Снег и бергамот

Глава 6. Лондонский туман и йольское полено.

1.

Утро двадцать четвертого декабря началось с ватной тишины, свойственной заснеженному городу. За ночь снег укрыл Лондон плотным одеялом, пробираться сквозь которое не было смысла. Одри проснулась рано — ещё затемно — оттого, что привычный шум студенческого общежития сменился непривычным безмолвием. Все разъехались. Рут попрощалась с ней ещё вчера утром, намекнув ей о том, что Санта оставил ей подарок под кроватью и если Одри будет хорошей девочкой, то в Сочельник сможет его получить. Одри таковой не являлась и вызволила подарочный пакет с подарком из подкроватной темноты ещё в пятницу. Светящийся пластиковый ангелочек и книга с рождественскими рассказами — Рут себе не изменяла, предпочитая дарить что-то полезное. Видимо, она всерьёз обеспокоилась тем, что все каникулы Одри проведёт в компании Бриджит Джонс, и дабы подруга совсем не деградировала, подложила ей нечто более интеллектуальное. Но всё это не слишком уж беспокоило Одри. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала биение собственного сердца. Вчерашняя сцена в кабинете Синнера прокручивалась в голове с мучительной чёткостью. Она не могла думать ни о чём другом, кроме его растерянного «спасибо», его пальцев, изучающих гравировку на запонках, и своего нескончаемого потока слов, что она от волнения ненароком вылила на профессора. Теперь она сгорала от стыда. Зачем? Зачем она это сделала? Стоило оставить эти запонки в той палатке и вообще не затевать этого дарения подарка. «Он наверняка сидит сейчас и думает, как тактично отшить навязчивую практикантку после праздников». Мысли кипели в голове, заставляя Одри нервничать всё сильнее. Она зло стукнула кулаком по одеялу, под которым всё ещё лежала. Внезапно мобильный телефон, лежащий на тумбочке около кровати, завибрировал. Одри протянула руку и приблизила его к глазам, чтобы понять, кому могла понадобиться в такую рань. На экране светился номер, увидеть который она ожидала меньше всего. Она взяла трубку, сначала выждав несколько секунд, чтобы успокоить рвущееся из груди сердце. — Алло? — Мисс Вуд. Одри. Голос. Низкий, узнаваемый, из телефона звучавший ещё более интимно, прямо в ухо. У неё перехватило дыхание. Этого не может быть. — Профессор? — выдавила она. — Да. Я… беспокою вас в нерабочее время. Прошу прощения. — Всё в порядке, — автоматически сказала она, сжимая трубку побелевшими от напряжения пальцами. — Вы… всё ещё в городе? — спросил он, и в его голосе явно звучало волнение. — Да. — И у Вас есть планы на сегодня? Вопрос повис в воздухе. Невозможный и невероятный — он прозвучал так громко, что у Одри заложило уши. — Нет, — честно ответила она. — Никаких. По другую сторону провода послышалось лёгкое, нервное дыхание. Или ей так показалось. — В таком случае… я был бы признателен, если бы Вы заглянули. На чашку чая. В знак… благодарности за подарок. Он действительно… необыкновенный. Обычно уверенный голос профессора заметно дрожал. Сам он делал паузы, тщательно подбирая слова. Одри закрыла глаза. Мир вокруг поплыл. Это было ловушкой. Это было ошибкой. Это было именно тем, о чём она не смела мечтать и чего боялась больше всего, но чего страстно желала. — Я не хочу Вас обременять, — сказала она, борясь со своими внутренними демонами. — Вы не обремените, — ответил он быстро, почти резко. Потом, осознав, что выдал себя с потрохами, смягчил тон: — Пожалуйста. Мой адрес… Он продиктовал улицу и номер дома в тихом, дорогом районе, недалеко от парка. Одри записала его на клочке бумаги. Буквы и цифры плясали в каком-то диком танце, но разобрать адрес всё же было возможно. — Час дня? — предложил он. — Хорошо, — прошептала она. — До встречи. Он повесил трубку первым. Одри сидела на кровати, слушая гудки в трубке, пока они не сменились резким сигналом. Она только что согласилась прийти к нему домой. В Сочельник. Не может этого быть.

