Leszy z Łukowca
18 января 2026 г., 09:05
Примечания:
В этой главе присутствует описание тяжёлых травм, а также неподробное описание расчленённых тел.
1271 rok, I połowa listopada
Редко какой ведьмак отчается настолько, чтоб продолжать своё ремесло зимой, когда наст и мороз сковывают тело и душу. Чуть ляжет снег, как охотники на чудовищ начинают стекаться в свои Школы–обители, коли есть куда возвращаться; иные же попросту уходят южнее Яруги или оседают в крупных городах. Тем опаснее зимы в Северных королевствах...
***
Невзирая на все неудобства, кои тянулись за подобным решением, каждую свою зиму Альхена стремилась провести в городе, и чем больше тот был, тем привлекательнее становился. Лирия, Верген, Венгерберг, Цинтра, Элландер, Блавикен, et cetera ― проще и уместнее было б назвать столицу иль полис, в которых наёмница не пережидала вьюги и стужу. Токмо как начались войны с Нильфгаардом, свободы перемещения у путников поубавилось. Злостным преувеличением будет мысль, утверждающая, что появилась чёткая граница, где северян не пускали на юг, а нильфов на север, нет. Но были заставы, была линия фронта, армейские лагеря, голодные и озлобленные солдаты, побоища, кишащие трупоедами, разбойниками, дезертирами. И каждый раз это безобразие продвигалось всё глубже на Север. Тем проще ведьмачке далось решение двигаться в сторону вольного Новиграда, её фаворита среди городов. Узкие и запутанные улочки, засилье нищих, скученность ― всё, что любой порядочный человек посчитал бы пороком, ― для преступающих закон господ, не совсем важно в каком объёме и виде, было величайшим его достоинством. И Альхена по праву причисляла себя к оным господам. Она, как очень и очень многие ведьмаки Школы Кота, не ограничивала себя исключительно «ведьмачьей» работой. Заказные убийства редко выходили за пределы городской черты и во многом были если не проще, то безопаснее охоты на чудищ. Конечно, тут требовалась аккуратность, но прямо пропорциональная размеру оплаты (которая зачастую превышала гонорар традиционного ведьмака). Зато шанс лишиться жизни был в разы меньше: цель, как правило, не была обременена средствами нападения. Риск был другого толку ― юридический. Не было на свете крепости, заключение в которой протекало хоть сколько–нибудь радостно. Ладно бы заключение, большинство кончало на эшафоте. Ведьмачке посчастливилось не испытать ни одного, ни, что закономерно, второго. Однако почти наверняка знала, ибо трезво оценивала некоторые из своих «работ» как грязные, что где–то висят розыскные листы. Знание это душу её не тяготило, ибо каждый, кто хоть раз видывал книгу иллюстрированную или ― если уж описывать ситуацию прямо ― тот же розыскной лист, понимал, что зачастую гравюры общего с реальностью имеют самую малость. И всё–таки в Новиград Альхену вёл контракт на чудище.***
Игнорируя все заветы верховой езды, рыжая эльфка ссутулилась в седле, почти тщетно пытаясь согреться. Мерин Карась, названный так из–за лагерной сплетни, что, мол, один ведьмак всех своих кобыл кликал Плотвичками, обладал своего рода чувством юмора. С особым чутьём гнедой избирал момент подтрунивания, безобидного неповиновения; и так же тонко понимал, ежели ситуация требовала послушания. Так и сейчас поводья лежали свободно, и конь брёл куда ему заблагорассудится, лишь изредка подгоняемый точными и аккуратными ударами пяток. Ржание взбрыкнувшего Карася вмиг развеяло полудрёму всадницы, прильнувшей к крепкой шее мерина, чтобы не упасть. Скоя’таэль подняла голову ― из земли, пред самыми копытами лошади, дыбилась единственная стрела, оперённая серым. Эльфка медленно подняла руки. — N'aen aespar! Essea en Sidh’ca! En Scoia’tael! — она произнесла разборчиво и так