Снег и бергамот

Глава 9. Демоны в белых халатах.

1.

Игра началась. Одри превратила себя в идеальную, бесшумную машину, познающую все грани психиатрии. Её конспекты были эталонными, вопросы на семинарах — точными и глубокими, но лишёнными всякой личной окраски. Она стала тенью, образцовой практиканткой, о которой никто не мог бы сказать дурного слова. Она избегала курилок, столовых, любых мест, где могли собираться люди. Её жизнь сузилась до трёх точек: общежитие, где она проводила время, зарывшись в книги, кампус, где она старательно держала лицо, и клиника, где она была бестелесным призраком. Ещё Одри при свидетелях вернула Малеку ключ от его кабинета и стала завсегдатаем очередей в гардеробе. Фосетт оказался прав: слухи расползались с пугающей скоростью. На консилиумы всё чаще стала захаживать миссис Барлоу, охочая до разного рода сплетен. На каждом собрании Одри ощущала её липкий взгляд, старающийся найти доказательства их вины. Но цель, к которой они с Малеком стремились, было гораздо важнее сиюминутных порывов. Хотя, надо сказать, что Одри до дрожи в ногах хотелось поймать на себе взгляд любимых глаз, ответить лёгкой полуулыбкой и одними только губами сказать что-то важное только для них. Малек же, напротив, стал демонстративно публичным, громким и холодным. Видимо, разговоры таки дошли до декана: внезапно был отдан приказ о еженедельных планёрках, где собирались все практиканты и их руководители. То, что могло обернуться катастрофой, стало для Синнера сценой, на которой он планировал играть свою роль ещё лучше. Он мог в присутствии всех — и подозревающего декана Джонса, и Фосетта с его ядовитой усмешкой — сухо отметить: «Практикантка Вуд показывает адекватный прогресс в ведении протоколов, но ей не хватает клинической смелости в постановке предварительных диагнозов». Это звучало как критика, но для них двоих это был код: «Ты всё делаешь правильно. Держись». Каждое такое высказывание было ударом для Одри, но она принимала его, опуская глаза и кивая с видом покорной ученицы. Она понимала стратегию: он создавал публичную дистанцию как можно громче, чтобы все пересуды затихли скорее. Они были собой лишь два раза в неделю: во время субботних разборов и в воскресенье, которое обязательно проводили вместе. Одри врала Рут и остальным, что устаёт от нагрузки и поэтому уходит на весь день, чтобы провести время на свежем воздухе. Но вместо того, чтобы направляться в парк или за город, она мчалась в уже ставшую родной квартиру Малека, где он ждал её. В воскресенье они не обсуждали работу. Этот день принадлежал их чувствам и желаниям. Они без устали целовались, танцевали на кухне под Фрэнка Синатру и Джо Дассена, готовили вместе изыски, найденные в старой кулинарной книге, обсуждали литературу, занимались любовью. По воскресеньям они жили.

2.

