Снег и бергамот

Глава 5. Бумажный пакет и серебряные споры.

1.

Одри купила помаду. В воскресенье она вытащила совершенно ничего не понимающую Рут в город, заставив ту часами бродить по косметическому магазину. Девушки развлекались, терроризируя консультанток своими запросами. Они с непроницаемо серьёзными лицами выдумывали фантастические названия оттенков, выискивали их на полках и, не найдя, просили помощи у сотрудниц магазина. Они краснели и извинялись, не находя в каталогах «страстной гардении», «аргентинского танго» и «стыдливого румянца», чем вызывали деланную ворчливость подруг. В конечном итоге Одри сжалилась над консультантками, выбрав сразу три оттенка помады из стоящих на полке. Последовав совету Синнера, она примерила холодные оттенки насыщенных тонов вишни, граната и сливы. — Ух ты! — восхитилась Рут. — Никогда бы не решилась на такие эксперименты! Поддавшись порыву, она тоже купила несколько помад, однако выбрала более сдержанные цвета. К счастью для вымотанных консультанток, Одри и Рут расплатились за покупки и покинули косметический магазин. Лондон готовился к Рождеству. Ещё с середины ноября повсюду висела праздничная иллюминация, однако сейчас городские службы работали на износ, устанавливая раскидистую ёлку, украшенную блестящими шарами. Ярмарка уже ожидала гостей, и девушки не смогли пройти мимо фургончика со свежими венскими вафлями и горячим шоколадом, поэтому после удачного шоппинга остановились перекусить. Одри впервые смотрела на Рождественский Лондон и давалась диву, как же она раньше пропускала всю эту суматоху. В воздухе витали ароматы жареных каштанов и сахарной ваты, клубился пар от огромных кастрюль с глинтвейном и пуншем. Всюду слышался радостный детский смех и музыка: звенели бубенцы, звучали рождественские гимны вперемешку со ставшими классикой поп-хитами, шарманщик приветственно махал прохожим шляпой, не прекращая крутить ручку шарманки. И Одри поддавалась общему настроению, наконец ощущая приближение праздника. В конце концов, уже в конце следующей недели начнутся каникулы! В её жизни не было место подобному, и ей приходилось привыкать ко всему этому веселью. Рут поначалу тоже чувствовала себя неловко, но в конце концов и она заразилась рождественской лихорадкой. Умяв по порции вафель с горячим шоколадом, девушки двинулись дальше, рассматривая палатки ремесленников. — Не знаю, как ты на это смотришь, но я хочу что-нибудь купить! — воскликнула Рут, утаскивая Одри за собой к прилавку с новогодними сувенирами. — Я должна тебе что-то подарить, чтобы тебе не было одиноко в Сочельник. Мне так жаль, но я уже пообещала своей двоюродной тётке, что наконец приеду в Бристоль на зимние каникулы. И теперь мне неловко оставлять тебя… Одри сжала руку Рут и тепло улыбнулась ей. — Перестань, не стоит тратить деньги. И я не в обиде. Мне всё равно нужно работать, не за горами окончание практики. — Только не говори, что Синнер заставит тебя ходить в клинику на каникулах! Одри пожала плечами. — Мы пока это не обсуждали, но что-то мне подсказывает, что это вполне вероятный исход событий. Но даже если я останусь дома, то не буду скучать. У меня на ноутбуке уже скачан «Дневник Бриджит Джонс» и ещё куча других фильмов, на которые у меня всё равно нет времени. — Может, поедешь со мной? Уверена, Сесилия будет от тебя в восторге. — Не стоит, Рут, правда. За разговорами девушки не заметили, как дошли до барахолки, соседствующей с рождественскими палатками. Радостное возбуждение, витавшее среди торговых рядов, охватило и саму Одри. Она не стала удерживать Рут, рвущуюся к винтажным рождественским украшениям, а сама остановилась около вешалок с одеждой. Милая женщина с румяными щеками поприветствовала её и уткнулась в своё вязание, предоставив Одри самой себе. Она просматривала стойку с женской одеждой, где выудила совершенно чудесный свитер с оленем для Рут — та просто обожала вязаные вещи. Порывшись ещё, Одри нашла для себя замшевую юбку цвета тёмного шоколада. Приложив её к себе, девушка представила, как хорошо юбка будет на ней смотреться. Быть может, она даже наденет её на какой-нибудь семинар… — Я Вам сейчас упакую! — владелица палатки любовно погладила рукой выбранные Одри вещи, когда та подошла к прилавку. — Подождёте? Одри кивнула и, дабы не смущать женщину, отошла в сторону, якобы заинтересовавшись вешалкой с мужскими рубашками. Женщина это заметила и сказала: — Присматриваете что-то своему избраннику? Чувствуя, как у неё краснеют уши, Одри ответила: «Да». Едва ли профессор Синнер, каким бы любителем старины он ни являлся, был бы рад получить обычную рубашку. Да и откуда ей знать, какой размер ему подойдёт? Вдруг она ошибётся? — У меня тут есть одна рубашка, но она выглядит не очень презентабельно. Но запонки на ней — с ума сойти можно! Если их почистить, то будет просто загляденье. Посмотрите! Продавщица прытко выскочила из-за прилавка, желая угодить своей покупательнице. Одри не решилась останавливать её, и уже через пару минут поисков женщина протягивала ей светло-оливковую рубашку из крашеного льна. Действительно, вид у неё был не слишком уж презентабельный, но запонки… Одри провела кончиками пальцев по резному узору. Кажется, это были какие-то веточки. И судя по налёту, запонки — серебряные. Не сомневаясь ни секунды, она протянула рубашку женщине. — Рубашка мне не нужна, моему… мужчине этот цвет не к лицу. А вот запонки я бы купила. Можете снять их? Она ожидала, что продавщица откажется, но она, напротив, была рада отцепить запонки с рукавов. Напевая себе что-то под нос, она юркнула под прилавок и выудила оттуда обитую синим бархатом коробочку. — Никак не могла найти ей применение, а тут Вы и эти запонки. Берите, не стесняйтесь, упаковка пусть будет Вам в подарок. Получив с десяток рекомендаций, Одри распрощалась с дружелюбной и очень уж разговорчивой женщиной. Коробок с запонками она положила в карман, и всю дорогу до общежития пальцы то и дело поглаживали мягкий бархат.