2.

Снег продолжал падать, видимо, решив, что Лондону ещё не достаточно. Припаркованные по двум сторонам улицы машины были заметены по крышу, дороги тоже безнадёжно замело, а вокруг царила полная тишина. На нечищенных тротуарах изредка встречались чьи-то следы — чаще всего мужских ботинок и собачьих лап. Город вымер, и Одри, не опасаясь косых взглядов, шла в гости к своему преподавателю. Она постеснялась вызвать такси, почему-то думая, что кто-то узнает, куда и к кому она направляется. Сверившись с навигатором, она пошла сама, то и дело увязая в сугробах. Из-за этого дорога заняла у неё чуть больше времени. И вот наконец она прибыла на место. Квартира Малека Синнера оказалась на верхнем этаже старинного особняка, по всей видимости, недавно отреставрированного. Лифт, обшитый полированным деревом, плавно поднял её на пятый этаж и открылся прямо в небольшой прихожей с паркетным полом. Девушка прошла вперёд и услышала музыку, доносящуюся из квартиры с приоткрытой дверью. Она для приличия постучала и вошла внутрь. Она иначе представляла себе логово профессора Синнера. Ей виделся строгий минимализм, не позволяющий даже намёка на вольность. Но здесь царила особая атмосфера. Старинные паркетные полы были отполированы до блеска, на белых крашенных стенах красовались оригинальные офорты и пара старых карт в тонких рамках. Повсюду стояли книжные шкафы от пола до потолка, забитые книгами в потёртых переплётах. Рядом с камином — диван и кресла из тёмной кожи. Высокие окна скрывались за слоем невесомого тюля. И повсюду можно было заметить предметы. Не безделушки, а именно предметы: старый бронзовый секстант на полке, череп какого-то мелкого животного на письменном столе, коллекция чернильниц. Здесь жил не профессор Синнер. Здесь жил Малек — человек со странными, глубокими интересами. Сам он стоял в дверном проёме между гостиной и кухней, вытирая руки полотенцем. За его спиной звучала та самая музыка, что Одри услышала, поднявшись на этаж. Старинный граммофон скрипнул иголкой, и комната наполнилась густым мужским баритоном, окрашенным сдержанной меланхолией. Ник Кейв не пел. Он будто бы делился с Одри своими секретами, и она не смогла устоять от замечания. — А Вы — истинный англичанин, профессор Синнер. Она заметила на лице мужчины проблеск улыбки. Сегодня он казался гораздо моложе, будто был ровесником Одри. Может, всё дело в ровном свете декабрьского дня, а может — в непривычной расслабленности Синнера. На нём были свободные тёмные брюки и заправленная за пояс футболка, на ногах — носки. Без пиджака и галстука он выглядел уязвимее. — Надеюсь, это комплимент. Чай готов, проходите, — пригласил он её войти. Одри сняла пальто и ботинки, чувствуя себя лишней в этой цитадели комфорта. Замшевая юбка, купленная на ярмарке, показалась слишком короткой, а тонкий белый свитер — чересчур официальным. Проигнорировав навязчивые мысли, Одри прошла к дивану, около которого на миниатюрном кофейном столике красовался фарфоровый заварочный чайник, молочник, две чашки, сахарница и блюдце с имбирным печеньем, ещё тёплым после пребывания в духовке. Синнер сел в кресло и разлил чай по чашкам. — Вам добавить молоко? Я, как Вы справедливо заметили, истинный англичанин и предпочитаю классический чай, но сегодня сделал исключение, поэтому приготовил Лондон-фог (Здесь примечание автора: London Fog — это напиток на основе чая эрл-грей с добавлением мёда, молока и ванили). Понимаю, что не все любят подобное сочетание, поэтому выбор за Вами. — Да, пожалуйста, — улыбнулась Одри. Сделав глоток, она зажмурилась от удовольствия. — Вы добавили ваниль. И ещё… — Лаванду, да. Она