громко, чтобы её точно услышали, но не восприняли как угрозу. «Evellienn ar’ais», — сквозь шелест разоружаемых луков приказ едва долетал до ушей эльфки. «Conas do Aymm? Grealghane!» — гулкий, строгий и, кажется, женский голос теперь обращался к ней, хоть и слышался откуда–то сзади. — Samuel, — как на духу выпалила эльфка и, подумав, добавила: — A’essea cennian ten Crevanwedd. «Ess've vairich?» — вокруг растекался многоустный шёпот. «Esseath en Wetiscared a Hanse breme Hen Crevan?» — неизвестная подобралась ближе, её голос обрёл нотку удивления и звучал почти заговорчески. — Yea, — Сэмюэль пыталась говорить уверенно, насколько это вообще возможно под прицелом у полдюжины, а может и больше, лучников. — Anseo, mirę! — Она одним движением расстегнула нагрудный ремень и выудила из–за спины колчан с пёстрыми стрелами. Скоя’таэль подняла его над головой, чтобы продемонстрировать вышитые символы. «Arming… Evall aen waed, a Bur’geteldan. Esse’dicea ansiud», — за фразой опять последовал шелест, доносящийся со всех сторон: лучники снялись с мест. — Dy’olcaer! — прокричала эльфка, надеясь быть услышанной. Она возвратила колчан на место и повела мерина на юг. Лагерь, куда направили Сэмюэль, оказался совсем рядом. На подъезде ожидала, облокотившись о дерево, тёмноволосая эльфка. Примечательно статная, в бордовых одеждах и со старой перевязью, наполовину скрытой под пышной шкурой. Чёрные глаза, выделяющиеся на бледном, раскрашенном углём лице, смотрели на мир с вызовом, с несгибаемой волей. Этой женщине хотелось повиноваться. — Hael..? — Рыжая эльфка спешилась и чуть поклонилась в знак приветствия. — Essea Dhu Earn’ca. Ceádmil, Crevanwedd. En’ca digne. — Атаманша коротким рывком встала ровно; лицо её на мгновение скривилось, но тут же возвратило невозмутимый вид. — Caenna Sam. Aris dy’olcaer. Они прошли вглубь стойбища, раскинувшегося на неправильной формы полянке, повсюду уже плотно утоптанной и жухлой. Имелось два больших шатра ― отрезов материи, натянутых меж ветвей, ― несколько палаток, большой костёр в центре да коновязь с двумя тощими клячами, буланой и рыжей. Сэм бросила считать обитателей лагеря, когда число перевалило за десяток. Почти каждый был чем–то занят: кто–то штопал одежду, другой рубил дрова, третий мясо, ещё один хлопотал у котелка. Чуть ли не все отмечены бело–бурой перевязкой. Парочка эльфов лежала без движения на лиственной подстилке; им было совсем худо. Сэм привязала Карася несколько поодаль от местных лошадей и направилась к костру, где её уже ждала, расположившись, Чёрная Орлица. Вечерело. К очагу стекались остальные скоя’таэли. Под стук деревянных ложек и тихое причмокивание луковой похлёбкой собравшиеся обменялись новостями, главной из которых, конечно, явилось присутствие скоя’таэля из другого отряда. Все подначивали новоприбывшую на рассказ. Сэм поддалась. — Sinn a’ess aedwiim Vergen aefder Llamas. Cathain sinn va thar Aevon y Pont ar Gwennelen aen ar a’ess aebrecad. Essea ae’raenn ― beddreste ten Hen Crevan. Baeg Sidhan ae’caennen aevita. Hinc Essea fandiss iad... — Она взяла паузу, глубоко вдохнула. — An vort neen ae’fandiss. Wae. Siett vairich’ve va’esse? — Сэмюэль подняла голову и оглядела сидящих вокруг эльфов и эльфок. Никто не ответил. Чёрная Орлица положила крепкую и тяжёлую ладонь ей на плечо. — Anseo a’ess aeskell deireádh Scoia’tael de yn cwellan Hansean, — глубокий и несколько скрипучий шёпот атаманши не прорезал воздух, но сливался с ним, словно сам ветер вещал мрачные вести. — Vairich. — Орлица тряхнула Сэм. — Esseath beag’an. Do eigean esse, n’te afealle a yn ni’ateipanna Bead. Va a Novigrad, ansiud Esseath esse’caenna aevita. Speech've? — Она заглянула в лицо юной эльфке. — Me… Me