2.

Правила, написанные в то субботнее утро, работали. Словно по мановению волшебной палочки — или, скорее, по надрезу хирургического скальпеля — между ними воцарилась ясность. Малек Синнер и Одри Вуд стали идеальным тандемом. На консилиумах Одри задавала те самые «неудобные» вопросы, которые заставляли интернов ёрзать и хвататься за блокноты, а Синнера — задумчиво склонять голову. Он никогда напрямую не хвалил её. Профессор просто кивал, иногда говорил: «Развивайте мысль» или «Проверьте эту гипотезу», а иногда вступал в спор, объясняя, почему в данной ситуации это не уместно. Всё это было для Одри гораздо приятнее простой похвалы, ведь она наконец ощущала собственную значимость и вес своего мнения. Семинары стали для них ареной интеллектуального поединка, о котором знали только они сами. Сидя в первом ряду, Одри ловила каждое слово профессора, и иногда их взгляды пересекались — не как у мужчины и женщины, а как у двух шахматистов, оценивающих поле битвы. В его взгляде не сквозило ни намёка на ту «сложность» — лишь острая, живая заинтересованность общим делом. Он использовал её ум, как точный инструмент, и она расцветала под этим вниманием. И всё же Одри знала, что что-то не так. Каждый вечер, возвращаясь в свою комнату в общежитии, она чувствовала странную опустошённость. Чистота их взаимодействия была до ужаса стерильной. В ней не было того электричества, той опасной игры, что с самого первого дня практики будоражила её. Иногда, ловя себя на том, что ждёт субботнего разбора не для работы, а просто чтобы посидеть с ним в тишине его кабинета, Одри злилась на саму себя. Она мысленно нарушала их договор, и вовсе об этом не жалела. Коробочка с тщательно вычищенными запонками лежала под подушкой, и каждую ночь Одри проверяла, на месте ли она. Подумать только — она собственноручно купила для него подарок! И это — после того, как оба они пообещали обойтись без провокаций. «Это просто подарок, ничем не примечательная безделка! Далеко не факт, что он вообще примет это. Да и решусь ли я…» Она представляла, как вручит подарок ему в последний день перед каникулами, как будут дрожать её руки, протягивающие бархатную коробочку, как он сначала нахмурится, а потом удивится. Как проведет кончиками пальцев по гравировке, как начнёт отчитывать её за ненужные траты. Как в конце концов он улыбнётся и своим убаюкивающим голосом скажет: «Спасибо». Еженощно Одри думала о том, как хорошо смотрелся бы Малек Синнер в рубашке, чьи рукава украшали эти запонки.

