Игра без Правил. Том 1: Падение

Очередной день прошёл словно мгновение, ночь наступила незаметно и в доме стало слишком тихо. Тишина, которая не успокаивает, а давит, потому что в ней слишком много невысказанного. Катрин шла по коридору медленно, не включая верхний свет. Лампы вдоль стены давали мягкое, почти интимное освещение, но и оно приносило уюта. Этот дом давно перестал быть местом, где можно расслабить плечи. Здесь всё требовало выдержки. Дети давно уже спали. Сара — за закрытой дверью, упрямо взрослеющая раньше времени, с тем взглядом, который Катрин начала узнавать в зеркале. Юнги — почти мужчина, слишком рано взявший на себя роль защитника, которую ему никто не поручал, но которую он выбрал сам. Джиён — ещё маленькая, ещё тёплая, ещё не понимающая, почему мама иногда смотрит сквозь неё, словно боится оставить на ней отпечаток своей усталости. Катрин часто думала о том, что именно передаёт им — не словами, а молчанием, паузами, недосказанностью. Сдержанностью. Тем, как не находит нужных слов. Тем, как улыбается слишком сухо. Она боялась, что дети учатся у неё не силе, а терпению. А терпение — опасная добродетель, когда оно становится привычкой. Она толкнула дверь спальни. Эта комната давно превратилась в обитель холода и одиночества. Катрин так привыкла стараться, молчать, быть «мудрее», как её учили, чтобы сохранить семью. Но, видит бог, она устала. Сняв с себя шёлковый халат, она легла в холодную постель. Бельё мягко коснулось кожи — почти ласково, почти как воспоминание. Когда-то здесь была любовь. Была страсть. Теперь — только пустота. Она повернулась на бок и уставилась на фотографию на тёмной стене, подсвеченную торшером. Они с Тхэгуном — молодые, красивые, уверенные, будто не знавшие, что можно так медленно исчезать рядом друг с другом. Сердце отозвалось гулким ударом где-то под рёбрами. В глазах защипало, но Катрин не позволила слезам скатиться — часто проморгав, как делала всегда. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному телу. К тому, как оно отзывается пустотой. Как кожа помнит прикосновения, которых давно не было. Как желание — не яркое, не отчаянное, а тихое, человеческое — застревает где-то внутри и гаснет, не находя выхода. В те редкие ночи, когда Тхэгун всё же приходил в эту постель, он ложился рядом, соблюдая дистанцию. Его тело было близко, но не для неё. Он отворачивался, словно между ними пролегала невидимая линия, которую нельзя переступить. Катрин не просила. Не тянулась. Не задавала вопросов. Она давно научилась не унижать себя просьбами о том, что должно быть естественным. Но от этого отказ не становился менее болезненным. Иногда она ловила себя на мысли, что скучает не по самому мужчине, а по ощущению, что она — женщина. Живая. Желанная. Не функция. Не опора. Не «мать его детей». Просто — женщина. Катрин закрыла глаза и представила другую жизнь. Не роскошную, не громкую, без дорогих вещей и брендовой одежды. Где тёплые руки находят друг друга без напряжения. Где ночью не чувствуешь себя лишней в собственной постели. Мысли снова вернулись к детям. К Саре — с её острыми углами и молчаливой наблюдательностью. К Юнги — который всё понимает и ничего не говорит. К Джиён — ещё не тронутой этой тенью. Катрин знала и боялась, что однажды они поймут, как много она позволила разрушиться, прикрываясь словом «семья».

