Снег и бергамот

Глава 4. Исключение из правил.

1.

Одри не явилась на субботний разбор, написав короткое сообщение профессору о том, что ей нездоровится. Получив в ответ лаконичное: «Ок», она окончательно провалилась в отчаяние. Если в субботу Рут ещё пыталась привести подругу в чувства, то в воскресенье просто молча наблюдала за тем, как Одри самоистязает себя, нагружая и без того больную голову учёбой. Третья неделя практики стала для Одри чистейшим видом пытки — интеллектуальной и эмоциональной. Она существовала в режиме безупречного робота: приходила на консилиумы первой, садилась в самом углу, писала так усердно, что пальцы сводило судорогой. Она не поднимала глаз, не задавала вопросов. Она стала призраком в белом халате, тенью за спинами интернов. На семинарах она придерживалась той же тактики. Садясь как можно дальше, она конспектировала всё сказанное профессором. Бесконечно рисовала графики и схемы, строчила один за другим вопросы и важные детали, не упуская ничего. Синнер отвечал ей полным, зеркальным игнорированием. Он не искал её взгляда, не обращался с вопросами, не делал замечаний. Он просто вёл занятия, как если бы её не существовало. Его холодность была не злой, не мстительной — она просто была. Как если бы он стёр с доски неверную формулу и более к ней не возвращался. И эта тактика была невыносимой. Гораздо хуже, чем если бы он на неё кричал или постоянно возвращался к её позору. Эта игра в молчанку уничтожала Одри изнутри, подтверждая худшие её опасения: она всё испортила. И Синнер, как истинный перфекционист, разочаровался в ней, превратив их сложные, многослойные диалоги в абсолютную пустоту.

2.