3.

Четвёртый субботний разбор прошёл блестяще. Они разобрали случай религиозного бреда так тонко, что к концу занятия у Одри возникло почти физическое отвращение от проникновения в эту изломанную вселенную чужого сознания. Синнер встал, потянулся — редкий для него жест человеческой усталости — и подошёл к окну. Небо за ним набрякло от тяжести, предвещая скорое появление долгожданного снега. — Вы справились лучше, чем я ожидал, — сказал он, обращаясь к отражению Одри. — Такой материал может спровоцировать ретравматизацию. Вы держались молодцом. — Это же просто работа, — пожала плечами она. — Мне было интересно, но я не почувствовала ничего такого, что могло бы стать триггерной точкой. Мой отец хоть и свихнулся на своих проповедях, но точно не приносил никого в жертву. — И всё же Вы отлично справились. Улыбаясь. Одри принялась собирать в сумку все материалы, разложенные на рабочем столе. Стараясь не опрокинуть остатки кофе, снова принесённого Синнером для неё, она убрала последний учебник и встала. До Сочельника оставалась ровно одна неделя, и Одри, всрепенувшись от внезапного осознания, окликнула профессора, который, казалось, ушёл глубоко в себя: — Профессор, а как быть со следующим субботним разбором? Он состоится? Синнер развернулся к ней, недоумевая. — А почему бы ему не состояться? — Но ведь… Сочельник… Каникулы… По лицу профессора можно было легко догадаться, что он напрочь забыл о существовании Рождества. Он несколько раз моргнул, будто пытаясь принять и обработать полученную информацию, а после рассмеялся, легонько хлопнув себя ладонью по лбу. — Господи, я совсем забыл! Прошу простить мне эту оплошность, — покачал он головой, продолжая посмеиваться. — Конечно, перенесём этот разбор на начало января, когда закончатся каникулы. Одри удивлённо вскинула бровь. То есть, каникулам всё же быть? И чем же теперь ей заниматься всю неделю? Испытывая лёгкое разочарование, она натянула пальто и собралась было уже уходить, как Синнер вновь заговорил с ней. — Мисс Вуд? — Да? — Как планируете провести праздники? Может, поедете к родственникам или в путешествие? — он сделал неопределённый жест рукой, указывая куда-то в район книжных полок. Вопрос оказался настолько неожиданным, настолько личным и одновременно неловким, что Одри нервно рассмеялась. — Единственным моим родственником является тётка по стороне матери. Она живёт во Франции и не отвечает на мои письма уже лет так десять. А путешествия… В одиночку путешествовать не хочется, поэтому останусь здесь, в кампусе. Может, схожу на ярмарку в центре. Синнер замер, и на его лице промелькнуло что-то вроде досады. Конечно, он знал. Он просто… забыл, что Одри абсолютно одинока. Или сделал вид, что забыл, чтобы задать вопрос. — Понятно, — произнёс он, и спустя несколько мгновений добавил: — Я тоже остаюсь. В городе. Работы много, да и ехать не к кому. «Он тоже один», — пронеслось в голове у Одри со скоростью света. Этот безупречный, замкнутый человек будет сидеть в своей, наверняка безупречно минималистичной квартире в Сочельник в полном одиночестве, пить свой чай с бергамотом и читать очередную научную статью. — Тогда… хорошо Вам провести выходные, — сказала она, уже не зная, как разрядить эту неловкость. — И Вам того же, — механически ответил он. Выйдя наружу, Одри с радостью обнаружила две снежинки на своём пальто. Небо наконец выдохнуло, позволяя снегу медленно опадать на землю. Он плавно опускался на тротуар, тут же превращаясь в маленькие лужицы. Но даже такому снегу Одри была рада, потому что он давал надежду на что-то светлое и совершенно прекрасное.

