Игра без Правил. Том 1: Падение

Пару дней спустя Какофония стрельбы, взрывов и криков не стихала. Дым поднимался высоко, расползаясь по округе тяжёлым, едким облаком. Всё вокруг было залито огненным заревом — вспышки, тени, искры. Воздух дрожал от ударных волн. Всюду были лужи ран и куски оторванных части тел. Чжухон, схватившись за правый бок, кричал своим, чтобы сворачивали. Голос рвался, но тонул в шуме. Его не слышали — или не могли услышать. Здесь уже никто никого не слышал. Он двигался на чистом упрямстве. Не быстро — ровно настолько, чтобы не упасть. Каждый шаг отдавался жгучей болью под рёбрами. Кровь тянулась вниз, липла к коже, пропитывала одежду. Сознание держалось на злости. Уходить сейчас. Или не уйти вообще. У бокового выхода он заметил движение. Молодой парень. Спиной к нему. Растерянный, худощавый. Не его. Их, — мелькнуло в голове. Чжухон долго не думал. Он просто ударил из последних сил. Кулак вошёл жёстко, с разворота. Парень даже не вскрикнул — только глухо рухнул на бетон, ударившись головой. Тело дёрнулось и замерло. Чжухон выдохнул через зубы. Одному тащить — нереально. Он быстро огляделся. Огонь продолжался. Никто не смотрел в их сторону. Патроны у него закончились. В рукопашную сейчас — значит сдохнуть здесь же. — Эй, Чжухон! Знакомый голос слева. — Валим! Тут мясорубка! Это был Чону — один из бригадиров. Чуть ниже Чжухона, коренастый, с телом, сбитым, как из камня. Он был весь в крови — чужой и своей. На лице зияла рваная рана на всю щёку, но взгляд оставался ясным. — Этого, — Чжухон коротко кивнул на тело у ног. — Забираем. Чону на секунду посмотрел на парня, потом — на Чжухона. — Ты ранен. — Потом, — отрезал он. — Его надо допросить. Он попытался сделать шаг — и его повело. Чжухон инстинктивно прижал ладонь к боку. Кровь была тёплой. — Грузи в машину, — сказал он, уже тише. — Я сейчас не вытяну. — Он коротко кивнул на пробитый бок. Чону не стал спорить. Просто подхватил бессознательное тело и потащил к выходу. Где-то за спиной снова рвануло. Чжухон обернулся всего на секунду — ровно настолько, чтобы понять: они ушли вовремя. Чжухон с большим трудом стянул с себя футболку. Ткань прилипла к коже, и он зашипел сквозь зубы, когда она отошла от раны. Кровь тут же выступила снова — тёмная, густая. Он скомкал футболку и прижал к боку, стараясь хотя бы замедлить поток. Нужно было дотерпеть до базы. Там найдутся бинты, перекись, что-нибудь. Доктор потом зашьёт — если будет что зашивать. Машина неслась на пределе. Чону гнал, не щадя ни подвеску, ни повороты. Они резали улицы, сворачивали в узкие проезды, вылетали на пустые ночные дороги, снова уходили в тень. Фары выхватывали бетонные стены, заборы, мусорные контейнеры — город мелькал обрывками, как кадры плохого сна. Чжухон сидел спереди, откинувшись на сиденье. Дыхание сбивалось, боль накатывала волнами, тупыми и острыми одновременно. Сзади «пленный» зашевелился и тихо застонал. — Ты его сильно прихлопнул? — не отрывая взгляда от дороги, спросил Чону. Чжухон усмехнулся одними губами. — Не переживай. Ублюдок жить будет. Должен, — он выдохнул. — Пока я не закончу свою работу. Чону бросил короткий взгляд в зеркало. — Ты главное сам дотяни до базы. Там тебя залатаем. — Чону… — Чжухон сглотнул, сжимая зубы. Боль прострелила до костей, будто кто-то медленно проворачивал нож. — Это пиздец. Мы ехали на бои… а попали в засаду. Чону ничего не ответил. Только сильнее вжал педаль. Он потянулся к бардачку, на ощупь нашёл нужное, достал пачку и протянул Чжухону. — Сильное. Проглоти пару. Чжухон не стал спорить. Сейчас не время для геройства. Он проглотил таблетки, запивая остатком воды из бутылки. Мысль о заражении крови мелькнула где-то на краю сознания — футболка была вся в грязи, саже и чужой крови. Он с трудом достал телефон из заднего кармана кожаных штанов. Пальцы скользили. Экран