***

Тем временем в другой части города, в квартире с приглушённым светом ждала Ёнджин. Не с тревогой или надеждой — она ждала так, как ждут те, кто уверен в результате. Спокойно, почти лениво. С бокалом вина в руке, сидя на диване в полутёмной гостиной своей квартиры, подаренной Тхэгуном, в тонком домашнем халате, который она надела не ради уюта, а ради эффекта. Ткань мягко облегала тело, подчёркивая всё, что нужно было подчеркнуть, и ничего не скрывала по-настоящему. Ёнджин медленно пила вино, смакуя терпкий вкус, прислушиваясь к тишине, как когда-то слушала людей. В этом доме не было семейных пауз, детского дыхания за стеной, привычки притворяться. Здесь всё было честнее. Грубее. Проще. Она сделала очередной глоток вина, когда входная дверь пискнула, уведомляя о госте. Ёнджин улыбнулась. Он всегда приходил без опозданий в заранее обговорённые дни. Тхэгун вошёл молча, уставший, без приветственной улыбки, без попытки смягчить выражение лица. Пиджак был расстёгнут, галстук ослаблен, движения — ленивые. В нём чувствовалась усталость не тела, а человека, который весь день держал мир в кулаке и теперь позволял себе разжать пальцы. — Ты сегодня совсем без сил, — сказала Ёнджин тихо, поднимаясь ему навстречу. Она подошла близко, слишком близко для обычного приветствия, и поцеловала его в щёку — медленно, оставив губы на коже на долю секунды дольше, чем нужно. Затем посмотрела ему в глаза. Прямо. Открыто. С тем самым взглядом, в котором не было просьбы — только обещание. Тхэгун задержал дыхание. Она обняла его, прижавшись телом, и он позволил себе на мгновение опереться на неё, словно это было единственное место, где можно было сбросить вес дня. Его рука легла ей на талию — уверенно, привычно. Не как к любовнице. Как к женщине, которую он хотел. Они не говорили лишнего. Слова сейчас были не нужны. В гостиной он снял пиджак и бросил его на спинку кресла, сел на диван, тяжело выдохнув. Ёнджин не дала паузе затянуться — она шагнула вперёд и села к нему на колени, лицом к лицу, обвив ноги вокруг его бёдер. Его руки тут же нашли её спину, сжали, будто проверяя — настоящая ли. — Ты пахнешь усталостью и злостью, — прошептала она, наклонившись к его уху. — Мой любимый запах. Поцелуй случился резко, без подготовки. Глубокий, требовательный, горячий. Не осторожный — жадный. Он целовал её так, словно хотел вырваться из собственной клетки, и она отвечала ему так же, не уступая, не смягчая. В этом не было нежности. Зато было желание — плотное, тяжёлое, уверенное в себе. Она сняла шелковый халат, бросив его на пол, оставшись в одном нижнем белье. Не прерывая поцелуй начала тереться о его пах, чувствуя как возбуждение растёт. Освободив мужскую плоть, она уселась на него плотнее, издавая протяжной стон. Ёнджин знала, что делает. Она двигалась медленно, чувственно, позволяя ему чувствовать каждый её вдох, каждый отклик тела. Его ладони скользили по её спине, крепко сжимали округлые бёдра, поднимались выше, будто боясь отпустить. Дальше слова исчезли совсем. Остался только ритм. Дыхание. Столкновение двух людей, которым некуда было девать напряжение, кроме как друг в друга. Когда всё закончилось, они остались лежать на диване — обессиленные, разгорячённые, слишком живые для тишины. Ёнджин лежала, положив голову ему на грудь, рисуя пальцем медленные линии по его коже. Тхэгун смотрел в потолок, постепенно возвращаясь к себе. — Как Хёнвон? — спросил он вдруг, будто продолжая разговор, который они вели давно и никогда не заканчивали. Ёнджин чуть улыбнулась. — Привыкает. Европа ему на пользу. Там он просто студент. Учёба идёт хорошо. Он стал… спокойнее и чувствует себя свободнее. Тхэгун хмыкнул. — В его