Снег и бергамот

Глава 7. Снежные каникулы.

1.

Одри проснулась от того, что кто-то осторожно касался её волос. Она лежала на боку, прижавшись спиной к тёплому, твёрдому телу, завёрнутая в одеяло и объятия. Мужская рука с длинными музыкальными пальцами лежала у неё на талии, а дыхание, согревающее макушку, было ровным и глубоким. В комнате царил мягкий, рассеянный свет — снег за окном превратил весь мир в белую неподвижность. Сколько она проспала? Одри с трудом вспомнила, что вошла в квартиру Малека чуть позднее часа дня. Как долго они сидели у камина? Как долго они..? Сердце пропустило удар. Пожару, горевшему в груди, хватило одной маленькой искры воспоминания, чтобы разгореться с новой силой. Она не шевелилась, боясь разбить хрупкое стекло этого момента. Всё было реально. Они были реальны. Боль в мышцах, легкая сухость во рту, запах его кожи так близко — всё свидетельствовало о том, что произошедшее не бред и не сон. Вокруг царила тишина. Та самая, насыщенная, музейная тишина его квартиры, которую они услышали в полной мере, когда игла граммофона соскочила с пластинки. Однако теперь эта тишина была наполнена новым смыслом — смыслом украденного у действительности покоя. Малек пошевелился за её спиной, и его рука непроизвольно потянулась, чтобы притянуть её ещё ближе. Такой простой, обыденный жест влюблённых. Одри почувствовала, как его дыхание изменило ритм. Он проснулся. Несколько секунд они лежали неподвижно. Одри зажмурилась, притворяясь спящей, но сердце колотилось так громко, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. — Я знаю, что ты не спишь, — голос мужчины, хриплый после долгого сна, прозвучал прямо у неё над ухом. От этой близости по спине побежали мурашки. Она лениво обернулась в его объятиях. Утренний Малек Синнер был совершенно незнакомым ей персонажем. Обычно идеально лежащие волосы были сбиты набок, на щеке — след от складок на подушке, глаза немного припухшие, но невероятно тёплые. В них не было ни тени того, кто встретил её в своём кабинете месяц назад. — Доброе утро, — прошептала Одри, сонно улыбаясь. — Доброе утро, — улыбнулся он в ответ, и это была настоящая, мягкая улыбка, от которой морщинки вокруг глаз разошлись множеством лучиков. Малек поцеловал её в лоб. Они лежали, смотря друг на друга. Неловкость витала в воздухе, но она была сладкой, почти забавной. Что теперь говорить? Что делать? Всё, что было между ними до этого — работа, консилиумы, споры, анализы — рассыпалось в пыль, как пепел от их сожжённых желаний. И теперь двое — профессор и его практикантка — глядели друг другу в глаза и глупо улыбались, наслаждаясь трепетным моментом. — Что думаешь насчёт завтрака? — Малек первым нарушил неловкое молчание. Одри было хотела ответить, но за неё это сделал желудок, утробно заурчав. Она рассмеялась. — Думаю, что это прекрасная идея. Малек откинул одеяло и встал. Он был полностью обнажён, и зимний свет лепил из его тела скульптуру — длинные линии, твёрдые мышцы, бледную кожу с парой старых, едва заметных шрамов. Он не стеснялся себя. Для него нагота была естественна. Одри, чувствуя внезапный прилив стыдливой робости, потянула одеяло выше к подбородку. Брови удивлённо поползли вверх, и Малек усмехнулся уже более знакомым образом. — Уже слишком поздно, чтобы стесняться, мисс Вуд, — он стянул со спинки стула просторные домашние брюки и надел их. — Если хочешь, можешь ещё полежать, а я пока займусь завтраком. Он вышел, а Одри осталась под одеялом, всё ещё смущаясь от увиденного. Даже в самых своих смелых фантазиях она не воображала, каково