Сырость наших дворов

      Ночь, давно за двенадцать. Два уставших тела едва ли не вваливаются в узенький коридор, одно из которых задевает плечом картину, висевшую на стене, но не стремится включать свет. В квартире темно. Теплее, чем на улице. Почти по родному.       Люстра на кухне горит лишь одной тусклой лампочкой, обрамляя силуэт худощавого мужчины тёплым светом, оставляя его только тенью в окне. Вскоре появляется и вторая.       – Оставь мне пару тяжек, Федь. – влажные волосы волнами спадают на плечи и спину юноши, вошедшего на кухню и почти не смотрящего на товарища по несчастью, направился к плите. Тяжело быть актёром, но ещё тяжелее быть студентом актёрского направления. Они безусловно справляются – Коля с Федей, но порой даже тональный крем в гримёрке не перекрывает бездонных синяков под глазами и уж точно не может придать блеска глазам. Они вымотаны, ехали из театра после пятичасового прогона этюда ещё лишних полтора. Шли пешком от метро. Погода приужаснейшая выдалась: мокрый асфальт блестел софитами уличных фонарей, охваченных тонкими и корявыми ветвями деревьев. Словно кто-то специально ломал их, сворачивал и осквернял, лишая красоты зелёной, оставляя только безжизненный плач, уносимый потоками влажного холодного ветра.       Дома тепло. Вой дворовых собак едва проникает через приоткрытую форточку, да и те в дворе соседнем. Сигарета тлеет. Спать хочется.       – На тебя разогреть? – Гоголь копается у плиты, переставляет грязную посуду с одного места на другое, ставит зажаренную вчера на сковороде картошку разогреваться на газовом огне. Рядом чайник.       – Да, пожалуй. – голос хриплый, почти старый, хотя им всего двадцать два.       Тёмные глаза очерчивают фасады зданий, окна которых уже давно отправились ко сну и кажется, что дома тоже спят, исключая единичные проблески окон, в которых так же, как и у них, горит свет. Где-то яркий, а где-то тусклый. Где-то он едва пробивается через закрытые шторы. Достоевский курит, Гоголь гремит посудой, а после садится за стол. Руки сами тянутся взъерошить белые волосы, надавить на свои глаза с тяжёлым выдохом, откидываясь на табуретке и прижимаясь лопатками к холодной жёлтой стене. Молчание.       – Дай докурю. – Фёдор даже не смотрит, протягивает сигарету, её перенимают тонкие пальцы. Коля затягивается раз, второй. Губы ломаются от горечи табачного дыма и першения в горле. Не привык он курить, но сейчас почему-то хочется. Достоевский отходит к плите, убавляет огонь и переставляет сковороду на деревянную подставку на столе, кладя туда же две вилки. – Во сколько нам вставать?       – В шесть. – отвечает на вопрос Достоевский, беря в руки вилку, но не имея аппетита вовсе. Надо просто что-нибудь съесть, чтобы поддерживать и без того измученный организм.       – Паршиво. – Коля усмехается. Смотрит на Фёдора с каким-то больным упоением, тихим, сокровенным, от которого губы сами растягиваются в улыбке. Увидел он что-то смешное? Отнюдь. Просто приятно это волнующее ощущение родного в уродливом, и он сейчас вовсе не про Достоевского.       Гоголь, тем не менее, тоже особым аппетитом не обзавёлся, копался в картошке, через раз отправляя вилку в рот, в то время как Фёдор просто завис, глядя на сковороду. О чём-то думал. Чём-то далёком, отстранённом. Дыхание его, кажется, едва ли не остановилось, пока он тонул в этих мыслях, забывая элементарно моргать. Из мыслей резко выдернуло что-то горячее, прикоснувшееся к губам. Фёдор поднимает глаза на Гоголя, что прижимает вилку с картошкой к его губам, улыбается устало, но мягко. Достоевский выдыхает, съедает, пережёвывая медленно, понимая, что больше в него не влезет, организм не принимает.       – Я больше не буду. – Достоевский поднимается из-за стол, достаёт из шкафа старую кружку с маленькой трещинкой на бортике, заваривает чай без сахара. Гоголь ещё немного копается в сковородке, а после и сам поднимается с места, накрывая ту крышкой и оставляя её на плите.       Холодно. Тонкие пальцы обхватывают стенки кружки в надежде согреться. Не помогает. И только накрывшие чужие ладони добавляют тепла, спокойствия на фоне тихой тревоги и усталости.       – Пошли спать, Федь. – голос Яновского нежный, тихий, подобный трели ночной птицы, что поёт песню луне. Своей Луне. Тощей, белоснежной, спящей.       – Да, пора. – Фёдор делает всего глоток, а после оставляет кружку на кухне. Свет гаснет. Диван узок, но им хватает. Достоевский кутается в тёмный кардиган, укрывается одеялом, прижимаясь спиной к спинке дивана. Пальцы почти болят от холода. Рядом умостился Коля, подвинулся ближе, закидывая косу на подушку. Печка. Пройдёт ещё немного времени, они уснут, Достоевский подвинется ближе, прижмётся всем телом. Перестанет дрожать.