4.

Кампус был пуст и тих, словно все его обитатели испарились или впали в спячку. Снег шёл уже третьи сутки, оставляя причудливые сугробы на пустых скамейках. Одри шла к корпусу психфака, и её шаги, казалось, были единственным звуком во всей Вселенной. Она несла в руках неприметный бумажный пакет. После сегодняшнего консилиума — дело было в пятницу — Синнер всё же попросил её зайти к нему в кабинет, где они проводили разборы. Профессор опасался, что из-за большого объема материала они упустят важные детали, поэтому настоял на том, чтобы обсуждение всё же состоялось. Одри не стала препираться, зная, что Рут ещё утром укатила в Бристоль. Заняться было решительно нечем, а вот отвязаться от большого куска работы — почему бы и нет? Тем более, что она так и не решилась за всю неделю вручить профессору подарок, купленный специально для него. Сегодняшний разбор был каким-то скомканным и торопливым. Они обговаривали формальности окончания практики в январе, график сдачи отчётов. Говорили о делах, но при этом постоянно смотрели в окно: на бесконечно падающий снег, сумерки, медленно окутывающие кампус, и проявляющиеся под гнётом темноты желтые огоньки фонарей. — Ну, вот, пожалуй, и всё на сегодня, — наконец сказал Синнер, закрывая папку. — Официально ваша практика заканчивается тридцатого января. Но мы можем… э-э-эм… подвести предварительные итоги уже после праздников. Вам предстоит большой объем работы с документацией, но, думаю, вдвоём справимся гораздо быстрее. — Да, конечно, — кивнула Одри. Она должна была встать и уйти, но не двигалась. Она сидела, сжимая в руках тот самый бумажный пакет. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Профессор, — наконец решилась она, и голос зазвенел волнением. — Я… купила Вам кое-что. Немного заранее, но возможности увидеть Вас до Рождества больше не представится, поэтому я решила отдать это сейчас. Одри протянула бумажный пакет Синнеру через стол. Он же, как сомнамбула, не сразу понял, что происходит. Подняв бледное лицо на свою студентку, он смотрел то на протянутый ему пакет, то на Одри. И выражение его лица говорило о том, как глубоко и неподдельно он изумлён. — Подарок? — переспросил он, и в его голосе прозвучала несвойственная знаменитому Малеку Синнеру неуверенность. — Да. Просто так, без причины. Вернее, причина есть. Сегодня… сегодня ведь канун Сочельника. Завтра двадцать четвёртое, и мы с Вами встретимся уже в следующем году… Приоткрыв побелевшие губы, он всё же протянул руку и принял пакет. Продолжая поглядывать на Одри, профессор открыл его и вытянул на стол коробочку из синего бархата. Над ней Одри так же хорошо постаралась, как и над запонками, тщательно очистив и сбрызнув парфюмом с яркими цитрусовыми нотками — ей подумалось, что страстный любитель эрл-грея точно оценит эту незначительную деталь. Щёлкнул замок, и Синнер замер, разглядывая содержимое. Внутри, на синем бархате, лежали две запонки. Серебряные, с тонким, изящным узором, напоминающим листья папоротника или морозные узоры на стекле. По лицу преподавателя было сложно определить, рад он или нет. Тёмные брови взметнулись вверх, а глаза теперь были неотрывно прикованы к запонкам. — Это… это очень неожиданно, — наконец произнёс он охрипшим голосом. Испытав облегчение от того, что не она нарушила тишину, Одри тут же затараторила. С каждым произнесённым словом она ощущала, как её захлёстывает паника — она всё испортила, нарушила правила! — Д-да, я знаю. Они из комиссионного магазина. Я нашла их на совершенно отвратительной старой рубашке. Мне показалось… они