o wiedźminkie i elfkie

На правах, как мне льстит думать, хорошего друга, автор настоящей рукописи имел честь участвовать в акте распития алкогольных напитков в сердечном обществе Сэмюэль «Креванвэдд» Хаттори и Альхены из Элландера. Последней мне bona fide был предложен кокт «Белая Чайка». Тем не менее, под его действием автору виделись удивительных свойств сны.

— 1216 rok —

      В средине луга сидели два отрока. Юноша вплетал одуванчики ― жёлтые и белые ― в широкую и грубую косу своей подруги, сооружавшей венок, тоже из одуванчиков. Лица их были смурны не по годам и выражали глубокую озабоченность вестью, что принёс сегодняшний день.       — Соколик, ты знал? — Девочка ловко перебирала пальцами зелёные стебли, но в голосе проступала обеспокоенность.       — Нет... Мне никогда не рассказывали. Да и, правду сказать, не знаю, хотел бы я знать иль нет. — Он понуро вздохнул. — Подними голову! — Соколик чуть потянул приятельницу за волосы.       — Ай! — она воскликнула от неожиданности, но тут же продолжила: — Бабенька всё твердит, что отдаст меня во служение Мелитэле пред самым Веленом. — Девочка подняла готовый венок, принялась его крутить и разглядывать. — Может, и не заметит, что я раньше уйду? Так мы не разлучимся!       — Да ты белены объелась, Тишка! Останься! Я вернусь, я найду тебя в храме, обещаю! — Соколик оставил каштановую косу и сел перед лицом подруги.       Девочка помолчала, хмуро уставившись в землю. Она перебирала венок в руках, и каждый цветок, который она ощупывала, был ответом на вопрос: «Чего ты боишься больше, смерти или одиночества?»       — Ладно, — выдохнула она. — Только сердце у меня за тебя болит. Сильно. ― Кметка опустила венок на русую голову друга. — Ещё раз пообещай, что точно вернёшься. — Она смотрела на приятеля со всей непоколебимой решимостью семилетней девочки.       — Обещаю.

— 1239 rok —

      В храме ей дали имя Исида.       Она училась прилежно ― как умела, и молилась усердно ― как того требовали. Боле прочего ей нравилось возиться с травами: ботанические и алхимические справочники были зачитаны до дыр, каждая грядка на храмовом дворе носила отпечаток ладони Исиды, как и многие этикетки ― её почерк.       Иногда в храм приходили ведьмаки. Большинство просило сварить им эликсиров. Мать Нэннеке никогда не допускала к этому послушниц, лишь изредка позволяя собрать необходимые ингредиенты в питомнике. Иные приезжали израненными, нуждаясь в помощи. Чаще других появлялся тощий беловолосый ведьмак с кожаной лентой на лбу. Они с Нэннеке, видно, были давними знакомцами.       Исида, когда подворачивалась такая оказия (иначе ― когда Нэннеке не могла на неё шикнуть за тунеядство и досаждение гостям), расспрашивала ведьмаков об их быте и жизни, и у каждого осведомлялась про русого ведьмака с головой кошки на шее. Никто не ответил.       Когда ей исполнилось двадцать, Исиду возвели в жрицы, и она отправилась странствовать. В белой рясе и чёрном плаще, с каштановыми кудрями, гривой развевавшимися на ветру, Исида покинула Элландер, чтобы помогать нуждающимся ― так она сказала Нэннеке, и это было правдой. Но ещё потому, что устала ждать.       За семь лет в роли странствующей жрицы Исида успела помочь многим и узнать ещё больше; и эти знания её тяготили. Раньше её мир ограничивался стенами храма и горе внешнего мира проникало туда порционно. Теперь же горе было всюду, захлёстывало как море и не давало времени опомниться. И как ни старайся, меньше его не становилось. И последней каплей стало то знание, ради которого Исида и отправилась в путь ― весть о её Соколике.       Ведьмак Школы Кота, называвший себя Мулифеном из Завады, был убит наёмником Лео Бонартом в нечестном бою; охотник за головами пристрелил мутанта из арбалета.       На двадцать восьмом году жизни Исида вернулась в храм Мелитэле и ни разу боле не покидала Элландера. Она никогда не рассказывала почему, а сёстры тактично не спрашивали.       Но мать Нэннеке догадывалась.