превосходно сочетается с мёдом. Они замолкли. Напиток согревал Одри изнутри, и звучавшая из кухни музыка стала достойным аккомпанементом их чаепития. Без слов профессор и его студентка сидели неподалёку от камина. Их молчание было естественным, совершенно не тягостным. Оно было наполнено треском поленьев, шелестом снега за окном и гулким биением её сердца. Он смотрел на огонь, а она смотрела на него — на игру света на его профиле, на расслабленные, но всё равно изящные линии широких плеч. — Спасибо, что пришли, — наконец сказал он, не отводя взгляда от пламени. — Я редко принимаю гостей. — Я чувствую себя не гостем, а артефактом, который Вы принесли для изучения, — попыталась пошутить Одри. Он повернул к ней голову, и в его глазах вспыхнул огонёк. — Вы и есть артефакт. Невероятной сложности и редкости. Но я сегодня не в роли исследователя. Одри не на нашлась с ответом, снова уткнувшись в чашку. А тем временем Синнер допил свой чай и встал. — У меня для Вас тоже есть кое-что. Одри не успела возразить. Профессор быстро прошёл через комнату и достал из старинного дубового комода несколько свёртков. Один из них был довольно увесистым, и именно его Синнер протянул девушке первым, садясь рядом с ней на диван. — Это Йольское полено, слышали о таком? Она отрицательно покачала головой. — Это удивительная традиция родом из древности. В очаг помещали бревно, украшенное ветками и ягодами, поливали его вином и посыпали мукой. Оно должно было гореть всю ночь, а после — тлеть 12 дней. По поверьям это отгоняло злых духов, — объяснял профессор. — Последователи асатру придумали сжигать полено вместе с пожеланиями, чем мы с Вами сегодня и займёмся. (Здесь примечание автора: Асатру — современное неоязыческое движение, основывающее свою веру на скандинавской мифологии и дохристианских верованиях). Одри заворожённо рассматривала полено. Это было так лично. Так далеко от профессора судебной психиатрии, которого она знала. — Почему Вы хотите сжечь его со мной? — спросила она тихо. Синнер поднял на неё глаза. — Потому что Вы подарили мне запонки с папоротником. Символ скрытого знания, тайны. А йольское полено — это символ света, который прогоняет тьму. Мне показалось… уместным. Одри с восторгом провела рукой по полену. Кора была шершавой и отдавала приятным коньячным ароматом с едва уловимой горечью. Профессор пояснил, что это ольха. Вдаваться в символизм он не стал, да и Одри не решилась задать вопрос. Синнер вынул из второго свёртка ещё один предмет — маленький, изящный кулон на тонкой серебряной цепочке. Задержавши украшение на своей ладони на пару мгновений, он протянул его Одри. Подвеска была сделана в виде раскрытой книги. — Это… — она взяла кулон, боясь нарушить его хрупкую красоту. Присмотревшись, девушка заметила, что на страничках крошечной книги был выгравирован микроскопический текст. — Прочтите, — тихо сказал профессор. Одри поднесла кулон к свету. Сначала ей показалось невозможным прочесть выгравированные строчки, но ей это всё же удалось. С замиранием сердца она прочла вслух: — «L’amor che move il sole e l’altre stelle». — «Любовь, что движет солнце и светила», — перевёл Синнер шёпотом. — Последняя строка «Божественной комедии» Данте. Выход из ада. Прорыв к свету — к звёздам. Одри не могла оторвать взгляд от кулона. Это было уже слишком. Слишком глубоко, слишком честно, слишком прекрасно. И это полностью перечёркивало их правила. — Я не могу это принять, — осмелилась сказать она, стараясь кончиками пальцев запомнить высеченную на серебре цитату. — Почему? — Потому что это… это как предложение. А мы… мы даже не… — Мы