушительный эффект. — У-у-ух, — присвистнул один из интернов, — Отлично выглядите, мисс Вуд! Ещё бы. Строгая белая блузка, классические чёрные брюки и ярко красная губная помада — идеальная комбинация для той, кто хочет привлечь к себе всё внимание. Она улыбнулась и прошла к своему привычному месту у стены, спиной ощущая взгляды интернов. Наконец профессор тоже увидел её. До того он был так сильно увлечён своими бумажками, что поднял голову, лишь когда Одри поравнялась с ним. Его взгляд скользнул по её лицу и остановился на губах. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то стремительное и тёмное, то, от чего по коже Одри пробежали мурашки. Он был зол. Но эмоция эта задержалась на лице профессора на краткий миг, тут же сменившись абсолютным спокойствием и собранностью. Стоило Одри сесть на место, двери зала открылись, впуская медсестру и хрупкого молодого человека с печальными глазами. Консилиум начался. Сегодняшний пациент мучался от навязчивых мыслей: ему казалось, что если он перестанет молиться и посещать службы в церкви, его родители умрут. Синнер вёл сессию с привычной точностью, умело выстраивая диалог с юношей. Но что-то было не так. Одри чувствовала и, ей показалось, что некоторые интерны переглядывались чаще, чем обычно, тоже заметив изменившуюся атмосферу. Вопросы профессора были точны и мягко подводили пациента к ответам, однако паузы между ними стали длиннее. Может, на миллисекунду, но они точно удлинились. Взгляд, который обычно был прикован к пациенту, сегодня блуждал по аудитории, то и дело смещаясь в сторону Одри. Он не смотрел на губы в упор, а как бы мимо них. Как если бы яркое пятнышко навязчиво мозолило глаза и мешало фокусировке. Одри чувствовала себя одновременно и победительницей, и идиоткой. Её сердце бешено колотилось каждый раз, когда его взгляд скользил в её сторону. Она записывала, но строки в блокноте плясали. Она часто теряла мысль, забывала о знаках препинания. Всё её существо было сконцентрировано на одном: он видит. Он реагирует. Холодный, безупречный Малек Синнер был выведен из равновесия тонким слоем алой помады. Когда консилиум был завершён и юноша с обсессивно-компульсивным расстройством покинул зал в сопровождении медсестры, воцарилась тягостная пауза. Интерны, переглядываясь, спешно собрали свои вещи и ринулись к выходу, ощущая начало страшной бури. Одри же продолжала сидеть на месте, не зная, как вести себя дальше — об этом она заранее не подумала. — Объяснитесь. Одно слово. Всего одно, но ударило оно Одри хлёстко и безжалостно. Она, пытаясь скрыть отчаяние за маской спокойствия, подняла лицо. Профессор стоял на том же самом месте, где и закончил собрание. Сейчас он возвышался над всей этой комнатой, как обелиск, и в этот момент Одри стало действительно страшно. — Прошу прощения? — она растянула губы в невинной улыбке, словно ни в чём ни бывало. — Для чего этот маскарад? — сделал он едва заметный жест в её сторону. — Этот дешёвый театральный приём. Вы думаете, это смешно? Или думаете, что это умно? Разочарую Вас, это глупо, наивно и скучно до нестерпимой зевоты. Холод его слов больно ударил девушку. — В правилах нет пункта о запрещенных оттенках губной помады, — парировала она, несмотря на ноющую боль в груди. — Ох, оставьте, — махнул рукой Синнер. В паузах между словами прорвалось наружу раздражение, отчего смысл сказанного звучал ещё острее. — Не будьте дурой, это не Ваш стиль. Вы играете роль «опасной женщины», которую увидели в каком-нибудь глупом фильме. Вы надели эту… эту маску идиотки, чтобы спровоцировать меня. Вывести из себя. Чтобы привлечь внимание. Потому что Вы полагаете, что после прошлой субботы я должен смотреть на Вас как-то иначе. Так вот, нет, Одри. Я вижу ту же самую раненую, напуганную девочку, которая прячется за учебниками и теперь — за этим вульгарным макияжем. Это не сила, мисс Вуд. Это отчаяние. И это непрофессионально. Вы разочаровали меня. — Вы не имеете права… — начала она, и голос предательски дрогнул. — Имею, — перебил он холодно. — Потому что Вы — моя практикантка. И потому что я вижу Вас настоящую. И то, что Вы делаете сейчас — это оскорбление. Оскорбление для того ума, которым Вы обладаете. Оскорбление для той боли, которую Вы мне доверили. Вы свели всё к уровню студенческой драмы. Я ожидал от Вас большего. Одри вскочила. Глаза её застилали слёзы ярости и унижения. Она больше не могла здесь находиться. — Я не обязана соответствовать вашим ожиданиям! — Нет, не обязаны, — согласился он, и внезапно его голос стал усталым, почти разочарованным. — Но я думал, вы умнее. Ошибся. Виноват. Не говоря ни слова, Одри схватила свою сумку и выбежала из конференц-зала. Она мчалась по коридорам клиники, не видя ничего перед собой, пока не ворвалась в дамскую уборную на первом этаже. Она захлопнула дверь кабинки, прислонилась к холодной перегородке и, наконец, разрешила себе слёзы. Они текли по лицу, размазывая тушь и этот дурацкий, совершенно пошлый цвет по щекам. Она с яростью стала вытирать губы тыльной стороной ладони, потом куском туалетной бумаги, пока белая бумага не стала розовой, а кожа — воспалённой и голой. Он был прав. О боже, он был чертовски прав. Это была пародия. Маска. Она надела её, потому что… Потому что не знала, как ещё привлечь его внимание после того, как он увидел наготу её души. Потому что хотела, чтобы он… И тут, в пахнущей хлоркой и дешёвым мылом, тишине уборной, осознание накрыло её с головой, окончательно выбивая почву из-под ног. Она накрасила губы, потому что отчаянно хотела, чтобы он стёр эту помаду. Своим поцелуем… Чтобы увидел в ней не прилежную студентку, не разрушенную до основания личность, а женщину… Одри всхлипнула. Это ужасно. Это противоречит всем мыслимым правилам и здравому смыслу. Глупо. Наивно. Невозможно. Но это была самая настоящая правда, и Одри предстояло с ней жить. За две недели тесного сотрудничества с Малеком Синнером она поддалась чувствам и отчаянно влюбилась в него. Одри сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Она сидела на холодном кафеле и тихо плакала — уже не от слепой ярости, а от стыда. Она разрушила всё. Ту хрупкую, интеллектуальную связь, тот мост взаимного уважения, который едва начал строиться. Теперь он видел в ней только истеричную студентку, играющую в глупые игры. «Ошибся. Виноват». И не было для неё в это мгновение ничего важнее этих двух простых слов, символизирующих крах и их совместной работы, и её надежд. Всё было кончено.