— 1255 rok —

      Четыре года назад чету Хаттори появлением на свет осчастливила девочка. Юная Сэмюэль унаследовала от отца Фланна рыжие волосы (которые, однако, у его дочери были значительно светлее) и золотисто–оливковый тон кожи; от матери Мюриэль ― мягкие, но при этом тонкие черты. В глазах малышки читался союз двух родов, при том в наилучшем виде: они были голубыми, но, в отличие от материнских, светлых, как лёд и словно тронутых инеем, сияли ярким, зеленоватым цветом дерзкой решимости, счерченной с отца.       Сэм быстро осознала прелесть творения, ведь все вокруг неё были искусными зодчими. Часами она наблюдала за ювелирной работой отца и усердно пыталась вывести пером каллиграфическое «Ae’tuve ten Flann Hattori» с визитных карт; с упоением слушала гам кузницы дяди Эйвара, всё спрашивая, когда же будет готов её куябрик; ваяла нелепые фигурки из остатков глины в мастерской матери ― Мюриэль потом ставила их в ряд со своей изысканной посудой.       Они жили в Новиграде, но никто из них не был местным. Эйвар переехал в вольный город в погоне за мечтой о сытой жизни на деньги богатых клиентов и достаточно быстро освоился. Фланн прибыл в ученики к мастеру–ювелиру и планировал покинуть город, как только наставник посчитает его обучение завершённым. Мюриэль приехала вместе с братом и преследуя те же цели, но её вольный город тяготил. Шум, какофония запахов, толпы на площадях, нищие ― от всего этого она могла скрыться только в своей мастерской.       Мюриэль не была уверена, чувствует ли Сэм то же самое, что и она, ведь мир её дочери сейчас почти целиком состоял из дома, мастерских родственников и самых приличных улиц Серебряного квартала. Она не видела второго лица Новиграда и, как надеялась Мюриэль, никогда не увидит ― они переезжали в Оксенфурт.       Эйвар был великой опорой для новоиспечённых родителей, особенно когда им поочерёдно приходилось оставаться в Оксенфурте для совершения сделки и обустройства дома. Фланн и Мюриэль надеялись, что их дочь подросла достаточно, чтобы обходиться без «няни».       Из–за непогоды переезд пришлось отложить на неделю, но новоселье всё–таки состоялось.

— 1272 rok —

      К счастью, война не затронула семью Хаттори. И Мюриэль, и Фланн пользовались большим уважением в высоких кругах; для их заказчиков форма ушей такого виртуозного мастера была скорее мелкой неурядицей. Их работы ― их репутация ― говорили больше, чем происхождение.       Сами Хаттори не были так уверены в своей инаковости. Они слышали вести с нескончаемого фронта, знали про нильфгаардский проект «Врихедд» и про озлобленные отряды скоя’таэлей, им порождённые. Знали и про погромы, и страшились их больше всего на свете, и что невинного квартерона могли повесить люди ― за поддержку экстремистов, и скальпировать скоя’таэли ― за отказ в ней.       Вступление на престол Радовида V Свирепого и закрытие оксенфуртского университета спокойствия не добавляло. «Это сейчас он устроил охоту на чародеев, — делился переживаниями Фланн, — а кто дальше? Нищие, учёные, Старшие расы, иностранцы, религиозные и культурные деятели».       Радовид V погиб при покушении ― его тоталитарным планам не суждено было сбыться. Реданию, оставшуюся без правителя, быстро и жестоко подмял под себя Нильфгаард. Уже тогда Хаттори задумались о том, чтобы перебраться на юг, в Темерию, вошедшую в состав империи как вассальное государство. Окончательное решение было принято, едва от Эйвара пришло письмо, в котором сообщалось о погроме в Новиграде.       Они планировали на месяц выбраться в Элландер, где предварительно договорились о просмотре нескольких домов. Город, известный храмом Мелитэле и талантливыми кузнецами, импонировал Мюриэль, а Фланн был готов податься за ней куда угодно. В отсутствие ратующего духа студенчества для Сэмюэль Оксенфурт стал унылой клеткой. Для неё переезд стал возможностью упиться новым воздухом; может, начать ученичество.       Когда Сэм с отцом прогуливались по рынку, их внимание привлекла стайка послушниц с жрицей во главе. В умудрённом жизнью лице храмовницы эльфка видела что–то отдалённо знакомое, в исконно печальных глазах ― тоску по родственной душе. Она принялась что–то объяснять одной из послушниц, и Сэм вернулась к разговору с отцом.       Сэмюэль ещё долго не покидало ощущение, что эта жрица ей где–то уже встречалась, и не мельком.