мигнул. Послышался гудок, затем второй. Трубку подняли быстро. — Что там? — голос на том конце был тяжёлым, холодным. — Господин, — Чжухон говорил паузами, собирая слова так же, как дыхание. — Это была засада. Мы с Чону везём одного. На допрос. — Что с нашими? — коротко. Чжухон прикрыл глаза на секунду. — Потери есть, — сказал он глухо. — Большие. — Ты где? — В пути. Ранен, но доеду. Свяжусь, как узнаю что-то стоящее. Пауза. — Живы — значит работайте, — ответили ему и связь оборвалась. Чжухон опустил телефон и посмотрел в зеркало заднего вида. Пленник смотрел на него в ответ. Уже в сознании. Уже понимая, что ночь для него только начинается. Чжухон ничего не сказал. Он просто прижал окровавленную ткань к боку и уставился вперёд — туда, где их ждала допросная. На базе было прохладно. От бетонных стен, пропитанных старым дымом и железом. От света ламп, слишком яркого и слишком холодного. Здесь не задавали вопросов из любопытства. Пленника вытащили из машины грубо. Он упал на колени, ударившись о пол, закашлялся, захлебнувшись воздухом. Руки тут же заломили за спину, пластиковая стяжка хрустнула, впиваясь в запястья. — Посади, — коротко сказал Чжухон. Его самого быстро, почти механически, обработали: перекись, бинт, грубая повязка. Никто не спрашивал, больно ли ему. Важно было одно — чтобы он стоял. Чжухон сел напротив. Медленно. Осторожно. Ранение тянуло, пульсировало, но он не дал этому выйти наружу. Он смотрел на пленника так, как смотрят на инструмент, который либо сработает, либо будет выброшен. Пленный смотрел прямо, не избегая зрительного контакта. Тело было напряжено, подбородок упрямо приподнят. — Значит, будем играть в молчанку, — сказал Чжухон спокойно. Ответом была ухмылка. Кривая, с кровью на губах. — Ты опоздал, — хрипло сказал пленный. — Всё уже случилось. Первый удар был сильным. Таким, от которого темнеет в глазах. Пленный закашлялся, но не согнулся. — Ты знал, — сказал Чжухон. — Знал, куда идёшь. — Конечно, знал, — выдохнул тот. — Думаешь, мы бы пришли без подготовки? Он усмехнулся снова. Уже больнее. — Ты думал, это бои? — продолжил он, глядя Чжухону в глаза. — Это была охота. На тебя. На твоих ублюдков. Следующий удар от Чону сбил его со стула. Тело глухо ударилось о бетон. Его тут же подняли и снова усадили. Пластик стяжек противно скрипнул, впиваясь в запястья. Чжухон встал, подошёл ближе. Настолько, что пленный чувствовал его дыхание — ровное, тяжёлое, чужое. — Кто организовал всё это, — сказал он тихо. — Имена. Пленный усмехнулся, криво, с кровью в уголке рта. — А я думал, ты умнее. По крайней мере, слухи были такие, — хмыкнул он. — Ты правда считаешь, что пара ударов — и я тебе всё выложу? Он сплюнул кровь на пол. Чжухон наклонился вперёд, упираясь ладонью в плечо пленного и до боли сжимая. Боль в боку полоснула резко, но он даже не дёрнулся. Выстоял. Оскалился. — Сейчас ты мне расскажешь всё, что знаешь, — произнёс он спокойно. — У тебя есть несколько попыток. Пленный молчал. Смотрел прямо в глаза, словно проверяя, кто из них первым моргнёт. — Где семья Инсопа? — продолжил Чжухон. — Жена. Дети. Кто-нибудь. В ответ — только медленная, почти довольная улыбка человека, который для себя уже всё решил. — Не-а, — цокнул тот. — Не выйдет. Чжухон выпрямился. — Слушай внимательно, — сказал он. — Если ты начнёшь говорить сейчас — умрёшь быстро. Если нет — останешься здесь гнить, пока тебя не сожрут крысы. А до этого, пока ты будешь в сознании, я лично буду приходить и медленно резать тебя на куски. — Он протянул руку, не глядя. Чону вложил нож ему в ладонь. Чжухон схватил пленного за руку так буднично, будто брал инструмент со стола, и провернул лезвие. Кровь хлынула сразу. Парень заорал — резко, срываясь на визг, — но почти сразу стиснул зубы, заставив себя замолчать. Дыхание сбилось, в ушах зазвенело. — Я повторю