это — проснуться с профессором в одной постели. Потянувшись, она сонно зевнула. Видимо, недели тяжелой работы и эмоционального напряжения истощили её. Иначе как объяснить лень, сковавшую её тело и мысли? На кухне кипела жизнь. Малек поставил новую пластинку и занялся приготовлением еды. Нехотя Одри поднялась, привлечённая заманчивыми ароматами. Осмотревшись, она подняла с пола своё нижнее белье и футболку Малека, в которой он вчера встретил её. Прикрыв смущающую её саму наготу, Одри прокралась на кухню. Кухня оказалась такой же интересной, как и всё остальное в этой квартире: деревянные поверхности, встроенная техника, старинный холодильник с металлической ручкой, граммофон, стоящий в углу на вычурной тумбе с позолотой. Рядом высился стеллаж, полностью забитый винилом. Под потолком висела люстра, состоящая из стеклянных витражей, из-за чего по стенам кухни то и дело плясали цветные блики. К удивлению Одри, повсюду висели кашпо, из которых махали своими раскидистыми лапами папоротники. Малек стоял у плиты, а на столе уже поджидал аперитив: на деревянной разделочной доске лежала нарезанная бриошь, в изящной керамической миске — голубика. На сковородке шкворчала яичница с беконом, и желудок Одри вновь подал голос, радостно заурчав. — Прошу к столу. Одри опустилась на обшитый бархатом стул и, подперев подбородок костяшками пальцев, принялась наблюдать за Малеком. Он готовил завтрак молча, с сосредоточенностью хирурга, выполняющего сложную операцию. Нарезал сыр, достал тарелки, заварил чай в фарфоровом заварочном чайнике. Это было сюрреалистично — видеть Малека Синнера, читающего лекции о психопатах, в роли домашнего, чуть неловкого хозяина. Он поставил перед ней тарелку с яичницей и дымящуюся чашку чая. — Прости, если это не то, что ты хотела. Я не часто… готовлю для кого-то, тем более — завтраки. Сам я обычно обхожусь чаем и тостами. Одри взяла вилку и наколола кусочек яичницы. Она была идеальной. — Всё чудесно. Спасибо. Они ели молча, наслаждаясь тихим и спокойным завтраком. Играл ненавязчивый джаз, делая атмосферу ещё уютнее. Снег за окном перестал падать, и робкий солнечный свет пробирался в кухню через приоткрытую форточку. — Что будем делать? — наконец спросила Одри, отставив пустую чашку. Вопрос висел в воздухе с самого их пробуждения. Малек вздохнул, потирая переносицу. — Не знаю, — признался он с удивительной для него откровенностью. — Все сценарии, которые я прорабатывал, не включали… этого. — «Этого»? — переспросила Одри. — Проснуться в Рождество с тобой в своей постели, — он посмотрел на неё прямо. — Так далеко я не заглядывал. Да и чего греха таить, всё произошедшее и происходящее до сих пор противоречит всем правилам. Он встал, подошёл к окну и развернулся спиной к ней. — Это катастрофа с профессиональной точки зрения. Я злоупотребил своим положением и теперь должен немедленно прекратить твою практику, отстраниться и, в идеале, подать в отставку, чтобы не разрушить твою репутацию и свою карьеру. Каждое слово било в самое сердце. Конечно, это была правда. Голая, безжалостная правда, от которой не было спасения нигде, даже на этой уютной кухне, а уж тем более — в стенах университета. — Но есть проблема. Я не хочу этого делать. Он обернулся, и Одри пригвоздила свой взгляд к его напряженному лицу, ожидая вердикта. — Я не хочу отстраняться. Я не хочу, чтобы ты уходила. И я не верю, что это — злоупотребление. Это было взаимно, по-взрослому. Не как глупый роман между учителем, неуклонно скатывающимся в кризис среднего возраста, и студентки, чья наивность привела