eigean va. Que da aeciall, — Сэм говорила с обречённостью идущего на эшафот. Она не попыталась высвободиться из орлиной хватки, только посмотрела на неё в ответ. — Essea aeved. Va. — Дху Эарн’ка убрала руку. — An esse’aehacele smaelenios. Шерстяная руана тяготила плечи совершенно усыпляющим образом. Серо–бурого цвету, каким бывает необработанный войлок, старая и поношенная ― а от того мягкая ― она придавала уюта даже неприветливому ночному лесу. Укутавшись в материю, Сэм чувствовала пропитавший её запах костра, что лишь сильнее погружало эльфку в мысли и воспоминания. Орлица собирает вокруг себя раненых, выживших и потерянных скоя’таэлей. Но на стойбище Сэмюэль не узнала ни одного лица... Стоит ли искать своих дальше? Она могла бы остаться в отряде Дху Эарн’ки и отправиться с ними ещё дальше на север, в Ковир и Повисс. Или последовать совету атаманши и добраться до Новиграда ― он совсем близко, да и большую часть жизни Сэм всё равно провела в... Трубный рёв затмил собой прочие голоса. На слух Сэмюэль умело определяла сумеречных тварей. Настолько умело, что привычно и бессознательно отмечала для себя, опасен зверь или же нет. Самым пугающим, на её вкус, был олений вой ― его, как Сэм показалось, она и услышала. Но что–то было не так. Эльфка замерла. Рёв раздался ещё раз. Это только звучало как вой самца в гоне, но им не являлось. Было в нём что–то потаённое, могучее и хтоническое. Она крадучись отправилась к источнику звука, и разве что бестелесный образ горячего дыхания выдавал её присутствие.***
«Ведьмакам и иным ворожеям! Я накрепко уверился в том, что в лесу к северу от деревни Янтры, а также усадеб Гарин и Мольдави, шато Саррасин и Фрэш угнездился ни кто иной как леший. Все в ентой округе зависят от даров леса, а нынче не могут даже дров заготовить, хотя уж Велен миновал давно! Складчину собирали со всех селений местных, и достанется она тому, кто сумеет тварь изничтожить, и непременно то доказать.― Охотник Микола, ныне ночующий в "Семи Котах", ибо сторожка его покамест в овладениях лешего значится».
Так гласил пожелтевший пергамент, оставшийся в седельной торбе ведьмачки. Сама она пешком отправилась на охоту. Места в корчме, где Альхена встретилась с заказчиком, не нашлось, а потому пришлось наспех искать постой в застеньях Новиграда. За сравнительно скромную плату ― но всё ж дороже, чем в половине трактиров ― наёмницу согласился принять весьма экстравагантный эльф–портной. Относительно охоты на лешего, ведьмачка оказалась в весьма нетипичном месте. Те обычно селятся в таких дремучих лесах, откуда докучать смогут разве что отшельникам, на худой конец Белкам. Альхена отшагала порядка восьми миль в поисках логова. Следовала за воронами, тотемами, огоньками... И пришла к покинутой деревне посреди топей ― Луковцу. Луковец отродясь не был обитаем в привычном смысле. Простой люд тут никогда не жил и хозяйства никто не вёл, а среди покосившихся ставен виднелись лишь быстро сменяющиеся лица разбойничьих банд. Сейчас от них остались разве что ошмётки: гниющая рука на обвалившейся соломенной крыше, одиноко дрейфующее глазное яблоко на дне колодца, рассыпанные, словно семена, зубы и целый парад оружия кустарного производства. В центре деревни ― аккурат рядом с колодцем ― сиял голубым светом тотем. Альхена уже чувствовала глаза на затылке последние полчаса, но чуть только она преломила деревянного идола воздух стал ещё гуще. Присутствие стало совсем явственным. Медальон, прежде слегка вибрировавший, принялся биться в конвульсиях. Ведьмачка освободила меч из ножен. Серебряный клинок переливался чёрным ― весь был в реликтовом масле. Испила «Грома», множащего силу, и «Пурги» ускоряющей. Ещё раз ощупала пузырьки