Заново

Это лето должно было стать просто отличным. «Последнее лето детства», — посмеивалась мама. «Первое лето свободы», — думалось Оле. Школа закончилась, даже экзамены, на которые было потрачено столько нервов, и те сданы. И судя по первым результатам, сданы неплохо. Теперь — Москва, поступление, погостить у бабушки, пока ждешь списков поступивших. Увидеться с папой и, конечно, с Олежей. Они и билеты-то брали так, чтобы встретиться после его выпускного и отметить семьёй. Билеты менять не пришлось. А вот всё остальное… Всё остальное пошло наперекосяк с того момента, как Оля зашла на кухню и увидела смертельно бледную маму с дрожащими губами. Перед ней листочек, исписанный рваным почерком. Только что положенная трубка, от которой мама никак не могла оторвать взгляд. Вмиг оказался не важен только что так тщательно собираемый багаж. И новенький Сапсан, который должен был стать событием, а стал пыткой. Мама всю дорогу неумело прятала слёзы и, кажется, даже молилась. Звонила папе, переговаривалась с ним дрожащим полушепотом. Оля пряталась: в наушники, в капюшон, носом к окну. Ещё эти места! Через столик от каких-то чужих людей, которым делать было больше нечего, только смотреть, как в новости, на сидящих напротив женщину и девушку, у которых явно что-то стряслось. Оле хотелось снять наушники и заорать каждый раз, когда она ловила на себе взгляд: «Чего пялитесь?!» Но тогда пялились бы еще больше. Было страшно так, что среди июньского вечера и духоты салона мерзли руки. А где-то в животе росла тяжесть, будто комок холодного, неподатливого пластилина. Олежа выпал из окна пятого этажа. Это… это как вообще? Потом было такси сквозь жуткие пробки, больничный коридор, ожидание, отсутствие новостей. Операция всё длилась и длилась. В какой-то момент появился папа, обнял рассеянно, потрепал по голове, как маленькую. Ещё через час подхватил чемоданы и отвёз Олю на снятую мамой квартиру, строго велел ложиться спать. А сам уехал обратно. Так начались самые тревожные каникулы в Олиной жизни.

***

Ситуация стабилизировалась спустя несколько дней. Это не значило, что жизнь вернулась в обычную колею. Просто каким-то чудом (так говорила мама) оказалось, что многочисленные переломы, ушибы и сотрясение не представляют угрозу для Олежиной жизни. Всё будет хорошо. Ни проблеска этого «хорошо» Оле разглядеть не удавалось. Родители с неотступностью наседок дежурили в больнице. Оля приезжала тоже, садилась на стул рядом с Олежиной кроватью и молчала. А что рассказывать? «Вот, я сшила куклы в виде нас, у твоей даже выпускная ленточка, видишь? А моя осталась валяться дома в коробке, потому что мы так собирались, в шоке и слезах, что чудом хоть что-то не забыли…» Так? Или: «Я думала, мы с мамой пойдем вместе подавать документы и праздновать каждую подачу в маленьких кафешках, обойдем весь центр, парки и музеи, будем фантазировать, в каком общежитии и каком районе я буду жить, какие из станций метро изучу как свои пять пальцев… А теперь мы застряли здесь, на маме лица нет, а я чувствую себя бесполезным пустым местом». В очередное утро она не выдержала: собрала для вида документы в папку, наплела маме, что уже можно подаваться и она не хочет упускать дни, и сбежала сразу после завтрака. Потом скажет, что перепутала. Мама не обратит внимания. Никакой подачи в этот день, конечно, не планировалось, она ещё даже не все результаты ЕГЭ получила. А пошла просто бродить по городу. Москва была странной. Слишком большие расстояния, слишком широкие проспекты, безлюдные и выбеленные подземные переходы — идеал лиминальных пространств. И тут же — неожиданно переплетенные переулки, резкие повороты, изгибающиеся трамвайные пути, улицы, ведущие не по прямой, а куда-то вверх и вбок (сверху-вниз-наискосок, ага). Москва была пестрой, несуразной… В ней было легко затеряться. Посреди Москвы мог встретиться практически лес, посреди Москвы торчал из воды исполинский корабль с исполинским Петром, в сравнении с Медным всадником казавшийся плодом воспалённого воображения. Посреди Москвы у Оли гудели ноги, и она присела на скамейку в каком-то сквере, чтобы перевести дух и собрать в кучу мысли. Напротив играли уличные музыканты — два парня и девушка, все немногим старше неё. I wanna grab both your shoulders and shake, baby Snap out of it… Солистка с короткой стрижкой и татуировками, уверенная и томная, явно заметила Олю. Встряхнула головой, подмигнула. Оля опустила взгляд. Ребята доиграли Arctic Monkeys и стали о чём-то переговариваться. «Серьёзно?» — донесся возмущенный возглас одного из парней, потом смех, потом звуки настройки гитары. Томная солистка прочистила горло. — А эта — для всех миленьких на вид бунтарок. Сегодня утром в новостях Плясали танцы на костях, Ругались матом при гостях… Да уж, неожиданная смена репертуара. Оля удивленно вскинула голову. Солистка явно наслаждалась песней — покачивала головой, улыбалась, притопывала. Снова поймала её взгляд. Падают звёзды, ах, поймать бы хоть одну. Бомбы, ракеты летят, не знаю, куда-откуда… Большинство людей проходили мимо, даже не поворачиваясь в сторону выступающих. Поодаль остановилась только одна компания. Никто из них явно не слышал ни обращения, ни предыдущей песни. У Оли закралось подозрение, что играют для неё. Я хочу велосипед и чистой футболкой Падать-падать-падать, Падать в грязь, падать в грязь! В песне было что-то на грани наивности, сатиры и тревоги. Что-то одновременно понимающее и насмешливое, что-то через край. Особенно это «падать». «А я хочу…» — Оля вскочила, размазывая по щеке непонятно откуда взявшиеся слёзы. — «Чёрт, да просто чтобы родители меня видели. Вот было бы не с кого сдувать пылинки…» Она развернулась и побежала прочь. Слёзы останавливаться не хотели. — Эй, рыжая, ты чего? — донесся сзади растерянный голос кого-то из музыкантов. Мысль жгла стыдом. «Ты что, как ты можешь, это же твой брат!» — вопил в голове дружный обвиняющий хор. Оля знала. Оля прекрасно понимала, как выглядит со стороны её сегодняшний протест, её холодность, обиды и недовольства — как выходки глупого, эгоистичного ребёнка, который не может задвинуть своё «я» подальше даже в сложный момент. Ну и пусть. У неё всё равно никогда не получалось быть хорошей. Это только Олежа умеет. Это он гордость семьи. И она пошла бродить дальше, стирая ноги и подошвы старых кед, с трудом стирая мысли.