Позволить себе пропустить вторую субботу подряд Одри никак не могла, поэтому в назначенный час она стояла под дверью кабинета Синнера, не в силах пошевелиться. Её ладони безнадёжно взмокли, выдавая жуткое волнение. В сумке лежал отчёт этой недели — безупречный, сухой, полностью лишённый каких-либо личных мыслей. Она знала, что профессор не оставит это без внимания. Если, конечно, разбор состоится. Или он скажет: «Ваша практика здесь окончена», или эти несколько часов пройдут в формальном обсуждении её конспектов. Деваться было некуда. Синнер ценил пунктуальность, а, судя по часам на её запястье, из-за своей нерешительности она опоздала уже на пять минут. Одри отбила тихий ритм костяшками пальцев, втайне надеясь, что кабинет пуст и профессор не пришёл. Но из-за двери раздалось: — Войдите. Кабинет не изменился. Через высокое окно внутрь проникал всё тот же неласковый зимний свет, книги на полках были всё так же педантично расставлены по своим местам. Синнер сидел за столом, но не работал. Отвернувшись, он просто смотрел в окно. На столе перед ним вместо ровных стопок бумаг стояли два бумажных стаканчика. Вместо бергамота вокруг витал запах кофе. — Вы опоздали, — сухо процедил он, не удостоив Одри поворотом головы. — Садитесь. Одри послушно опустилась в кресло, поставив сумку себе в ноги. Поднять взгляд на преподавателя она не осмелилась, поэтому изучала узор на паркете. — Капучино, два сахара, — произнёс он, наконец поворачивая к ней лицо. Одри показалось, что он выглядит более уставшим, чем обычно. — Надеюсь, я не ошибся. Он придвинул один стаканчик к ней через стол. — Я… Спасибо, — пробормотала Одри, взяв стакан. Он был тёплым, почти остывшим, но всё ещё привлекательным для любительницы кофе. — Если бы Вы не стояли эти пять минут около двери, не решаясь войти, то пили бы его горячим, — поджал он губы. — Вы принесли отчёт? Пока Синнер читал её протокол, Одри маленькими глотками пила кофе. Откуда он узнал про два сахара? Разве она когда бы то ни было упоминала о том, что любит капучино? И почему сам он не пьёт из своего стаканчика? Она не решалась открыть рот, чтобы задать эти вопросы, поэтому просто ожидала вердикта. — Ваш отчёт безупречен и абсолютно мёртв. Ни одной живой мысли, выходящей за рамки учебной программы. Ни намёка на Ваш истинный взгляд. Поздравляю, Вы превратили себя в программу для расшифровки стенограмм. — Я пыталась быть профессионалом. — Нет, Вы пытались стать невидимкой, — сказал профессор, наконец делая глоток из своего стаканчика. По выражению лица можно было догадаться, что для Малека Синнера кофе сродни пытке. — Тьфу, отвратительно. Как Вы это вообще пьёте? Одри улыбнулась краешком рта. Кофе действительно был не лучший. Видимо, профессор купил его в кофейном автомате около входа в кампус. Там он и впрямь был сомнительного качества, но Одри не решилась об этом говорить, боясь показаться неблагодарной. — Ваше желание стать невидимкой мне абсолютно понятно. После того-то спектакля, что Вы устроили в прошлую пятницу. — Я… Я прошу прощения. Это действительно было непрофессионально и ужасно, — потупила взгляд Одри, снова испытывая отвратительный стыд. — Извинения приняты, — сухо отреагировал Синнер. — Но это не главное. Он откинулся на спинку своего кресла, снова заставив его издать протяжный скрип. Сложил пальцы домиком и взглянул на Одри по-особенному аналитическим взглядом, пробирающим до костей. — Самое главное — почему Вы это сделали, — продолжил он. — Я размышлял об этом всю неделю и пришёл к выводу, что в этом есть и моя вина. Одри замерла, не веря своим ушам. — Я пересёк черту. В той беседе о Вашем прошлом я действовал как психиатр, а не как руководитель практики. Я вскрыл рану, не имея ни времени, ни разрешения. Это создало дисбаланс. И в какой-то мере неуместную интимность. Ваша реакция, какой бы инфантильной она ни была, стала ответом на этот дисбаланс. Вы попытались перевести неподъёмный эмоциональный груз в понятную плоскость сексуального напряжения. Что, в общем-то, логично для психики, ищущей короткого замыкания в сложной схеме. — Я не искала никакого замыкания… — начала было Одри, но профессор взмахом руки остановил её. — Не лгите хотя бы самой себе. Вы — женщина, я — мужчина. Между нами существует интеллектуальное напряжение, которое без труда трансформируется в иное. Мы оба это знаем. Игнорировать этот факт было бы глупо, — он сделал паузу, взвешивая мысли, которые собирался озвучить. — Ваша ошибка не в том, что Вы это почувствовали. Ваша ошибка в том, что Вы решили сыграть в простую игру вместо того, чтобы продолжать сложную. Одри показалось, будто кто-то вытянул из крошечного кабинета Синнера весь кислород. Слова, что