возрасте такая свобода может плохо закончиться. Особенно если рядом не те примеры. — Я знаю, — ответила она спокойно. — Здесь ему было бы слишком… тесно. После всего. Он повернул голову, посмотрел на неё внимательно. — Ты не жалеешь? — Нет, — ответила Ёнджин без паузы. — Жалость — роскошь для тех, у кого нет планов. Он усмехнулся. Именно за это он её и ценил. — Главное, чтобы он не забыл, что он мужчина, — бросил Тхэгун, не глядя на неё. Ёнджин знала этот тон. Тхэгун не называл вещи напрямую — он предпочитал говорить о «норме», «границах» и «правильных ориентирах». Всё, что выходило за рамки его представлений о силе и мужественности, вызывало в нём почти физическое раздражение. Но она в этот раз решила промолчать. — А Инсоп? — продолжил Тхэгун после короткой паузы. — Ты давно у него не была? Ёнджин приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. — Была недавно. Он по-прежнему уверен, что контролирует ситуацию. Мужчины его уровня всегда в это верят. Я слушаю и запоминаю. Он много говорит, когда чувствует себя желанным. — И? — коротко бросил Тхэгун. — Его семья — слабое место. Деньги — не такие чистые, как он пытается показать. И есть люди, которые недовольны тем, как он распределяет влияние. Пока — только разговоры. Но ты знаешь, как это работает. Тхэгун молчал, переваривая услышанное. — Ты хорошо справляешься, — сказал он наконец. Ёнджин улыбнулась — не широко, а уголком губ. — Ты же знаешь, — ответила она тихо. — Я никогда не делаю ничего зря. Он снова притянул её к себе, но теперь уже без жадности — скорее привычно. Как берут то, что принадлежит этой части жизни. — Ты опасная женщина, Ёнджин, — произнёс он негромко. — Я знаю, — ответила она. — Поэтому ты здесь. Он ничего не возразил. За окном медленно гас город. В этой квартире не было будущего и не было обещаний. Но была сила. Желание. И игра, в которой оба знали правила. Их это устраивало. Ёнджин помнила, как уснула не сразу — слишком много ощущений оставалось в теле, слишком живой была кожа. Сон накрыл её уже под утро, тяжёлый и короткий. Она проснулась от тишины. Она не сразу открыла глаза. Некоторое время просто лежала, ощущая под собой смятую простыню, остаточное тепло, которое медленно уходило, словно сожалело о своём исчезновении. Тхэгуна не было. Она знала это ещё до того, как приподнялась на локтях и оглядела спальню, затем — гостиную. Диван был идеально сложен, плед перекинут через спинку с почти демонстративной аккуратностью, будто здесь вообще ничего не происходило. Будто ночью они не теряли контроль, не оставляли следов на коже и мебели. Только запах его одеколона — упрямый, въедливый, знакомый до раздражения — всё ещё висел в воздухе. Ёнджин усмехнулась. Он всегда уходил так. Без прощаний. Без попыток оставить после себя что-то, кроме ощущений. В этом они были похожи. Она встала не спеша, позволяя телу окончательно проснуться. В зеркале ванной на неё смотрела женщина, которая знала себе цену — и прекрасно понимала, как этой ценой торговать. Душ был долгим. Горячая вода скользила по коже, смывая сон и остатки ночи. Ёнджин вымыла волосы — медленно, тщательно, — нанесла кремы, масла, уделяя внимание каждому движению. Не из удовольствия, а из расчёта. Кожа должна быть мягкой и безупречной. На бёдрах она заметила синяки — тёмные, свежие, оставленные Тхэгуном в порыве, который он называл страстью. Чёрт. Она каждый раз просила его быть осторожнее. И каждый раз он словно нарочно оставлял метки — не на виду, но достаточно откровенные. Ради приличия он никогда не оставлял засосов там, где их могли заметить, но этого было достаточно, чтобы напомнить: она — чья-то. Ёнджин прекрасно понимала, как это