в подсумке ― всё было на месте. Тонкой струйкой пошла кровь носом. Альхена облизнула верхнюю губу, выдохнула. На границе леса послышалось глухое клекотание, заскрипели ветви. Из мрака появился леший. Едва он сверкнул на ведьмачку глазами, как окутало её туманом. В белой пустоте не было ничего, кроме рыка. Леший, иначе же лешак или лесовик, в учёной среде именуемый Silvanus Agilis, есть реликт Сопряжения, могущественный полуразумный полиморф. Естественная форма лешака ― крупный в буром меху хищник, тушей аки медведь, а мордой аки кошка; часто вертается он и в гуманоидной формы древесный ствол, что в руках имеет острейшего рода когти, а заместо головы череп оленя. Росту такой лесовик будет не много не мало десять футов, однако обернуться может и в старика, и в отрока, и даже в пень. Повинуясь внутреннему импульсу, Альхена ударила слева ― меч чисто отсёк волчью голову. Тут же она ушла в кувырок; серый пролетел над её спиной, промахнулся. Пока волк разворачивался для очередного прыжка, ведьмачка полоснула его по брюху. Она снова почувствовала импульс. В этот раз нутро шептало: «Сикст. Роверсо тондо». Альхена развернулась через левое плечо и рубанула по прямой. Клинок наполовину рассёк грудину странного существа, напоминавшего не то медведя, не то кошку. Ведьмачка высвободила клинок и отскочила, встав в защиту. Из существа полилась смола. Оно взвыло, неестественно извернулось, хрустнуло и вновь сделалось двуногим лешим. Прежде чем наёмница успела атаковать, шипастые ветви обвили её и подняли в воздух. Ведьмачка опомнилась, лёжа пластом на трухлявой половице. Судорожно и быстро вдохнула ― уже от этого в груди жаром растеклась боль, ― зашлась в мучительном кашле, перемежавшемся с попытками глотнуть воздуха. Боль становилась сильнее, острее, особенно вблизи позвоночника; с глотки на корень языка опустилась тёплая, солоноватая жидкость. Она застонала, выругалась: в очередной раз эликсиры не дали анальгезии. Встать на ноги удалось спустя постыдно большой объём времени. Зрение сфокусировать удалось тоже не сразу. Слух не воспринимал ничего, кроме оглушительного звона. Под ногами багровая лужица только что сплюнутой крови, меча не видать, вокруг ― прогнившие стены, а через дыру в одной из них дефилирует, не скрывая собственного остервенения, леший в облике кошкомедведя. Альхена попятилась. Леший шёл следом, фыркал, скалился, пропитывая доски густой смолой, перепачкавшей его шкуру. Ведьмачка сложила пальцы в знак Игни ― жаркий и яростный поток ослепил Зверя ― и тут же припустила к дверному проходу. Сквозь писк и звон, словно чрез толщу воды, она слышала треск загоревшихся досок и приближающийся вой. Чудище вернулось к гуманоидной форме и, казалось, заняло собой весь дом. Оно выло не прекращая, извивалось, окутанное шаром пламени. Смола кипела и плевалась, и от её капель хата занималась ещё сильнее. Последним рывком леший саданул свою убийцу когтями и развеялся пеплом. Ведьмачка стояла, ссутулившись, около старой повозки и смотрела на зарево. Действие эликсиров ослабевало, как и нервное напряжение, оставляя Альхену наедине с побочными эффектами и немилосердно нарастающей многоликой болью. Грудину продолжало ломить, голова раскалывалась, в ушах всё ещё звенело, а мир был смазанным, словно после «Кошки». Когда ведьмачка попыталась выудить из подсумка «Белый Мёд», чтобы ощущение жара и кислоты во рту не переросло в нечто большее, то с удивлением обнаружила, что не может пошевелить левой рукой. За разорванным в клочья рукавом рану не было видно, но то, что гамбезон быстро пропитывался кровью, красноречиво указывало на масштаб происшедшего. Альхена ещё раз попыталась заставить пальцы двигаться ― они не повиновались, заместо этого в плечо словно бы забили сотню раскалённых гвоздей. Тошнота перешла в вомитацию.***