её в его лапы. У нас всё иначе. Одри подошла к нему, желая сократить расстояние. Ноги предательски подкашивались, но она всё же дошла и почти рухнула в объятия Малека. И он принял её, ни на миг не сомневаясь в правильности решения. Мороз из приоткрытого окна приятно холодил кожу, но почему-то Малек подумал, что Одри мёрзнет, и поэтому обнял её крепче, прижимая к своему телу. — Так что же теперь? — Одри знала, что это был сложный вопрос, поэтому немного исправила его смысл: — То есть, я имею в виду… Что у нас есть? — У нас есть… эта комната. Этот день. Если пожелаешь, целые каникулы длиной в неделю. И невероятно сложная ситуация, которую нам предстоит как-то решать. Но не сегодня, — нашёлся с ответом Малек. Обнявшись, они долго стояли у окна. Граммофон продолжал петь, и в какой-то миг Одри поймала себя на ощущении, что она качается, как лодка на волнах. Всему виной был Малек, в задумчивости покачивающийся вместе с ней в такт саксофонной мелодии. Внезапно он остановился и взял лицо Одри в свои ладони, держа её нежно, как хрупкий цветок. — Сегодня — Рождество. И у меня для тебя есть предложение, от которого, признаться честно, ты не сможешь отказаться. — Какое? — Давай убежим. Ненадолго, например, до конца дня. Просто выйдем на улицу. Рождество, все нормальные люди проводят время с семьями. Город пуст, и это нам на руку. Давай погуляем, как будто мы просто парочка влюблённых. Без титулов, без прошлого, без будущего. Только снег и наше настоящее. Грудь Одри спёрло, и улыбка расцвела на её губах. Она испытывала гремучую смесь чувств: облегчение, страх и невероятную нежность, которую вызывал этот сложный, странный, прекрасный человек. Внутри неё боролась отчаянно влюблённая девушка и девочка, которая боится, что её застукают за нарушением правил. В интернате всё подчинялось простому и строгому режиму, не позволяющему вольности. Девочки и мальчики жили в разных корпусах, контактируя друг с другом лишь на занятиях. Однажды Одри нарушила запрет и после занятий сбежала со своим однокашником за пределы интерната. Кажется, его звали Эдвин. Или Эдвард. Она не помнила, но точно знала, что между ними существовала эта удивительная подростковая неловкость, которую многие считали влюблённостью. Быть может, Эдвин (или Эдвард) и был в неё влюблён, но Одри испытывала нечто иное. Она была благодарна ему, ведь несколько лет она была изгоем среди сверстников. Её часто дразнили «сектанткой», заходились смехом, когда она не понимала каких-то элементарных вещей, но этот мальчик всегда держался подальше от улюлюкающих и задирающих её ребят. И как-то он написал ей записку с предложением сбежать сразу после уроков, укрыться за забором и провести время вместе. Тогда и случился первый в жизни Одри Вуд поцелуй. Они бежали прочь от строгих правил интерната, держась за руки. Адреналин и бунтарский дух гнали их вперёд, но дальше заброшенной избушки лесничего они не ушли. Там на ступеньках они и поцеловались. Эдвину (или Эдварду, или как там вообще его звали) пришлось встать на две ступеньки, чтобы дотянуться до губ Одри — он был гораздо ниже и на год младше. Первый поцелуй оказался не таким, каким Одри себе представляла. Слишком много слюней и чужой язык во рту вызвали тогда скорее брезгливость, нежели приятные ощущения. Больше они никогда не целовались. Что сталось с её напарником по бегству от строгих правил, она не помнила. Но сладкое томление в грудной клетке и всплеск адреналина годами позднее вызывал приятную ностальгию. — Да, — кивнула она, соглашаясь на эту авантюру вновь. — Давай убежим.

2.