работает. Одеваясь, она выбрала не откровенность, а намёк на интимность. Обтягивающий верх, подчёркивающий грудь и талию. Юбку — не короткую, но такую, что при каждом шаге бёдра двигались чуть заметнее, чем следовало. Всё закрыто и допустимо. И при этом — невозможно не заметить. Макияж — не яркий, но дорогой. Губы — насыщенные, но не кричащие. Взгляд — спокойный. Женщина, у которой есть время и контроль над мужчинами. Она вышла на парковку и завела машину. Город уже жил полной жизнью, улицы сменяли друг друга, словно кадры кинофильма. Ёнджин смотрела вперёд, но мысли упрямо уходили назад — туда, где всё началось. Всего пара лет. И какая пропасть между тогда и сейчас. Сначала был Тхэгун. Его осторожное внимание. Его холодная власть. Его умение подсовывать решения так, будто они рождались у неё самой. Он не толкал — он направлял. Сначала разговоры, подготовка. Потом «случайные встречи». А затем она оказалась в постели Инсопа. Ёнджин не была дурой. Она сразу поняла, зачем. И согласилась. Но вопреки ожиданиям и рассказам Инсоп оказался другим. Моложе. Спокойнее. И опаснее. Он не давил, не демонстрировал силу — она ощущалась в нём сама по себе. Умный, сдержанный, выверенный до мелочей. Мужчина, рядом с которым нужно было быть иной. С Тхэгуном — умной, понимающей, немного зависимой, страстной. С Инсопом — лёгкой, уверенной и, как ни странно, немного самой собой. И это пугало её больше всего. Потому что Инсоп нравился ей не как часть игры и не как удачный ход — а как мужчина. Спокойно, негромко, без надрыва, но достаточно, чтобы терять бдительность. Это было лишним. Это было опасным. И именно поэтому она контролировала себя рядом с ним больше, чем когда-либо. Но Ёнджин умела делить себя на части и никогда не путала роли. Машина остановилась. Она зашла в магазин рядом с его офисом — тот самый, куда заходила уже не раз. Взяла его любимое вино. То, что кричит не только ценником, но и вкусом. Мелочь. Но именно из таких мелочей и складывается близость. Зайти. Улыбнуться. Сказать, что была рядом и решила заглянуть. Выпить по бокалу — не больше. Пусть расслабится. Вечером — пригласить к себе. К себе. В свою квартиру. Ту, где всё принадлежало только ей. Где не было чужих запахов, забытых рубашек, следов чужой жизни. Ёнджин была параноиком в деталях. Она знала, что мужчины смотрят не туда, куда нужно, и замечают не то, что ожидаешь. В её пространстве не должно было быть ни одного намёка на Тхэгуна. Никогда. Она знала, что будет готовить. Знала, какие стейки любит Инсоп. Какую поставить музыку. Как зажечь свет. Как создать атмосферу, в которой мужчина расслабляется и становится чуть более разговорчивым, чем следовало. И знала, когда задавать вопросы. Во время близости мужчины всегда слабее. Не телом — вниманием. Они говорят больше, чем собирались. Делятся тем, что не планировали отдавать. Ёнджин не спрашивала напрямую. Она слушала. Запоминала. Складывала кусочки. Тхэгун это знал. И его это не волновало. Он никогда не спрашивал, как проходят её вечера с Инсопом. Никогда не интересовался подробностями. Для него это была часть игры. Расходный материал. Информация, добытая чужими руками. А для неё — страховка. Ёнджин не делала ставок заранее. Она видела, как такие, как Тхэгун и Инсоп, рано или поздно сталкиваются лбами. Это был лишь вопрос времени. И вопрос — кто из них переживёт эту войну. Она собиралась быть рядом с победителем. Огромное здание возникло перед ней, знакомое до автоматизма. Фасад, холодный блеск стекла и металла. Большие буквы: SEOHAN GROUP. Поднимаясь по лестнице, она была уверена в себе. Слишком уверена. Она искренне считала, что действует безупречно. Что не оставила ни одной зацепки. Что