слишком хороши для того, чтобы пропадать. А Вы… Вы, кажется, цените старые, красивые вещи. Вы говорили, что любите антиквариат, вот и… Я просто сняла их. И почистила. Это не… это ничего не значит. Просто жест, просто я подумала о Вас, когда наткнулась на ту рубашку. Одри говорила и говорила, не в силах остановиться, пока он не поднял на неё глаза. И в его взгляде не было ни осуждения, ни смущения. Только тотальная и обезоруживающая растерянность. — Папоротник, — тихо сказал Синнер, проводя подушечкой указательного пальца по резному узору. — Это папоротник? — удивилась Одри. — Я думала, просто абстрактный орнамент. — Стилизованный, но да. Dryopteris filix-mas. Папоротник мужской. Символ сокрытого знания. Тайны. В некоторых традициях — оберег от злых сил. А на языке цветов… Вы знакомы с ним? — Нет, — покачала головой Одри. — На языке цветов папоротник означает покровительство, и обычно мужчина дарит его женщине, как бы намекая, что готов защищать её честь. Он замолчал, снова рассматривая запонки. Потом осторожно, почти с благоговением, закрыл коробочку. Одри прикусила щеку изнутри, боясь его реакции. Сейчас он обвинит её в нарушении правил и попросит на выход, а после каникул между ними возобновится холодная война. И будет чудом, если после практики она получит нормальную оценку. — Спасибо, — Одри едва расслышала ответ профессора, который не мог перестать смотреть на коробочку, лежащую на ладонях. — Это самый неожиданный подарок в моей жизни. — Пожалуйста, — прошептала пунцовая до корней волос Одри, из последних сил стараясь не сгореть от стыда. А меж тем Синнер осторожно уложил подарок на стол, едва заметно погладив синий бархат большим пальцем правой руки. — Я… Простите, я не готовил ничего для Вас. Я не ожидал… — Да я и не ждала! — перебила Одри, вскакивая. — Это просто… глупость. Забудьте. Мне пора! Она схватила сумку, чувствуя, что вот-вот закричит от переполнявших её эмоций, и быстрым шагом двинулась к выходу. — Одри… Она медленно обернулась, как кобра, заворожённая игрой на флейте. Он снова назвал её по имени. Всего четыре буквы, сочетание которых для Одри звучало так привычно и обыденно, но из его уст они звучали иначе. Словно самая прекрасная в мире мелодия, которую ей хотелось слушать и слушать. Профессор не двинулся с места, оставшись сидеть в своём кресле. Свет лампы подсвечивал серьёзное худое лицо мужчины и глаза. На Одри смотрела настоящая буря, способная потопить сотни кораблей. — Спасибо, — повторил он голосом, полным покоя. — И… с наступающим. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и выскочила в коридор. Одри бежала по пустым этажам, по лестницам и коридорам, пока не вырвалась на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, снег захрустел под ногами. Она шла прочь, не разбирая дороги, и в голове у неё стучало одно: «Что я наделала? Что я наделала?». Всё изменилось. Путь назад был отрезан одним маленьким подарком, который не стоил Одри почти ничего, но которого хватило, чтобы сдвинуть стену, воздвигнутую между ними. Об этом кричала реакция Синнера, его молчание и робкое «спасибо». Одри подняла лицо наверх и прикрыла глаза. Снег медленно падал, и она продолжала стоять так, позволяя холодным хлопьям таять на разгорячённых щеках. Она чувствовала себя идиоткой. И в то же время — смельчаком, запустившим в ход необратимый, прекрасный и страшный механизм. Завтра — Рождество. И она понятия не имела, что оно принесёт. Но подарок был вручен. И серебряные споры папоротника теперь лежали в мире Малека Синнера, готовые прорасти неизвестно чем.