— Одри, ты меня, конечно, извини, но это уже чересчур! Одри подняла полный усталости взгляд от учебника и посмотрела на Рут. Подруга сжимала губы в тонкую полоску и хмурила брови. Руки она скрестила на груди, будто отгораживаясь от Одри. Всё говорило о том, что Рут что-то подозревает. — Что чересчур? — сонно прошелестела Одри, стараясь не выдать волнения. — То, как Синнер тебя нагружает, и то, как он отзывается о тебе на планёрках. Это же просто отвратительно! Как ты можешь с ним работать, я не пойму? Скрывая облегчение, Одри пожала плечами. Ей в очередной раз стало стыдно перед Рут за всю ту ложь, что она неделями ей скармливала. — Он ничего такого не сказал. Просто сделал замечание. — Сделал замечание? — вспыхнула Рут. — «Мисс Вуд предпочитает делать поверхностные выводы, игнорируя справочные материалы. Она старательна, но этого мало. Чтобы стать профессионалом, требуется больше вовлечения». Ведь так он сказал, да? Или может, мне послышалось? Одри закусила губу. На самом деле Малек при всех хвалил её и намекал ей на то, что готовит почву для длительных задержек после занятий. Но со стороны это звучало и впрямь неприятно. — И это ты не достаточно вовлечена?! Ты головы от книг не поднимаешь, тебе скоро самой в клинику неврозов путёвка понадобится! — Рут, пожалуйста, послушай… — Нет, это ты послушай. Так нельзя. Боюсь представить, как он тебя чихвостит на этих ваших субботних разборах. Раньше ты проводила там всего три часа, как все нормальные практиканты, но сейчас… Ты возвращаешься в общежитие затемно! — Рут… — Если он — повёрнутый на работе психопат, то это не означает, что он может тобой помыкать! — Да послушай ты наконец! Звонкий окрик Одри привёл Рут в чувство. Она резко замолчала, забыв закрыть рот, от чего её милое личико в эту минуту выглядело комично. Но Одри было совсем не до смеха. Перед ней встала сложная дилемма: или рассказать правду о них с Малеком и подвергнуть их отношения риску, или солгать, но нарушить их с Рут доверительную связь. И то, и другое Одри совершенно не нравилось, но приходилось выбирать меньшее из зол. — Я должна была тебе сказать ещё давно, — виновато начала она. — Но не знала, как начать…. Это секрет, и профессор Синнер очень просил держать его в тайне. Но я всё же скажу. Дело в том, что он будет научным руководителем моей дипломной работы. Одри выбрала то, что меньше всего навредило бы всем — полуправду-полуложь. — Ты сейчас серьёзно? — недоумевая спросила Рут, пробудившаяся от шока. — Ты в могилу себя свести хочешь? Если он так много требует от тебя на практике, то что будет при подготовке к диплому? — Я понимаю твоё волнение, Рут, — поняв, что подруга поверила ей, Одри почувствовала, как один камень с души у неё всё же упал. И пусть на его месте засвербела совесть, она её пока проигнорировала. Потом она расскажет Рут всё. Обязательно. Она взяла Рут за руку и осторожно погладила большими пальцами её напряженную кисть. — Мы уже работаем над дипломом, поэтому я так увлечена подготовкой. Уверена, ты слышала, какие слухи о нас с профессором ходят… — решила она всё же прощупать почву. — Да, и они ужасны, — фыркнула Рут. — Люди что только не придумают, лишь бы не видеть очевидного. — Профессор тоже их слышал, и они ужасно обидны. Мы правда много трудимся. Всё началось с того, что я рассказала ему о… о нашем с тобой общем прошлом. Я не стала тебя упоминать, рассказала лишь про себя, про своё освобождение и родителей. Его мой рассказ так сильно впечатлил, что он мне предложил написать на эту тему диплом. Сначала я психанула, решила, что он не в себе. А потом поняла, что это гениально. Но из-за этих слухов декан Джонс может запретить нам сотрудничать, и это большая проблема. — Ну так напиши диплом у кого-то другого, — пожала плечами Рут. — Нет, это будет нечестно. Это ведь идея профессора Синнера, не моя. Да и не могу представить, чтобы я открылась кому-то ещё. Рут отвела взгляд. Конечно, она должна была слышать сплетни. В архиве только и делают, что обсуждают, кто во что одет и кто с кем спит. Одри знала, что Рут не разболтает, но перестраховаться всё же стоило, поэтому она добавила: — Это должно остаться в тайне. Мой диплом — это очень важная работа, и никто лучше Синнера с ним не справится. Мне жизненно необходимо, чтобы декан позволил нам это. Рут сдалась. Она привлекла Одри в объятия и сказала: — Пусть будет по-твоему. Но Одри… пожалуйста, сбавь обороты. В твоих мешках под глазами можно хранить картошку. Скажи Синнеру, что тебе нужна передышка и не приступай к диплому сразу после окончания практики. Если хочешь, то я могу договориться с тёткой и ты погостишь в Бристоле недельку. Одри заверила подругу в том, что обязательно скажет профессору о своей усталости и отдохнёт. Её трогала забота Рут. Однако сердце смыкалось железным обручем от сознания, что она лжёт своей единственной подруге.

3.