аккуратность, терпение и расчёт сделали её невидимой. Она не знала, что Инсоп уже всё понял. Не знал об этом её лёгкий шаг. Не знал уверенный взгляд. Не знала улыбка, с которой она вошла в его пространство — женщина, уверенная, что ведёт игру. Каблуки ритмично цокали по мраморному полу. Сердце билось чуть быстрее обычного — сегодня ей нужно было принести хоть что-то. Не вернуться к Тхэгуну с пустыми руками. Она постучала и вошла, не дожидаясь приглашения. Инсоп сидел за столом. Напротив — двое его людей. Крепкие, высокие, в чёрных костюмах. — Извини, любимый, — мягко улыбнулась Ёнджин, проходя внутрь. Инсоп поднялся, ответив ей сдержанной улыбкой. — Вы можете идти, — сказал он. Мужчины синхронно поклонились и, выходя, слегка склонили головы в сторону Ёнджин. Здесь все знали, кто она для хозяина. Как только дверь закрылась, она повернула замок. — Я не ждал тебя сегодня, дорогая, — его взгляд медленно прошёлся по ней, задерживаясь там, где не следовало. — Проезжала мимо. Захотела увидеться, — она подошла к столу, поставила бутылку. — Твоё любимое. Может, по бокалу? — Ты за рулём. — Да, но… — Ничего. Мой водитель отвезёт тебя. — Спасибо, Инсоп. Когда бутылка опустела наполовину, Ёнджин решила, что пора. — Твой кабинет мне всегда нравился, — она кивнула в сторону кожаного дивана. — Особенно он хорош, когда мы там… заняты. Инсоп лишь усмехнулся. — Но здесь всё ещё чего-то не хватает, — она подошла ближе, покачивая бёдрами. — Всё красиво. Дорого. Но строго и холодно. Как ты сам. Она допила вино и села рядом. — Кажется, стало жарко, — медленно сняла пиджак сначала с себя, затем потянулась к его плечам. — Ёнджин, у меня встреча через двадцать минут, — он мягко отстранился. Она не отступила. Оставила поцелуй на его шее, яркий след помады. — Я не отниму много времени, — прошептала, вдыхая его запах. — И не буду громко стонать. Обещаю. Она коснулась губами его уха, слегка прикусив мочку. Инсоп положил руки ей на талию — не отталкивая, но и не делая шага навстречу. Он играл по её правилам. Подпустил слишком близко. И не заметил, как к этой женщине — опасной, дерзкой, умной — у него появилась симпатия. А это всегда заканчивалось плохо. Инсоп почувствовал это не сразу. Не в момент, когда она вошла — уверенная, слишком спокойная, слишком привычная. И даже не тогда, когда её запах смешался с вином и кожей его кабинета. Он уловил фальшь, когда их случайные встречи стали слишком частыми. Когда Ёнджин открыто, но умело, флиртовала с ним. В том, как она смотрела, слушала, выжидала. Не как женщина, ищущая близости, а как игрок, считающий ходы. Она была слишком внимательной. Инсоп давно знал: настоящие угрозы редко приходят громко. Они улыбаются, приносят любимое вино, помнят, какую еду ты предпочитаешь, и знают, когда положить руку на твоё плечо. Именно так пахнет предательство — не кровью, а терпением. Он позволял ей быть рядом. Подпускал. Давал иллюзию контроля. Но последние месяцы ощущение изменилось. Ёнджин стала задавать вопросы не напрямую — хуже. Она стала оставлять пространство, в котором мужчина сам начинал говорить. Инсоп это заметил. И сегодня — отказался. Он аккуратно убрал её руки, мягко, без резкости. Не потому, что не хотел. Потому что хотел слишком сильно. Но чувства уже начинали ему мешать. — Тогда вечером, — сказала она, уже надевая пиджак. Голос спокойный, будто отказ не задел. — К восьми. Я приготовлю. Ты любишь, когда мясо с кровью. Она не спрашивала. Утверждала. — Я постараюсь, — ответил он ровно. Ёнджин улыбнулась, взяла сумку и ушла так же уверенно, как вошла. Каблуки растворились в коридоре, и дверь закрылась. Инсоп остался один. Он подошёл к окну не сразу, давая тишине