***

И всё-таки Москва была красивой в своей бескрайности. Ближе к вечеру Оля забрела на Воробьёвы горы, и жизнь показалась вполне сносной. Может дело было в мороженом, может в усталости, может в солнечном свете сквозь листву и открывающейся панораме перед глазами. Скоро придётся возвращаться, но сейчас… В кармане зажужжал телефон. Оля вздохнула. Вот, видимо, уже и мама вспомнила про неё и интересуется, что можно так долго подавать. Но нет, на экране высветилось совсем неожиданное: «Звёздочкин Антон». Это был номер, записанный на всякий случай, и Оля до этого момента была уверена, что таким он и останется. Антона она видела только раз, когда приезжала в Москву на зимние каникулы и гуляла с Олежей по городу. Брат и настоял на этом «экстренном контакте». Тогда это казалось загадочно и немного смешно. Спохватившись, что телефон до сих пор звонит, Оля подняла трубку: — Алло? — Алло, Ольга? Здравствуйте, это Антон, Олежин… друг, мы виделись с вами однажды, если помните. Ольга, надо же. Голос был официальный, но встревоженный. Оля много таких голосов в последнее время слышала. — Вы простите, что беспокою, я только сегодня вернулся в город и услышал о случившемся. Вы не могли бы, пожалуйста, сказать, в какой Олежа больнице? Официальный голос как-то сник на этом вопросе и приобрел, наконец, человеческие интонации. — В пятьдесят первой. Только я не думаю, что вас к нему пустят. Там… только родных и по документам. — Ничего, я… Спасибо большое. Не знал, кому ещё звонить. — Да не за что, — отозвалась Оля. — Если мне там ничего не скажут… Как он? Меньше всего ей хотелось сейчас передавать отдающие больничным запахом слова едва знакомому человеку. Но если это Олежин друг… Близкий, видимо, раз переживает. Может вообще единственный. Ещё и «экстренный контакт». Ладно. — Говорят, что состояние стабильное. Но там… переломов много и серьёзное сотрясение. Он спит почти всё время. На том конце послышался судорожный вздох. — Понятно. Спасибо, — Антон замолк на секунду, а потом добавил. — Извините ещё раз. Вам явно сейчас не до чужих людей. И почему-то это понимание не лезло уже ни в какие рамки переносимого. — Всё в порядке, — выпалила Оля. — До свидания. И положила трубку, не дожидаясь ответа.