Заново

У его семьи всегда всё было под контролем. В этом не приходилось сомневаться. Антона с детства учили, на чём строится это незаметное, но мощное влияние: нужно понимать, с кем имеешь дело и чего он хочет; быть любезным, но не сдавать позиций; всегда держаться на расстоянии. Заграничная поездка с дядей была одновременно поощрением за успешно оконченную магистратуру и выпускным экзаменом в жизнь, проверкой, насколько он усвоил правила. У Антона были все основания полагать, что экзамен он сдал успешно. Отдых тоже удался — даже в деловой поездке Италия была солнечна и прекрасна. И даже по возвращении в Москву ощущение, что всё идёт лучшим образом, его не покидало. Он ехал знакомым маршрутом, и дальнейшее виделось ясно: Антон извинится, пообещает слушать внимательнее и быть осторожнее, и Олег, как всегда, легко его простит. А там обойдется, всегда обходилось до сих пор. А потом Антон оказался с ключом в руках перед дверью, перетянутой красно-белыми лентами. И контроль над ситуацией вмиг утёк сквозь пальцы. Единственной опорой осталось вымученное «выжил, хотя бы выжил». И ещё, под вечер, когда оказалось, что никто в институте не располагает чуть более подробной информацией, — девичий, почти детский растерянный голос в трубке. Только тогда Антон понял, что в случае с Олегом... с Олежей та безопасная вежливая дистанция, которую стоило держать с людьми, стёрлась уже давно и бесповоротно.