настояться вместе с его мыслями. Город внизу жил своей жизнью — машинами, звонками, мелкими сделками, которые никого не волновали. Его мир был выше. И опаснее. Он знал, что она играет не одна. Такие женщины не ходят по лезвию без страховки. Если они и выбирают сторону заранее, то оставляют себе возможность отступить. Ёнджин была именно такой. И если она рядом с ним, значит, где-то рядом есть ещё один мужчина, уверенный, что держит её за поводок. Инсоп уже знал имя. Он вернулся к столу и нажал кнопку связи. — Позови Минхёка. Тот пришёл быстро. Как всегда — без лишних слов, без суеты. Высокий, подтянутый, в дорогом, но неброском костюме. На вид — моложе своих лет. Умел выглядеть тем, кем нужно. Инсоп знал его давно. Дольше, чем тот играл двойную игру. — Садись, — кивнул он. Минхёк сел — расслабленно, но не теряя собранности. Рука легла на подлокотник так, что на секунду стала видна татуировка на правой руке. Клык. Чёткий, хищный. — Пора сделать то, что планировали давно, — сказал Инсоп без вступлений. Минхёк кивнул. — Я тоже так думаю. — Она начала нюхать. Слишком аккуратно. Значит, он давит. — Или уже нервничает, — спокойно добавил Минхёк. — Когда такие, как он, чувствуют, что что-то уходит из-под контроля, они ускоряются. Инсоп усмехнулся. — Пусть. Он прошёлся по кабинету, словно раскладывая в голове карту. — Нам нужна засада. Хорошо спланированная. Чтобы ударить один раз — и забрать инициативу. Жертвы будут. С обеих сторон. Но наши должны быть минимальны. Нужно хоть немного выбить почву из-под ног Тхэгуна. — Я составлю маршрут, подготовлю парней, — ответил Минхёк. Инсоп кивнул. — Хорошо. После этого ты уезжаешь. Минхёк поднял взгляд. — С ним? — Да. Инсоп произнёс это спокойно, будто говорил о деловой поездке. — Все документы готовы. Новые имена. Новые биографии. Там вы будете другими людьми. Ты отвечаешь за него головой, Минхёк. Минхёк не улыбнулся, но в глазах мелькнуло понимание масштаба. — Я понял. — Как только всё будет готово — исчезаешь. Никаких следов. Он не должен понять, что ты был рядом всё это время. Минхёк усмехнулся. — Он уже понял. Просто слишком поздно. Инсоп на мгновение задержал взгляд на татуировке. — Возьми с собой пару проверенных людей. Позже я отправлю тебе все указания. Он вернулся за стол и открыл папку. — Сегодня вечером я к ней поеду. — Уверен? — спросил Минхёк. — Да. Пусть думает, что выиграла. Пусть расслабится. Женщины, которые считают себя незаменимыми, перестают быть осторожными. Минхёк поднялся. — Тогда я начну. — Начинай. Когда дверь закрылась, Инсоп снова остался один. Он налил себе воды. Не вина. Вино притупляет. А сегодня нужно было чувствовать каждую мысль. Он знал, что вечер будет тёплым. Мягким. Опасным. Она приготовит мясо, включит правильную музыку, будет говорить о пустяках и смотреть так, будто он — её единственный выбор. А он будет есть, слушать и улыбаться. Потому что лучшие ловушки ставятся не силой, а доверием. И в этой игре Ёнджин всё ещё была уверена, что держит поводок. Она просто не знала, что уже идёт по коридору, в конце которого дверь захлопнется не так, как она ожидала. Инсоп всё-таки поехал к Ёнджин. Он не любил спонтанность, но умел извлекать из неё выгоду. Цветы выбрал быстро — не пышные, не вызывающие, а дорогие своей сдержанностью. Такие, которые не кричат о внимании, а ставят аккуратную отметку в нужном месте. Платье лежало на заднем сиденье, в чехле, почти невесомое. Сшитое под заказ — точный вырез, выверенная линия талии, ткань, которая слушается тела. Инсоп знал, кому это дарит. Он любил красивых женщин. Не просто ухоженных — осознанно красивых. Тех, кто понимает, как работает их тело, голос и паузы между словами. Ёнджин