Они оделись: он набросил на плечи тёмное пальто и укутался в шарф, а она надела то, в чём пришла. Немного подумав, Малек вручил ей свой собственный, слишком большой для неё свитер. Он помог ей надеть ботинки, завязывая шнурки своими ловкими пальцами — пальцами, которые вчера касались её так, как не касался никто. Мир был волшебным, будто бы они оказались внутри гигантского снежного шара. Пока они собирались, снова начал падать снег. Большие хлопья застилали серый лондонский камень белым, чистым полотном. Машин почти не было, изредка можно было увидеть проезжающие мимо такси. Тротуары пустовали, вокруг не было ни души. Казалось, Малек и Одри остались одни во всём городе. Они шли, крепко держась за руки, их плечи иногда соприкасались, вызывая острое желание целоваться. И они останавливались, поддаваясь порыву, и самозабвенно целовались, кружась посреди снегопада. Они шли по пустой набережной и часто замирали под впечатлением от грандиозно текущих тёмных вод Темзы. Потом они зашли в парк, соседствующий с городской ярмаркой, оставляя на запорошенных снегом дорожках первые следы. — Я не помню, когда последний раз просто гулял, — сказал Малек, и его голос, приглушённый снегом, прозвучал как-то печально. — Всё время куда-то бегу и забываю, как красиво вокруг. — От чего ты бежишь? — спросила Одри. Он остановился и посмотрел на неё. Снежинки таяли в его тёмных волосах, как крошечные звёзды. — От тишины. Она слишком громкая. — Я тебя понимаю. Малек протянул руку и поймал снежинку на свою кожаную перчатку. Они оба смотрели, как идеальный, хрупкий кристалл медленно тает, превращаясь в крошечную лужицу. — С тобой тишина другая, — тихо сказал он. — В ней мне спокойно и бежать совсем не хочется. Они дошли до маленькой, заброшенной на Рождество кофейни. Сквозь заиндевевшее стекло был виден робкий свет. Малек постучал. Через минуту дверь открыл удивлённый мужчина, оставшийся, видимо, стеречь заведение. — Мы закрыты, сэр… — Не откажите в услуге двум замёрзшим душам. Чашку крепкого чая и капучино. И что-нибудь сладкое, — сказал Малек, и его тон не оставлял пространства для возражений. Он достал из кармана купюру, которой хватило бы на десять чашек. Через пять минут они сидели на высоких табуретах у стойки в пустой кофейне, пили обжигающие напитки и делили кусок липкого имбирного пирога. Это было так неправильно, так абсурдно и так совершенно. — Знаешь, о чём я думаю? — сказала Одри, облизывая сладкую крошку с пальца. Он следил за движением её языка, и в его глазах вспыхнул тёмный огонёк. — О том, как мы будем объяснять это декану Джонсу? — Нет, — рассмеялась она. — Я думаю о том, что на мне — твой свитер. Он пахнет тобой, и мне это нравится. Он наклонился и поцеловал её прямо в губы, сладкие от пирога. Здесь их никто мог увидеть в этот час, и этим моментом следовало наслаждаться. — Мне тоже нравится. На обратном пути снег пошёл ещё сильнее. Они уже не могли разговаривать, только шли сквозь непроглядную белую круговерть, пригнув головы. Сцепившись руками, Малек и Одри шли вперёд, зная, что ждёт их сегодня вечером. И завтра. И послезавтра. Когда они снова оказались в квартире Малека, отряхиваясь от снега в прихожей, они казались детьми, вернувшимися после отчаянной зимней авантюры. Вечером они зажгли камин — теперь уже без ритуалов, просто для тепла и света. Ели остатки бриоши с сыром, пили вино, найденное в глубинах шкафа. Говорили обо всём и ни о чём. Он рассказал о своей семье: отце-дипломате, вечно переезжавшем с места на место, матери, которая так и не смогла прижиться ни в одной стране. Тогда Одри и узнала, что Малек действительно моложе, чем она думала. Ему было всего 35, и от осознания этого факта все его регалии стали казаться ещё более значимыми. Она же рассказала о жизни в интернате, о тихих, добрых монахинях, пытавшихся залатать дыру в её душе молитвами и трудом. Рассказала о лучшей подруге и о том, почему выбрала профессию психиатра. Они старались не касаться будущего, но незаметно для самих себя постоянно строили простые человеческие планы. Они шутили, громко смеялись, целовались, сидя на мягком диване у камина, молчали, а потом снова начинали разговор, будто бы не могли насытиться этим рождественским чудом. Поздно вечером, когда вино было допито, а огонь в камине