даже не что? — он наклонился, и его голос прозвучал непозволительно близко. — Не обсудили погоду? Не проанализировали последний случай? Одри. Сегодня Сочельник. Давайте сделаем исключение из всех правил. Хотя бы на сегодня. Он достал из третьего свертка блокнот, откуда вырвал пару листков, и ручки. — Напишите желание. То, чего Вы хотите больше всего на свете. И сожгите его в огне вместе с йольским поленом. Я сделаю то же самое. Одри приняла ручку и бумагу, чувствуя странную дрожь, распространяющуюся по всему телу. Чего она хотела? Карьеры? Нет. Избавления от прошлого? Оно уже было частью её. Она посмотрела на профессора — на его склонённую над листком голову, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. И она поняла. Поняла с ужасающей, ослепительной ясностью, чего желает больше всего на свете. Она написала одно слово, выводя буквы аккуратным, уверенным почерком. Синнер тоже закончил и опустился на пол возле камина, приглашая Одри присоединиться. Он бережно уложил кусочек ольхи прямо в танцующие огоньки. Пламя с хрустом приняло подношение. — Дамы вперёд. Одри свернула свой листок в плотную трубочку и сунула в самое сердце пламени. Он сделал то же самое. Они сидели рядом, плечом к плечу, и смотрели, как их желания обращаются в дым и пепел, смешиваясь с жаром древнего ритуала. За окном стремительно темнело: то ли дело в снежной буре, то ли в куда-то спешащем времени. В этот миг музыка, что до этого лилась из открытых дверей кухни, оборвалась с характерным щелчком — последняя песня на пластинке закончилась. Но хозяин дома не двинулся с места, продолжая сидеть рядом со своей гостьей. Когда от листков не осталось ничего, Синнер повернулся к Одри. В его глазах отражалось пламя камина. — Я загадал, чтобы наступающий год принёс нам обоим смелости, — сказал он еле слышно. — Смелости быть не только тем, кем нас сделали обстоятельства. — А разве можно говорить свои желания вслух? Вдруг они не сбудутся? — Наши желания уже улетели вместе с дымом по печной трубе. Не будьте так суеверны, просто скажите, что написали Вы. — Я… — голос Одри сорвался. Она сжала в руке кулон, чувствуя, как его металл нагревается от её кожи. — Я написала одно слово. «Настоящее». Синнер замер. Потом медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми от огня. — «Настоящее», — повторил он, смакуя это слово, которое теперь значило гораздо больше для них обоих. Из его уст оно прозвучало, как нежная музыка, касающаяся самых звонких струн души. И тогда расстояние между ними перестало существовать. Он наклонился, и его губы коснулись её губ. Сначала осторожно, будто прощупывая границы дозволенного. Потом — с нарастающей уверенностью, с голодом, который, как оказалось, клокотал в них все эти бесконечно долгие недели. Две самые одинокие на свете души наконец обрели друг друга в этой зимней пустоте. Одри ответила ему с той же силой, вцепившись пальцами в мягкий хлопок футболки и втягивая его запах — бергамот, дым, пряности. Мир сузился до треска огня, до тепла его тела, до вкуса лондонского тумана на его губах. С трудом прервав поцелуй, профессор отстранился, резко вдыхая и выдыхая воздух, и прижал свой лоб к её. — Правила, — прошептал он хрипло. — К чёрту правила. Рубикон был пройден за один короткий шаг, и теперь правил действительно больше не существовало. По крайней мере, в этих стенах. Больше не существовало профессора Синнера и мисс Вуд. Теперь они могли называть друг друга по-настоящему, не прикрываясь масками официоза. Малек взял Одри за руку и повёл прочь из гостиной. Они оказались в комнате с массивным столом, заваленным бумагами и книгами, и