Снег и бергамот

Глава 8. Сообщники, оружие и щит.

1.

Рут возвращалась в воскресенье, поэтому Одри никак не могла оторваться от Малека субботним вечером. Отпустить друг друга они не смогли, и она осталась ещё на одну ночь с условием, что они не станут залёживаться и она покинет ставшие такими родными стены их маленькой крепости ещё до рассвета. Всю ночь влюблённые не расплетали объятий. В полудрёме Одри постоянно прислушивалась к дыханию Малека, очевидно, тоже не спавшего. Однако они старались делать вид, что спят, чтобы не портить этот момент тревогой за будущее. На рассвете Одри ушла. По щекам катились предательские слёзы. Тело и душа отказывались покидать Малека, да и сам он не особо хотел отпускать ту, что украсила его затворничество жёлтыми огоньками гирлянд, а жизнь — смыслом. Но разум пересилил, и она всё же ушла. Вернувшись к себе, Одри быстро замела следы своего отсутствия: протёрла пыль, заменила постельное бельё и полотенце, переставила некоторые вещи на другие места. Она приняла решение молчать, не втягивая Рут в их с Малеком сложную ситуацию. Так будет лучше для всех. Воссоединение подруг прошло громко и эмоционально. Рут с восторгом рассказывала Одри о своей поездке в Бристоль, о своей экстравагантной тётке, которая всю неделю пыталась сводить племянницу с сыновьями своих многочисленных подруг и знакомых. Одри же говорила полуправду, умалчивая о том, что ярмарку она посещала с Малеком, а не одна. Она лгала о том, что напросилась в Рождество в закрытую кофейню, что каждый день гуляла, наслаждаясь необычайно снежной зимой. Во всех рассказах Одри фигурировала в гордом одиночестве, и Рут даже пожалела её, добавив очередное: «И всё же стоило поехать со мной». Одри казалось, что всем уже всё известно. Конечно, это была неправда, но она постоянно была начеку, прислушиваясь к намёкам и ловя недвусмысленные взгляды окружающих. В первый же день, войдя в клинику, Одри столкнулась в дверях с главной медсестрой, которая частенько присутствовала на консилиумах в качестве наблюдателя. Миссис Барлоу приветливо улыбнулась, однако Одри заметила, как та придирчиво осматривает её с ног до головы, будто пытаясь обнаружить следы совершённого преступления. По спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с январской погодой. Их с Малеком взаимодействие стало шедевром безупречной мимикрии и ледяного равнодушия. На консилиумах и семинарах он обращался к ней исключительно как к «мисс Вуд», задавая вопросы ровным, безразличным тоном, словно обращаясь к самому нерадивому из интернов. Она отвечала с опущенным взглядом, вживаясь в роль старательной, но ничем не примечательной практикантки. Между ними лежала пропасть, являвшаяся ширмой для публики, но каждый взгляд, брошенный украдкой, каждый случайный жест был заряжен обоюдным пониманием и чувствами, что согревали их сердца. Глаза не лгали. Они выражали то, что телу было запрещено. Всё это напоминало танец на лезвии ножа под пристальными взглядами зрителей, жаждавших их падения. Инцидент случился, казалось бы, на ровном месте. После очередного семинара Одри зашла в крошечную комнату для сотрудников за стаканом воды. В любой другой день она бы обошлась без этого, но сегодняшнее занятие отняло слишком много сил. Там уже сидел доктор Эдриан Фосетт, коллега Малека, немолодой, ироничный психиатр с репутацией сплетника и бабника. Одри запомнила его по курсу клинической фармакологии, где он больше рассказывал о рабочих моментах в клинике, чем о содержимом их учебного плана. Увидев её, он ухмыльнулся во всю ширину своего румяного лица. — Ах, а вот и наше юное дарование! Как продвигается практика под крылышком нашего блестящего профессора Синнера? Не слишком ли… напряжённо? Последнее слово он произнёс с каким-то особенно неприличным подтекстом. Одри почувствовала, как кровь стремительно отлила от лица. — Всё в порядке, профессор Фосетт. Очень познавательно. — О, не сомневаюсь! — он присвистнул, беззастенчиво разглядывая её фигуру. — Малек всегда был ценителем… сложных случаев. И, надо сказать, у него отменный вкус. Хотя, конечно, рискованно. Очень рискованно. Слухи, знаете ли, ползут быстрее, чем диагнозы ставятся. Одри сжала стакан так, что пластик заметно прогнулся. — Я не понимаю, о чём Вы. — Не понимаете? — Фосетт притворно удивился. — Ну, конечно. Вы же просто прилежная студентка. А наш Малек — просто самоотверженный наставник. Который, как я заметил, стал как-то особенно… кхм-кхм… внимателен к Вашим высказываниям на последнем семинаре, который мне посчастливилось случайно посетить. Смотрел, будто пытался прочесть между строк. Или, может, я просто вижу то, чего не существует? — Уверяю, так и есть, — процедила сквозь зубы Одри. Это было уже слишком. Она вылила недопитый стакан воды в раковину и, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Она шла по коридору, и её трясло от ярости и страха. «Слухи ползут». Значит, уже видят. Уже шепчутся. И Фосетт с его ядовитым языком и прозрачными намёками — только первая ласточка.