догорал, Одри свернулась калачиком у Малека на коленях. Ей на ум пришла абсурдная мысль, и она невольно рассмеялась ей. Малек пальцем поддел её подбородок, заглянул в сияющие от счастья глаза и вопросительно мотнул головой. — Я просто подумала о том, как бы расстроилась Тереза Миджен, узнав, что ты — не гей, — сдерживая хохот, ответила она. На лице мужчины отразилось всё недоумение, что оно могло вынести. — Что, прости? — Ну ты должен знать Терезу. Такая… видная девушка с очень большими глазами и широкой душой, — пояснила Одри. — Она искренне считает, что ты или ненормальный, или гей, потому что не повёлся на её глубокое декольте и подмигивания. Я всегда предполагала, что ты просто предположил у неё инсульт, глядя на её попытки впечатлить тебя. Малек прыснул, стараясь сдержать себя, но Одри решила продолжить: — Она свято верила, что ей удастся тебя охомутать. Ходила по всему общежитию и болтала о том, что станет первой, кому профессор Синнер поставит зачёт за красивые глаза. — Она не в моём вкусе, — с деланной серьёзностью ответил Малек, всё ещё давясь от смеха. — Она думала, что у блондинки с голубыми глазами и четвёртым размером груди точно выйдет покорить тебя. — Предпочитаю саркастичных шатенок с зелёными глазами, — Малек провёл кончиками пальцев по её щеке. — Точнее, одну саркастичную шатенку, которая сидит сейчас на моих коленях. — Жаль, что я не могу сказать Терезе правду. — Вот и прекрасно, не рушь самооценку несчастной девушки, — пожурил он. — Пусть хоть весь университет думает, что я — гей, плевать. Нам это даже на руку. Одри замолчала, прижимаясь к широкой груди Малека. Его сердце билось ровно, обещая всё то, о чём они не смели мечтать. Они легли спать вместе, на этот раз просто держась за руки в темноте и слушая, как за окном стихает метель. Реальность ждала за порогом, протягивая у ним свои холодные и безжалостные щупальца. Но здесь и сейчас у них был этот день — первый день их истории. День, украденный у правил и запретов. День, который они сожгли в огне вместе с йольским поленом и превратили в тепло, что ещё долго будет согревать их изнутри, когда наступит настоящая зима.

3.

Все каникулы Одри провела здесь, предварительно заглянув в общежитие за кое-какими вещами. На обратном пути она заглянула на ярмарку и купила длинную гирлянду с жёлтыми лампочками. Под удивлёнными взглядами Малека она по-хозяйски развесила её по стенам в гостиной. — Что? — бросила она через плечо, ощущая на себе тяжесть его молчания. — Рождество хоть и прошло, но это не значит, что нужно забыть об украшениях дома. Вечерами можно включать её вместо лампы. Он покачал головой, добродушно посмеиваясь её попыткам украсить его берлогу. На следующее утро он поддался её порыву и достал из нижнего ящика своего стола стопку бумаги. — Так вот куда деваются наши рефераты, — поддела его Одри, нарезая листки на одинаковые полоски. — До появления тебя в моей жизни я даже не мог представить, чтобы использовать чей-то интеллектуальный труд в качестве украшения дома, — хмыкнул Малек. — Но мне это даже нравится. Вдвоём они украсили каждую комнату длинными гирляндами из бумаги, а на окна повесили самодельные звёзды и снежинки. Выдумав какой-то совершенно дурацкий предлог, чтобы выйти из дома в одиночестве, Малек ушёл и через четверть часа вернулся с настоящей ёлкой. Она пахла морозом и хвоей, и румяный от удовольствия Малек с гордостью поставил её посреди гостиной. — Ты… — начала было Одри, но Малек перебил её, доставая из кармана пальто кое-что ещё. Это был пучок омелы, перевязанной красной лентой. — Слышала когда-нибудь про традицию, связанную с омелой? Её нужно подвесить куда-то повыше и целоваться прямо под ней, чтоб привлечь удачу. Одри смотрела на Малека по-новому. С каждым днём этих волшебных каникул она всё больше узнавала его и всё больше влюблялась. Они без конца целовались, часами сидели у камина в полной тишине, выходили на улицу, когда город засыпал, пили чай с бергамотом, пекли оладьи и кормили ими друг друга. И, конечно, позволяли себе проводить время в постели, то занимаясь любовью, то бесконечно беседуя о всякой ерунде. Чем дольше Одри находилась в этой реальности, тем больше ей казалось, что всё это — самый сладкий сон. Но приближающийся конец каникул напоминал, что пора просыпаться.