В последнюю неделю практики напряжение достигло точки кипения. Одри почти не спала, доводя дипломную заявку и финальный отчёт до безупречного результата. Она видела, как Малек становится всё более замкнутым и резким, как тени под его глазами темнеют всё сильнее. Они обменивались взглядами — короткими, жгучими, полными немой тоски и накопленного стресса — только в абсолютно пустых коридорах. Именно в таком состоянии она вошла в его кабинет на последний субботний разбор. Дело было сделано. Папки с еженедельными отчётами, со всеми протоколами, печатями и подписями лежали на столе. Завтра она переставала быть его практиканткой, а послезавтра должна была подать заявление на тему диплома, где он значился научным руководителем. Малек сидел, глядя не на неё, а на эти папки так, будто вот-вот бросит их в огонь. — Всё в порядке, — сказал он монотонно. — Отчёт принят. Практика зачтена. Поздравляю. Его голос был плоским и мёртвым. Не было ни намёка на ту гордость, что светилась в нём, когда он предлагал этот союз. Не было ничего, кроме бесконечной усталости и холода. — Малек, — тихо сказала Одри, впервые за долгие недели назвав его по имени в этих стенах. — Что случилось? Он поднял на неё колючие и злые глаза. — Что случилось? — он усмехнулся, и в этом звуке смешалось всё, что терзало Малека Синнера всё это время. — Я разрушаю твою жизнь, вот что случилось. Я заманил тебя в ловушку. Сначала интеллектуальную, потом… эмоциональную. А теперь предлагаю тебе жить в подполье, скрываться, лгать. Ради чего? Ради сомнительного удовольствия быть с человеком, который не может предложить тебе ничего нормального и чья карьера висит на волоске? Одри отшатнулась, словно бы Малек её ударил. Это была атака, направленная внутрь них самих, в их маленькую вселенную. — Ты не заманивал. Я пришла сама. И мы договорились… — Мы договорились! — он вскочил, с силой ударив кулаком по столу. Папки подпрыгнули. — Ты не понимаешь, что тебя ждёт! Сплетни — это только цветочки. Если вся эта история пойдёт дальше и всплывёт в СМИ, тебя не возьмут ни в одну приличную клинику. Твоё имя навсегда будет связано со скандалом «студентка-профессор». Ты станешь жертвой, Одри. Вечной жертвой. И я буду твоим палачом. — Так что, ты отказываешься? — спросила Одри холодно, испугавшись своего же собственного тона. — От всего? От диплома? От… нас? — Я пытаюсь быть ответственным! — крикнул он, и в его крике слышалась настоящая боль. — Я должен был остановить это ещё в Сочельник! Но я был слаб. Я захотел… захотел этого. Захотел тебя. Нас… И теперь я готов ради этой хотелки сломать тебе будущее. Какой из меня, чёрт побери, психиатр? Я — патологический эгоист! Одри слушала, и внутри неё что-то ломалось и перестраивалось. Страх перед будущим отступал, сменяясь спокойствием. Она подошла к Малеку вплотную, не давая ему возможности отступить. — Ты закончил? — спросила она почти злобно. Он смотрел на неё, тяжело дыша, как раненый тореадором бык. — Если ты думаешь, что делаешь мне одолжение, отказываясь, — продолжала она, не отрывая взгляда, — то ты ошибаешься. Ты отнимаешь у меня выбор. Опять. Как мои родители, решившие дать мне жизнь в условиях бесконечных лишений. Как психолог, который после освобождения кормил меня ложью о том, что время залечит все раны и что я должна простить родителей. Как все эти отвратительные взрослые из интерната, тыкающие в меня своими гадкими пальцами и решающими, как я должна себя вести, во что должна быть одета, что могу делать, о чём обязана думать. Ты сейчас ведёшь себя точно так же: «Я знаю, что для тебя лучше, маленькая, травмированная девочка Одри». Малек побледнел от сказанных слов и от издевательского тона девушки, которым она передразнила его. — Это не так… Я не имел этого в виду… — Это так! — перебила его Одри, и в её голосе впервые зазвучала разрушительная сила. Она сама с удивлением отметила в себе это новое чувство, но не стала акцентировать