***

В этом полутёмном лимбе ему было самое место. За окном шумел зеленью в утреннем солнце парк, за другим стеклом, вторя лету, толпились пышные охапки сезонных и экзотических цветов. Антон стоял посреди цветочного, словно забыл, как и зачем он вообще здесь оказался. Девушка-флористка отразилась рядом в стекле холодильника. Дежурно улыбнулась: — Вам подсказать? Для кого подбираете букет? «Для друга» застряло в горле, а спустя вздох вырвалось более честное: — Для дорогого мне человека, который попал в больницу. А я перед ним очень виноват. Тон вышел... далеко не нейтральный. Девушка смутилась, посерьёзнела, кивнула сочувственно. Пробежалась пальцами в воздухе, раздумывая. — Смотрите, может пионы? Долго стоят, пахнут не слишком ярко. И в них столько жизни. Из цветочного Антон вышел с букетом кремовых и коралловых пионов, почти поровну. Откуда-то он помнил, что в греческой культуре они значили исцеление, а в японской — мужество. Как и предупреждала по телефону Олежина сестра, дальше регистратуры Антона не пустили. Даже для того, чтобы передать цветы, пришлось призвать всё своё обаяние, которое, впрочем, безотказно действовало на большинство тётушек и бабушек, встречавшихся ему по жизни. Больше в больнице делать было нечего, и Антон в некоторой растерянности вышел обратно в теплое июньское утро. В больничном дворе, претендующем на то, чтобы называться сквером, сидела на скамейке рыжеволосая девушка. Опустив взгляд, она сосредоточенно пинала камешки, до которых дотягивались носки её кед. Песок летел во все стороны. Даже если бы Антон видел Ольгу Душнову впервые в жизни, он бы угадал, что это она, — сходство между братом и сестрой было разительное. Ольга подняла голову, только когда в поле её зрения оказались носки туфель. На них пришёлся последний песчаный всплеск, а Антону досталось извинение раньше взгляда. — Ой, здравствуйте. — Здравствуйте, Ольга. Девушка скривилась. — Можно Оля, пожалуйста? А то я как старуха какая-то. — Тогда придётся перейти на «ты», — улыбнулся Антон и уселся рядом. — Ладно. Вид у Оли был потерянный. — Не пустили, да? — кивнула она в сторону входа. — Они даже маму сначала с трудом пускали, потому что у неё фамилия другая. — А тебя, неужели...? — Нет, меня пускают, конечно. Я... — Оля замялась, нахмурилась и продолжила с вызовом, — не хочу. И не надо морали читать. — Я и не собирался. Видно было, как её что-то гложет. Антон не стал бы расспрашивать, но оказалось, что тишина для Оли ещё более мучительна: — Я не знаю, о чём с ним разговаривать. Напугал всех, чуть не убился, — она рвано вздохнула на этом слове, — и к нему столько понимания, это же Олежа! Он не может сделать что-то не так. Никто даже не задаёт вопросов, как вообще можно случайно выпасть из окна! Глаза у Оли влажно заблестели, губы сжались в одну линию. У Антона внутри что-то дрогнуло при взгляде на этот профиль — даже её мимика была до боли похожа на Олежину. — Ты очень его любишь, — выдал Антон. И сам себе удивился. Не в его правилах было лезть в душу малознакомым людям и вообще обсуждать чувства, будь то чужие или свои. Но видно, рядом с Душновыми правила не срабатывали одно за другим. Оля тоже удивилась: вскинула голову и как-то криво, невесело усмехнулась. — Это ты как определил, по потоку злых восклицаний? Антон кивнул серьёзно, подумал: «Ты сам это начал, объясняйся теперь». — Никто так не злится на человека, который ему не важен. Особенно за то, что этот человек пострадал. Оля сложила руки на груди. — А может я просто эгоистка, которая истерит, потому что всё внимание достаётся не ей? Антон покачал головой. Олю это не убедило. — Может я устала жить в тени идеального брата и даже рада была, что с ним что-то случилось?! Истеричные нотки пробрались обратно в её голос. Антон поспешил ответить: — Не думаю. Ты просто злишься и одновременно чувствуешь себя виноватой. И конечно, ты не была рада, а сильно за него испугалась. Могу представить, насколько. Оля вдруг всхлипнула бессильно и отвернулась, пряча лицо. Захотелось погладить её по голове. Её рыжие пряди сияли на солнце, как гало. Антон вспомнил, как тепло Олежа всегда рассказывал о сестре, как в его глазах из них двоих она всегда оказывалась ярче — смелее, упрямее. И ему хотелось уметь так же. — Знаешь, он часто о тебе говорит. Это сработало — плакать Оля перестала. По-детски, ладонями вытерла глаза. — Что именно? — Что ты крутая, — улыбнулся Антон, — Что лучше него знаешь английский и здорово поёшь. Замечает какие-то вещи, которые ты бы оценила — книгу, мем, песню... Оля наконец заулыбалась тоже. Вздохнула тихо: — Не думала, что вообще прихожу ему в голову. Тем временем из дверей больницы вышла высокая женщина с коротко стриженными, крашенными в платину волосами. Оля вскочила и махнула ей рукой: — Мам. Антон встал следом. Женщина подошла к ним, взглянула вопросительно. — Это Антон, Олежин друг, — представила Оля. — Аполлинария, — Олина и Олежина мама протянула ему руку. — Так это вы принесли цветы? Спасибо. Антон вежливо кивнул. Рукопожатие у Аполлинарии было деловое и крепкое, но глаза — мягкие, усталые, материнские. — К Олеже нельзя пока, вы уж извините. Даже нам совсем ненадолго разрешают. Врачей можно понять, они работают — снимки, процедуры, перевязки. Приходится довериться. Она вздохнула. — Если через пару недель врач разрешит садиться, можно будет хоть вывезти его на свежий воздух. Посмотрим. У них, правда, колясок дефицит. — Коляску я найду, если нужно будет. Не проблема, — ухватился Антон за малейшую возможность помочь. — Правда? Очень выручите. Я, давайте, напишу вам, когда узнаю подробнее. Они обменялись любезностями, уверениями и контактами, и Оля с мамой уехали по делам. Глядя им вслед, Антон почувствовал, как впервые с момента получения новостей отступает бессилие.