2.

Одри ждала первого разбора в наступившем году, чтобы наконец оказаться наедине с Малеком. После гадкого разговора с Фосеттом, состоявшегося в четверг, она не могла найти себе места. Боясь потревожить своего профессора, она не стала упоминать в переписке об этом инциденте. И когда суббота наконец наступила, Одри опрометью бросилась навстречу возлюбленному, уже ждавшему её в своём кабинете. Как только дверь закрылась, отсоединив их от внешнего мира, фальшивая холодность между ними растаяла, как иней на стекле. Он сидел за столом, и его усталость сразу же бросилась Одри в глаза. — Фосетт, — без предисловий пояснил он причину своей измотанности, сжимая переносицу. — Он тебе тоже намекал? — Да, — коротко ответила Одри, опускаясь в кресло. — Довольно прозрачно. Говорит, слухи ползут. — Ползут, — мрачно подтвердил Малек. — Я слышал обрывки, и, кажется, это сам Фосетт и распустил. Заявился на семинар во вторник, чёрт бы его побрал! Заметил его только тогда, когда уже оставалось полчаса до завершения. Этот пронырливый лис давно вился рядом, стараясь в чём-нибудь уличить меня. От декана Джонса пока ничего, но его молчание — что тикающая бомба. Он любит «собирать материал», а Фосетт ему обычно в этом охотно помогает. Одри закрыла глаза. Карьера Малека, его репутация, его жизнь в науке — всё это могло рассыпаться в прах из-за неё. — Может… может, мне стоит уйти? — выдохнула она. — Прекратить практику, взять академический отпуск. Сказать, что я передумала. Это снимет с тебя ответственность. Он резко поднял голову. — Ты сошла с ума? Нет, ты никуда не уйдёшь. Во-первых, это именно то, чего они ждут — что ты сбежишь, подтвердив все сплетни. Во-вторых, тебе осталось учиться всего год, и этот академический отпуск может испортить тебе всё. Ты талантлива, Одри. По-настоящему талантлива. И я не позволю этому идиоту Фосетту разрушить твоё будущее. — Но что нам тогда делать? — в её голосе звенело отчаяние. — Мы не можем притворяться вечно! — Мы можем, — он встал и начал шагать по кабинету, как опасный зверь, запертый в клетке. — Мы должны. До конца твоей практики осталось меньше месяца. Потом… потом ты формально больше не моя студентка. — А потом что? — спросила Одри, глядя на его напряжённую спину. — Мы всё ещё в стенах университета, и каждый твой неверный шаг может привести к твоему увольнению. — Потом… — он обернулся. Ей показалось, что он стал выглядеть немного старше — переживания истощили его и без того худое лицо. — Потом я стану твоим научным руководителем. Ты напишешь диплом под моим покровительством. Одри, не сдержавшись, ахнула от ужаса. — Что? Но это… это ещё опаснее! Это даст им новые поводы для сплетен! — Это даст нам легальную причину проводить много времени вместе. Диплом — серьёзный проект. Никто не удивится встречам, обсуждениям, задержкам после занятий. А под этим прикрытием… — он не договорил, но она поняла. Под этим прикрытием у них будет пространство для их настоящего. — Ты уверен? — прошептала она. — Это огромный риск. — Жить — тоже риск, — грубо ответил он. — Сидеть сложа руки и смотреть, как они разрывают нас и наши карьеры на куски из-за своих мелких догадок — это не риск. Это капитуляция. Я не намерен капитулировать и пресмыкаться. Фосетт думает, что своими угрозами вынудит меня покинуть университет, но он ошибается. Малек подошёл и нежно взял Одри за подбородок, заставив посмотреть на себя. — Ты хочешь этого? Не только меня и нашего будущего. Я спрашиваю о работе со мной, о дипломе. Это будет адски тяжело. Помимо титанической работы, нас будет ждать двойная жизнь. Если всё дойдёт до декана, то ещё и постоянная слежка. Ни одного неверного шага. Его глаза горели тёмным, яростным пламенем — пламенем вызова. Он предлагал союз. Заговор. Общее дело, скреплённое секретом и амбициями. Если им объявили войну, самое время начать нападать в ответ, не давая повода считаться слабаками и трусами. Одри почувствовала, как страх, что накрепко засел внутри, сменяется чем-то твёрдым, холодным и решительным. Она больше не была той девочкой, которую жизнь выбросила на обочину и вынудила сражаться. Она была той, что приняла решение выйти на поле боя