была именно такой. Возраст не читался в её лице: он растворялся в осанке, в взгляде, в умении держать дистанцию. Она выглядела моложе своих лет — не за счёт наивности, а за счёт контроля. И это всегда его заводило. Небольшой жест. Достаточный, чтобы притупить бдительность. И, если быть честным, ему нравилось, когда она одевалась так, что взгляд не находил точки покоя. Ёнджин открыла дверь почти сразу. На ней был халат — дорогой, тяжёлый, из ткани, которая не скрывала, а подчёркивала. Под ним угадывались очертания тела, спокойные и уверенные. Волосы уложены небрежно, будто это не требовало усилий. Макияж — с акцентом на глаза, тёмный, внимательный. Она выглядела не как женщина, ждущая гостя, а как хозяйка пространства, впускающая ровно того, кого сочла нужным. — Ты всё-таки приехал, — сказала она мягко. — Сказал, что постараюсь, — ответил Инсоп и протянул цветы. — Я стараюсь держать слово. Она приняла букет, на секунду задержав пальцы на его руке — ровно настолько, чтобы это можно было списать на случайность. — Проходи. Квартира встретила их теплом и вкусными запахами. Мясо доходило до нужного состояния, музыка играла негромко, свет был выставлен точно — не интимно, но достаточно мягко, чтобы сгладить острые углы лиц. Здесь всё было продумано. Инсоп снял пиджак, огляделся. Он поставил чехол с платьем на стол, не садясь. — Я хочу увидеть его на тебе, — сказал он спокойно. Ёнджин приподняла бровь. — Прямо сейчас? — Да, — добавил он. — Так будет честнее. Она посмотрела на чехол дольше, чем требовалось. Потом медленно кивнула. — Тогда налей нам вина, — сказала она. — Я скоро. Когда она вышла из спальни, халата уже не было. Платье сидело идеально. Красное, глубокое, не кричащее — из тех оттенков, что выглядят опасно при любом свете. Ткань подчёркивала фигуру, но не старалась понравиться. Вырез был ровно таким, каким он его задумал. Ёнджин остановилась в дверном проёме, позволяя взгляду Инсопа сделать своё дело. Он не улыбнулся. Только чуть медленнее сделал глоток. — Ты слишком хорошо меня знаешь, — сказала она. — Я просто внимателен, — ответил он. За ужином разговор шёл легко. О делах — вскользь. О людях — без имён. Они смеялись тихо, смотря друг дугу в глаза, будто это обычная встреча двух любовников. Инсоп подливал вино чаще, чем требовалось, и Ёнджин не отказывалась. Плечи её постепенно расслаблялись, движения становились плавнее, но взгляд оставался острым. — Как у тебя дела? — спросила Ёнджин, когда они почти доели. — Всё ли спокойно? Инсоп чуть пожал плечами, будто вопрос был ожидаем. — Всё хорошо, — ответил он. — Нашли новых бойцов. Через два дня выступят. — Новых? — она приподняла бровь. — Звучит интересно. Может, стоит посмотреть? Он посмотрел на неё поверх бокала, взгляд стал чуть тяжелее. — Зрелище не для твоих глаз, — сказал он спокойно. — Но я не стану отговаривать. Она усмехнулась, будто проверяя, насколько он серьёзен. — Значит, если я захочу поехать… — Тогда поезжай, — перебил он мягко. — Позвони мне, как решишь и дам тебе адрес. Он сделал паузу, глядя в вино. Если она решит поехать сама — или если Тхэгун пошлёт своих людей — их убьют. И, как бы ему ни хотелось иначе, придётся пожертвовать Ёнджин. — Признаюсь, мне было бы интересно увидеть твою реакцию. Она рассмеялась тихо, без веселья. — Я подумаю, — сказала Ёнджин, делая глоток вина. — Но, думаю, мне больше подходит этот вечер. Инсоп кивнул. Он получил то, за чем пришёл. Вино стало теплее. Музыка — тише. А слова, брошенные между ними, уже начали жить своей жизнью, уходя туда, куда должны были уйти. Хищник вошёл в логово другого хищника — и оба были уверены, что знают, кто из них сегодня выйдет победителем.