вопрос, — голос Чжухона стал ниже, глухим, почти ленивым. — Где семья Инсопа? — Пошёл нахуй, — прохрипел пленный. — Как скажешь. Второй палец был отделён с той же холодной лёгкостью и брошен рядом с первым. Кровь заливала штаны, стекала на бетон. Лицо пленного стало серым, лоб покрылся холодным потом. Держался он уже не на силе — на упрямстве. Пытка продолжилась. Чжухон работал спокойно, без суеты, будто перед ним было не тело человека, а соломенное чучело. Когда пленный уже почти терял сознание, Чону подал голос: — Чжухон. Я понимаю, что это твоя стихия, но он скоро сдохнет — либо от болевого шока, либо от потери крови. Нам нужна хоть какая-то информация. Он схватил стоявшее рядом железное ведро и плеснул водой в лицо пленного. Тот дёрнулся, захрипел, медленно приходя в себя. — Он в любом случае сдохнет, — спокойно ответил Чжухон. — Так какая разница. — Я… ска… скажу, — простонал тот, еле раскрывая рот. — То, что знаю. Чжухон наклонился ближе. — Говори. — Мы правда… ничего не знаем, — выдавил пленный. — Его семья… Инсоп их скрывает. Где они — я не знаю. Клянусь. Чжухон смотрел на него несколько секунд, потом сжал переносицу левой рукой и закрыл глаза. Всего на секунду, обдумывая мысли, известные только ему. Пленный вдруг усмехнулся — из последних сил. Выплюнул кровь вместе с парой зубов, хрипло втянул воздух. — Чуть не забыл… — его голос стал ещё ниже, рванее. — Минхёк... просил передать тебе привет. Он блеснул глазами и растянул губы в улыбке — на все оставшиеся зубы. Чжухон замер. Тело будто обдало кипятком — резко, изнутри. Имя ударило сильнее любого ножа. Минхёк. Ебучий сукин сын. Тот, за чьей головой он ехал туда, куда сказал хозяин. Тот, кого он собирался притащить как трофей. Ну конечно. Всё это — его рук дело. Чжухон медленно закусил губу, невесело усмехнулся и снова посмотрел на пленного. — Где он? — Не… знаю, — прохрипел тот, уже почти без голоса. Чжухон смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул — не людям, себе. Теперь картина сложилась. Выстрел выбил из пленного остатки жизни. Тело дёрнулось всего раз — коротко, почти незаметно — и обмякло. Голова безвольно свесилась на грудь, дыхание оборвалось так же буднично, как всё здесь происходило. Чжухон сдержал обещание, убив его быстро. Всё, что тот мог сказать, он уже сказал. К врачу он всё-таки поехал. К своему, кто знал, чем он занимается, не задавал лишних вопросов и умел работать быстро и чисто. Простреленное боковое ранение не было смертельным: пуля прошла навылет, не зацепив жизненно важные органы, лишь разворотив мышцы и оставив после себя жгучую, злую боль, которая усиливалась при каждом движении. На фоне того, что произошло в засаде, это было почти ничто. Там людей рвало на части взрывами, там умирали его бойцы — быстро, грязно, без шанса. Большая часть его людей так и осталась лежать на месте, и Чжухон прекрасно это понимал. Врач подтвердил очевидное: ранение неприятное, болезненное, но не опасное, если не начнётся воспаление. Обработал входное и выходное отверстия, прочистил канал, зашил, наложил тугую повязку и сделал укол обезболивающего. Сказал пару сухих фраз — без сочувствия, без лишних слов, так, как говорят тем, кто и сам всё знает. Чжухон выслушал, кивнул и ушёл. Не потому что был в порядке, а потому что жив. А после той ночи это уже считалось достаточным. Весь следующий день Чжухон ничего не делал и довольно быстро понял, что если проведёт весь день, продолжая лежать в квартире без цели, бессмысленно уставившись в потолок и позволяя мыслям бродить по кругу, то это не принесёт ему ни покоя, ни облегчения, а лишь усилит то внутреннее, вязкое напряжение, которое с каждым часом становилось всё тяжелее. При этом он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что выходные для него были почти роскошью — редкой, случайной передышкой, которой