большой кроватью, застеленной клетчатым пледом. Здесь пахло им, его работой, его миром. Он обернул её в свои объятия, прижимая спиной к стене, усыпанной полками с трактатами по психопатологии, и снова поцеловал — глубже, отчаяннее, в надежде насытиться столь желанной близостью. Одежда оказалась ненужным препятствием. Футболка, брюки, блузка, юбка — всё падало на пол в темноте его спальни, освещённой только светом из гостиной и холодным сиянием снега за окном. Его руки были твёрдыми и умелыми, её — дрожащими и жаждущими. Когда не осталось преград, он на миг замер, рассматривая её в полумраке — её бледную кожу, её глаза, широко открытые и полные доверия. — Ты… ты уверена? Ты действительно этого хочешь? — будто бы пытаясь вновь натянуть на себя привычную роль, спросил он. В ответ Одри обвила его шею руками и притянула к себе, возобновляя поцелуй. Свою маску она сняла вместе с ботинками и пальто, входя в его тихую обитель сегодня днём. И теперь сомнений в правильности выбора не осталось. Остались он, она и их чувства, требующие полного слияния душ и тел. Одри зажмурилась, чувствуя как осмелевшие руки Малека влекут её за собой. Не разрывая поцелуя, они упали на кровать. Между ними не осталось ни сантиметра воздуха. Одри почувствовала его всей кожей: жаркую, почти обжигающую температуру его тела, напряжение каждой мышцы, бешеный ритм сердцебиения. Его губы сошли с её губ — истерзанных и опухших — и устремились ниже. Малек целовал её шею, то прикусывая тонкую кожу, то залечивая укусы нежными поцелуями. Одри выгнулась, издав странный сдавленный звук, когда его губы нашли ключицу, а правая рука скользнула по её рёбрам, до истомы медленно направляясь к груди. Казалось, Малек изучает её тело, её реакции на свои касания. Он провёл большим пальцем по соску, сначала осторожно, вызывая мурашки, потом — с нарастающим давлением, пока тот не затвердел под его прикосновением. Одри вцепилась пальцами ему в волосы, не зная, то ли оттащить, то ли прижать сильнее. — Малек… — её голос сорвался на полушепот, полный немой мольбы. Она впервые назвала его по имени. Мужчина поднял на неё взгляд, и в этих двух глубинах Одри видела нечто большее, чем просто похоть. Малек Синнер наслаждался ею и не собирался останавливаться. — Ещё раз, — прошептал он хрипло, и его дыхание обожгло её кожу. — Скажи ещё раз… — М-м-малек… — подчинилась она. Он, услышав своё имя вновь, закусил нижнюю губу и прикрыл веки от удовольствия. Затем он вновь всмотрелся в лицо Одри и играючи укусил её за сосок. Не ожидая этого, она тихо вскрикнула, балансируя на грани удовольствия и щекотки. Волна жара прокатилась от груди прямо в самый низ живота, заставив её бессознательно податься бедрами вверх, навстречу Малеку. Он отреагировал мгновенно, как будто ждал именно этого сигнала. Его левая рука, до этого сжимавшая её бедро, резко скользнула между ног. Он вёл себя так, будто знал её тело уже много лет, будто мог распоряжаться её удовольствием так, как ему заблагорассудится. И Одри это позволяла. Пальцы, что совсем недавно вызывали у Одри интерес, отвлекая её от занятий, по-хозяйски легли на её промежность, лишив последней возможности мыслить рационально. Сначала он растягивал эту пытку, двигаясь медленно и изучая каждый миллиметр, а после нашёл правильный ритм. Одри не могла думать. Её мир сузился до точки огня там, внизу, где его рука высекала искры, и до его взгляда, прикованного к её лицу. Он смотрел, как она теряет контроль, и в этом взгляде было не только желание, но и жажда — видеть, знать, запомнить каждое её выражение лица, каждый вздох и каждый стон. Её собственные