Сэм ориентировалась сначала на запах гари, а потом на свет и столб дыма, исходящие со стороны, откуда она услышала «олений гон». Из чащи эльфка вышла к покинутой деревне. Один из домов усердно пожирало пламя. Скоя’таэль, заворожённая, обогнула горящую избу полукругом. Зрелище представлялось великолепное: яростные рыжие всполохи на фоне ясного неба и искры, взметающие выше деревьев, переходящие в звёзды. На краю поля зрения замаячила сгорбленная фигура. Сэм дёрнулась, потянулась за саблей, но тут же с досадой сообразила: «Geas, я ж на стойбище всё оставила». Фигура тоже заметила эльфку. Неизвестный повернулся, и в свете пожара Сэм сумела разглядеть его лицо: глаза, абсолютно чёрные, были окружены тёмным ореолом, от которого на щёки и лоб расползались такой же тёмной паутинкой жилы. Было в этом лице ― в этом взгляде ― что–то нечеловеческое, неестественное и... знакомое? — Добить пришла? — прошипел сквозь зубы неизвестный и, рвано усмехнувшись, добавил: — Со второго раза глядишь и получится. Сомнений не оставалось ― это тот самый ведьмак, с которым она пересеклась под Медянкой, и он тоже узнал её. Голос у него, конечно, своеобразный... Эльфка любопытствующе наклонила голову и чуть прищурилась, продолжая изучать мутанта. Если он не был где–то покрыт пеплом, значит в том месте его смыло кровью ― она была везде: засохла багровым пятном вокруг рта; пропитала одежды до такой степени, что излишек попросту стекал с левой кисти; перепачкала правую руку и клинок, что она сжимала. Сэмюэль понимала, что ещё пожалеет о содеянном, но это будет потом. Возможно, когда придётся объясняться перед Орлицей. — Идти можешь? Тут лагерь неподалёку ― там тебе помогут. — Какая ты, — ведьмак сделал прерывистый вдох, — непоследовательная. — А ещё можно истечь кровью прямо здесь, — съязвила эльфка, ― с чем ты и без моей «непоследовательности» неплохо справляешься. — Она немного помолчала и раздражённо добавила: — Ты идёшь или нет? — ...Веди.***
Стойкость ― одно из основных качеств ведьмаков и их же проклятье. От великой боли и тяжёлых ран человека шок настигнет, аль летаргия схватит ― ведьмак же такой слабости лишён, всяк страдание вытерпит в ясном уме. И Альхена терпела. Уязвлённую гордость, когда эльфка помогала ей доставать «Белый мёд» из подсумка и убирать меч в ножны. Мерзкое чувство тошноты, подступающий изнутри холод и слабость такой силы, что ей с трудом удавалось передвигать ноги, следуя за рыжей эльфкой в смазанной и танцующей тьме леса. И боль, всенепременно боль, настигнувшую её с удвоенным рвением, как только раны начали зашивать, и приобщившую к себе судороги, когда раны зашивать заканчивали; боль, заключившую под собой все прочие ощущения, не позволявшую оценить эффект принятой «Ласточки»; боль, горящую ненасытным и ровным пламенем, когда ведьмачка, будто оцепенев, лежала без сна, и рвущую десятком волчьих пастей, едва усталость одерживала верх, она засыпала и ненароком двигалась. Эликсир «Ласточка», пожалуй, самый известный среди ведьмачьих коктов, обладает регенерирующим воздействием, то бишь помогает раны излечивать. Названный в честь прекрасного символа жизни, он также избавляет ведьмака от негативных последствий некоторых крепких эликсиров, будь то «Гром», «Лес Марибора» или зелье Стаммельфорда. Собой являет прозрачную, без осадка, розовато–красную жидкость. Варится на любом крепком спирту и содержит, что закономерно, ласточкину траву, а также мозг утопца в жидкой фракции (непосредственно мацерированный или в виде суспензии, приготовленной из высушенного порошка), белого мирту лепестки, ягоды вороньего глаза и берберки.