катастрофически не хватало последние пару лет, потому что его жизнь давно превратилась в плотный, изматывающий график без нормальных пауз и восстановления. Он учился на последнем курсе вечернем отделении университета, осваивая основы ведения бизнеса, потому что Тхэгун не просто доверял ему, но и видел в нём перспективу, целенаправленно вкладывая деньги в его образование, рассчитывая, что в будущем Чжухон сможет быть полезен не только в грязной, кровавой части дел, но и в легальном бизнесе холдинга Tаesang Group, став частью системы уже на другом уровне. Однако на деле всё это означало лишь одно — постоянную усталость, недосып, напряжение, к которому он давно привык настолько, что перестал замечать, как глубоко оно въелось в тело. Он устал до смерти. Ранение, которое хоть и не было смертельным, но отзывалось тупой, ноющей болью при каждом неловком движении, и недавний допрос, выбивший его из привычного ритма окончательно, лишь усугубили это состояние. Теперь, когда адреналин схлынул, а разум стал яснее, его накрыла мысль, от которой стало по-настоящему не по себе. Ему было страшно. Страшно не из-за врагов, не из-за возможной мести, не из-за будущих столкновений — а из-за самого себя. Он сидел в тишине собственной квартиры и вдруг отчётливо осознал, что в свои двадцать с небольшим лет способен хладнокровно убивать и, что хуже всего, ловить себя на том, что в моменте ему это нравится. Он истязал человека, ломал его, выдавливал страх и боль — и получал от этого удовлетворение, которое ещё пару лет назад показалось бы ему чудовищным. И только сейчас, оставшись наедине с собой, это осознание вдруг стало пугать. Но вместе со страхом пришло и привычное оправдание, без которого в его мире не выживают. Это были враги. Его враги и враги его хозяина. И если бы не он, убили бы его — или кого-то из его людей. Здесь не существовало моральных полутонов, не было третьего пути. Или ты, или тебя. Всего два варианта, и Чжухон выбрал тот, в котором он остаётся живым, даже если за это приходится платить чужими жизнями. Тем не менее сидеть без движения он больше не мог. Он потянулся к телефону и набрал Чону. Тот ответил не сразу — голос был хриплым, сонным, явно вырванным из глубокого сна. Чжухон почти не подбирал слова: сказал, что не может больше просто сидеть дома, что его трясёт, что воспоминания о допросе и фраза, брошенная напоследок про «привет от Минхёка», буквально не дают ему покоя. Ему нужен был выход, нужно было хоть ненадолго заглушить всё это. — Я иду в клуб, — сказал он прямо, даже не скрывая подтекста. — Мне нужно успокоиться. Чону усмехнулся и ответил, что с рваными, свежими швами на лице сейчас явно не лучшее время для флирта, да и желания светиться в таком виде у него нет, хотя от ночи без обязательств он бы тоже не отказался — в другое время. Чжухон пожелал ему удачи провести вечер в компании собственной руки, сбросил вызов и, не раздумывая больше, вызвал такси. Он выбрал премиальный ночной клуб — не связанный с Инсопом и не находящийся на чужой территории, потому что даже в такие моменты не терял осторожности. Клуб встретил его плотным, дорогим полумраком, зеркальными поверхностями, отражающими свет неоновых ламп, и мощными басами, от которых вибрировала грудная клетка. Было субботнее вечернее пекло — людей много, шумно, жарко, и это ощущение толпы действовало почти оглушающе, вытесняя лишние мысли. Чжухон прекрасно знал, зачем он сюда пришёл, и не притворялся ни перед собой, ни перед другими. Он знал, как выглядит, знал, что надел именно ту футболку, которая подчёркивает его широкие плечи, накачанные бицепсы и грудь, знал, что небрежно уложенные рыжие волосы и спокойная, уверенная манера держаться притягивают взгляды. За последние пару лет он действительно изменился — окреп, повзрослел, стал опаснее и, как ни странно, привлекательнее. Он любил