руки, наконец, вырвались из оцепенения. Она впилась ногтями ему в спину, ощущая под пальцами жесткие мышцы, шрамы, о которых ещё не знала, биение его сердца, отдававшееся в её ладонях. Она отчаянно принимала Малека, словно боялась, что это всё — не взаправду. — Хватит, — прохрипел он, приказывая самому себе. Одри издала звук протеста, но он уже отнял руку и двинулся ниже, его тело скользило по её ногам. Его руки подхватили её за бёдра, приподняв и изменив угол. Две голодные и жадные до любви вселенные стали одной. Он вошёл в неё. Мучительно медленно, одним долгим, неостанавливаемым движением, заполнив её полностью. Одри невольно вскрикнула, её глаза закатились, ногти впились ему в предплечья — настолько приятен был этот момент. Малек замер на мгновение, и это разрывало Одри на кусочки. Его взгляд впился в её лицо, изучая боль, удивление, шок, растворяющееся в растущей волне чего-то неизмеримо большего. Она приоткрыла пересохшие губы и прошептала что-то нечленораздельное, умоляя его продолжить. И он начал двигаться. Каждый из них двигался навстречу друг другу. Малек разрушал тщательно выстроенные ими стены, обнажая чувства и собственную душу, отдаваясь любви и посвящая каждое своё действие ей. Одри принимала его чувства и делилась своими, завоёвывая его уязвимостью и отвечая на его ласки всеми доступными ей сейчас способами. Она отвечала ему движением на движение, встречая каждый его толчок встречным, отчаянным выпадом бёдер. Она то и дело заставляла его срываться с ритма, ловить дыхание, терять контроль. Просто потому что хотела этого. За окном безостановочно шёл снег, подсвеченный робким светом уличных фонарей. Граммофон молчал, но музыка бы им только мешала. Сейчас комната звенела от неистового желания, неровного дыхания, полустонов, полувскриков, жаркого шёпота и слов, через которые их сердца признавались друг другу в любви. Он перевернул её, силой прижав к спинке кровати. Новый угол, новая глубина. Одри вскрикнула, ухватившись за прутья кровати, и он зашептал ей в спину что-то успокаивающее, что-то, в чём она нуждалась. Не содержавшись, Малек намотал её волосы на свободную руку и настойчиво оттянул голову назад, чтобы поцеловать. Это была поза владения, но и поза абсолютной отдачи. Он был открыт, уязвим, отдан на её милость с каждым движением. А она… она танцевала в его руках, повинуясь его воле. Когда её тело начало сладко сжиматься в преддверии финального спазма, Одри смогла выдавить из себя что-то вроде: «Пожалуйста». И Малек её понял. Его рука скользнула между её ног снова, на этот раз чтобы помочь, чтобы довести, чтобы разделить. Его движения стали отчаяннее и хаотичнее, предвещая скорый финал. И когда мир взорвался ослепительным пламенем, сокрушающим тело и разум, Одри услышала, как его собственный стон сорвался с губ. — О-о-одри… Звучало не имя, а долгий, разбитый, триумфальный звук окончательного падения той стены, что когда-то разделяла их. Они долго лежали в постели, среди разбросанной одежды и смятых одеял, прикрытые пледом. Дышали в унисон, слушая, как за окном воет разыгравшаяся не на шутку метель и как догорает в камине йольское полено, унося с собой их желания всё выше и выше. Малек повернулся на бок, опираясь на локоть, и смотрел на неё. В его глазах не было ни триумфа, ни сожаления. Была та же «сложность», но теперь — принятая, прожитая. — Ну вот оно, — тихо сказал он. — «Настоящее». Одри протянула руку и коснулась его щеки. — Да, — просто ответила она. За окном падал снег, заметая следы. В комнате пахло деревом, бергамотом и их телами. Правила были нарушены, ритуал — завершён. А настоящее только начиналось.