внимание на нём слишком долго и продолжила выговариваться. — Я не ребёнок, Малек. Я прошла через ад, о котором ты даже понятия не имеешь. И я способна решать, на какие риски мне стоит идти. Да, это опасно. Да, меня могут сожрать сплетнями. Но знаешь что? Я уже пережила кое-похуже сплетен. Я пережила смерть. И я выжила. Не для того, чтобы теперь какой-то перепуганный собственными демонами профессор решал, что для меня «безопасно»! Она выдохнула, дрожа от ярости и освобождения. — Ты спрашиваешь, ради чего? Ради меня. Ради того, чтобы доказать себе и этому дерьмовому миру, что я имею право на сложную, взрослую, настоящую жизнь. С ошибками. С рисками. С любовью, пусть даже неудобной и запретной. У меня и обычной-то никогда не было, поэтому мне подходит. Меня не устраивает сидение в безопасной конуре, где я буду до конца дней бояться собственной тени и смотреть на других людей через призму недоверия! В кабинете резко воцарилась тишина. С последним выдохом Одри выпустила всё скопившееся напряжение и теперь чувствовала себя вымотанной. Малек смотрел на неё, и в его глазах постепенно гасла паника, сменяясь изумлением, а потом — чем-то совершенно новым. Чем-то, что очень нравилось Одри. — Ты… — он покачал головой, не в силах подобрать слова. — Ты невероятна. — Да, — согласилась Одри, не опуская взгляд. — И я выбираю тебя. И диплом. И всё остальное. Это — мой выбор, не твой. Свой ты уже сделал, когда пригласил меня в Сочельник на чашку чая. Понял? — Прости, — прошептал Малек, оседая на кресло. — Я… запаниковал. Фосетт с какого-то рожна решил, что мы над ним издеваемся, и вчера намекнул Джонсу на «слишком тесное наставничество». Декан вызвал меня на «неформальную беседу» послезавтра. И я увидел конец. И решил, что должен сам его устроить, чтобы спасти тебя. — Чтобы спасти меня от себя, — поправила его Одри, смягчая тон. Она подошла и опустилась на колени перед его креслом, взяв его холодные руки в свои. — Не делай так больше. Не решай за меня. Мы с этим справимся, иначе никак. Он сжал её пальцы, прижал её ладонь к своим губам — единственная вольность, на которую они были способны в эту минуту. — Ты права. Мой демон… он всегда шепчет, что я всё испорчу. Что я приношу разрушение. Сначала семье, теперь тебе. — Ничего ты не разрушаешь, — сказала Одри твёрдо. — Ты принёс мне наше настоящее. Да, не идеальное, но зато оно — наше. Не отнимай это у меня под видом заботы. Может, мне и хотелось этой нашей «сложности»? — Хорошо. Никаких решений в одиночку. Только вместе. Даже если вместе — значит, против всех, — в тон его голоса наконец вернулась прежняя уверенность. — Да, — кивнула Одри. — Против всех. Они сидели молча, пока сумерки не начали заливать кабинет синим светом. Кризис миновал. Демоны были названы по имени и отброшены обратно в Ад, пусть и ненадолго. — В понедельник на встрече у декана, — наконец сказал Малек, его голос снова приобрёл твёрдость искусного стратега, — я буду отрицать всё, кроме профессионального восхищения твоим умом. Я скажу, что сам захотел стать твоим научным руководителем, потому что твой проект по экзистенциальным последствиям тоталитарного мышления — это потенциально прорывная работа. И что было бы преступлением перед наукой доверить её кому-то менее проницательному. Одри слабо улыбнулась. — Звучит убедительно. — Это и есть правда, — он посмотрел на неё с гордостью. — Потому что это так. Мы сделаем твой диплом эталонным. Таким, что всем будет наплевать, спим мы или нет. Он помог ей подняться. Они стояли, держась за руки, в тёмном кабинете — уже не профессор и студентка. Да и просто влюблёнными их назвать можно было с натяжкой. Теперь они — два сообщника. Два человека, выбравшие сложный, опасный и единственно верный для них путь. Путь, идущий сквозь толщу правил, страхов и чужих ожиданий, и ведущий их в неизвестность. Практика заканчивалась. Но их общая работа — тайная и явная — только начиналась.