зрели в её сознании, куда-то испарились, оставив вместо себя звенящую тишину. Она глупо приоткрыла рот, но слова так и не пришли к ней. А между тем профессор продолжал: — Вы — сложность, мисс Вуд. Личная. А я не привык к тому, чтобы что-то личное вмешивалось в мою работу. Это… кхм… досадная помеха. Слово «помеха» должно было ранить её влюблённое сердце, однако Одри уловила в интонации преподавателя нечто иное. Она явно слышала сожаление. — Что мы будем делать? — выдохнула Одри, наконец решившись задать единственно важный в этот момент вопрос. — Мы продолжим работать, — тут же ответил он. — Но с поправкой на эту сложность. Мы с Вами должны признать её наличие и перестать «кормить» её. Больше никаких провокаций и излишней исповедальности, только профессиональная дистанция. Это в наших же интересах. Одри кивнула. Это было разумно, спасительно и невыносимо печально. — Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо, — повторил он. Дело было сделано. Они скрепили их странный договор, и теперь Одри могла уйти, но не уходила. Профессор мог попросить её покинуть кабинет, но не попросил. Каждый ушёл глубоко в себя, стараясь осознать происходящее с ними. Разделённые столом и собственноручно созданным барьером, они молча пили давно остывший кофе, ставший на порядок гаже. Мысли Одри витали где-то под потолком, тогда как глаза неотрывно наблюдали за руками Синнера. Длинные бледные пальцы деликатно обхватывали бумажный стаканчик, ногти аккуратно подстрижены. В памяти возник образ профессора у доски: как эти самые пальцы уверенно держали мел, как тарабанили по кафедре во время ответов студентов, как перелистывали её конспекты… Фантазия уже не нуждалась в топливе, и Одри, как наяву, представила кончики этих нестерпимо холодных пальцев на своей коже. — Та Ваша помада, — вдруг сказал Синнер. — Выкиньте её. У неё просто отвратительный оттенок, слишком кричаще-синтетический. Он Вас совершенно не красит. Одри, растерявшись, ляпнула первое, что попало ей в голову: — Я… я больше так не буду. — Нет, конечно, нет, — с лёгким смешком произнёс он, покачав головой. — Если и красить губы, то следует выбирать что-то более интересное. Вашему тону кожи больше подойдут холодные и глубокие оттенки. Вишня или тёмный гранат, может сливовое вино. Они бы подчеркнули цвет Ваших глаз. Она не знала, что сказать. Это была… рекомендация? Слишком личная, с привкусом сексуального напряжения и какого-то своеобразного предвкушения. Что будет, если она послушает его и придёт в понедельник с одним из этих оттенков на своих губах? Будет ли это считаться провокацией? Задумавшись, Одри почти упустила то, как внимательный взгляд стальных глаз профессора скользнул по её лицу, задержавшись на искусанных от переживаний губах. Она успела отметить лёгкое движение в мимике, намекающее на улыбку. Взгляды встретились. Она знала, что он смотрел на неё. Он знал, что она знала. Синнер, прокашлявшись, отвернулся к окну. — В понедельник разбираем сложный случай из архива, потому как никого особенного за эту неделю к нам не поступило. Поэтому подумал, что Вас заинтересует шизоаффективное расстройство с религиозным бредом. Одри не выдержала и засмеялась. Только Малек Синнер мог так странно приподнести тему следующего занятия, предложив его, будто это кусок пирога. — Да, конечно, уже не терпится приступить к изучению. Она с трудом сдерживала истерический смех. Дабы не нарушить хрупкое перемирие, Одри одним глотком осушила стаканчик и поднялась. — Тогда до понедельника, профессор. Надеюсь, ничто не разрушит наших планов и за выходные не поступит кто-то более занимательный. — Будем надеяться, — со смешком покачал головой профессор. — До понедельника. Почти не наступая на деревянные половицы, Одри легко дошла до двери. Она уже взялась за ручку двери, когда его голос остановил её: — И Одри? Было нечто такое особенное в том, как он произнёс её имя. Что-то, от чего сердце девушки замерло в сладком предвкушении. — Я хотел сказать… Не становитесь невидимкой. Мне… мне нужен Ваш ум на этих разборах. Ваши вопросы, даже если они неудобные. Особенно если они неудобные. — Я постараюсь, профессор. Она вышла, закрыв за собой дверь кабинета. Пройдя с десяток метров, прислонилась к стене в пустом коридоре, позволяя сердцу успокоиться. Он назвал её по имени. Он сказал «мне нужен Ваш ум». И его волнует оттенок её помады. Они заключили перемирие. Установили границы. И в тот же миг эти границы стали тонкими, как паутина, потому что они оба теперь знали о силе, что тянет их друг к другу. Игра стала в сто раз опаснее, потому что теперь в ней не было места наивности. Зато в ней были правила, соблазн нарушить которые был невероятно велик.