самостоятельно. И Малек видел в ней именно этого бойца. — Да, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу. И я смогу. На его лице мелькнуло что-то вроде гордости и невероятного облегчения. — Тогда начинаем. После окончания практики ты официально подашь заявление на тему диплома. Я уже подготовил черновик — исследование долгосрочных последствий экзистенциального выбора в условиях тоталитарных систем верований. Используем твой опыт и возведём его в теорию. Мы обозначим, что работа основана на уникальном кейсе, с которым автор знаком лично, сохраняя анонимность источника, то бишь тебя. Предоставим целый раздел с информацией о секте твоего отца, о порядках, заведенных в вашей общине. И коснёмся темы яда, добровольно принятого прихожанами. Сравним с «Храмом народов», «Движением за восстановление десяти заповедей Божьих» и с другими тоталитарными культами с трагическим финалом. Это смело. И это заставит академический совет забыть о всяких сплетнях, если мы представим это правильно. Он говорил быстро, чётко, его ум уже выстраивал стратегию, план действий. И в этом было что-то невероятно соблазнительное. Они больше не являлись просто влюблёнными, скрывающимися от мира. Они становились сообщниками и соавторами великой, рискованной авантюры. — Я понимаю, как это звучит, — продолжил он. — Если считаешь, что эта работа вызовет ретравматизацию, или просто не захочешь погружаться в прошлое, то я пойму. Придумаем что-то ещё, время позволяет. Одри задумалась. Идея Малека ей нравилась, хотя она и впрямь не желала ворошить старое, а уж тем более — выносить его на публику. После своего освобождения она старалась делать вид, что это её не касается. Монахини, заведующие интернатом, делали всё, чтобы жадные до сенсаций репортёры не лезли к ней. Дело было резонансным, но благодаря молчанию, Одри вскоре перестала слышать в свой адрес унизительные прозвища и ассоциироваться с той самой сектой, где пастор внушил своим прихожанам принять дозу яда. Столько лет она желала отмыться от этого, но теперь… — Я согласна, — ответила наконец она. — Чтобы рана наконец зарубцевалась, её нужно признать. Ты придумал идеальный план, который поможет и нам, и мне самой. Но меня волнует вот ещё что: что насчёт нас? Если за нами установят наблюдение, то узнают, что мы — не просто преподаватель и студентка. Малек замолчал и, казалось, перестал дышать. Его взгляд смягчился. Он провёл большим пальцем по её щеке. — «Мы» есть, но не здесь. Не в этих стенах. «Мы» теперь существуем только за пределами университета. В моей квартире. В наших разговорах. В нашей работе. Это всё, что я могу тебе дать сейчас — тайну и работу. Ты согласна? Прижав голову к груди Малека, Одри подстраивала ритм своего дыхания под его сердцебиение, и, качаясь на этих убаюкивающих волнах, приняла окончательное решение. — Согласна. Они целовались потом — не страстно, как в Сочельник. Теперь между ними сосуществовали нежность и воинствующая решительность. Это был поцелуй перед долгой, тяжёлой кампанией, которую им предстояло пройти с гордо поднятыми головами. Когда она выходила из кабинета, чтобы снова надеть маску «мисс Вуд», он остановил её. — Одри, — она обернулась, снова слыша отзвук его чувств в своём имени. — Запонки. Я ношу их каждый день, чтобы помнить, ради чего весь этот цирк. И чтобы помнить о нас. Приняв их, я поклялся оберегать тебя, и слово я сдержу. Всегда. Даже если я буду холоден, как отъявленный мудак, помни, что настоящий я существую только в своей квартире. Приходи завтра днём, а сегодня останься в общежитии. Если слухи ползут среди преподавательского состава, уверен, скоро они дойдут и до студентов. Она кивнула, не в силах говорить от нахлынувших чувств. Уже у самого выхода она обернулась и позвала его: — Малек! Под внимательным взглядом серых глаз Одри осторожно вытянула из-под свитера тонкую серебряную цепочку и кулон в виде книги. — Я ношу его каждый день, чтобы помнить, что любовь — не только чувство. Иногда это оружие, иногда — щит. А иногда — единственный свет в кромешной тьме предрассудков и правил, готовый провести сквозь самый непроходимый ад. А ещё чтобы помнить, что у нас есть мы.