красивых женщин. Но выбирал тех, у кого было тело — живое, тёплое, с формами, которые невозможно не заметить, и которые он сейчас искал не ради эстетики, а ради забвения. Сегодня ему нужен был не разговор и не утешение. Сегодня ему нужен был выход, чтобы не сорваться там, где цена ошибки была бы куда выше. Чжухон решил, что сегодня он будет пить — не из веселья и не из желания что-то отметить, а потому что ему нужно было притупить остроту происходящего, приглушить мысли и дать телу то, чего оно требовало настойчиво и без компромиссов. Он знал, что напьётся ровно настолько, чтобы перестать держать себя в ежовых рукавицах, знал, что найдёт красивую женщину и увезёт её в мотель, потому что это был самый честный и наименее разрушительный для него способ сбросить напряжение. Не к себе домой — это было табу, граница, которую он не пересекал никогда. Не здесь же, не в туалете клуба или в подсобке, как подростки, у которых гормоны ударили в голову и разум выключился. Он давно перерос такие импульсивные, грязные места, где секс был не разрядкой, а суетой. Мотель был другим делом — нейтральная территория, чужие стены, отсутствие следов и обязательств. Он провёл в мотелях не одну ночь с разными женщинами, и для его образа жизни, для той работы, которой он занимался, это было нормально, привычно и, в каком-то смысле, честно. Он сидел у барной стойки, медленно попивая виски со льдом, позволяя холоду обжигать горло, и ничего не делал — просто наблюдал. Именно в такие моменты, когда он не предпринимал никаких активных шагов, он особенно остро замечал взгляды: задерживающиеся, оценивающие, иногда откровенно приглашающие. Ему подмигивали, ловили его взгляд, улыбались, и он отвечал тем же — ленивой, спокойной улыбкой, но не делал шага навстречу, словно давая понять, что сегодня всё будет происходить на его условиях. Спустя какое-то время рядом с ним устроилась девушка — признаться, красивая, ухоженная, уверенная в себе. Она заказала «Секс на пляже», и, услышав название коктейля, Чжухон почему-то тихо усмехнулся, сам не до конца понимая, что именно показалось ему в этом смешным. Музыка была слишком громкой, чтобы она могла услышать звук, но улыбку она уловила. — Извините, — она повернулась к нему, слегка приподняв бровь, — что смешного? — Нет, нет, — отмахнулся он, повернувшись к ней, — всё нормально. Просто настроение сегодня такое. Он соврал. Настроение у него было отвратительным, и он это прекрасно знал. Пока они обменивались первыми фразами, он машинально отмечал детали: ухоженность, выверенный макияж, неестественно пухлые губы — слишком идеальные, почти искусственные, но от этого не менее притягательные. Он заметил, как обтягивающее платье подчёркивает её фигуру, и без особого труда понял, что под ним нет белья. Чжухон лишь мысленно поставил галочку: она подходила под его параметры. Не «та самая», не женщина, с которой хотелось бы продолжения, но вполне подходящая для одной ночи — а большего он и не искал. Разговор завязался сам собой, без неловкости. Девушка оказалась спокойной, достаточно открытой, без попыток играть роли или строить из себя кого-то другого. Когда он угостил её парой коктейлей, разговор плавно свернул туда, куда обычно сворачивают такие разговоры в барах поздним вечером — к свободе, телу и двойным стандартам. Она говорила о том, что устала от того, как общество легко прощает мужчинам связи без обязательств, называя это «естественным», «мужественным», «нормальным», но тут же клеймит женщин за то же самое, навешивая ярлыки и делая вид, будто желание — это что-то постыдное. Она говорила уверенно, слегка запинаясь от алкоголя, но искренне, и Чжухон слушал, почти не вмешиваясь, ловя себя на том, что в её словах было больше честности, чем он ожидал. К тому моменту она уже была заметно пьяна. Он — тоже, но всё ещё держал ситуацию под контролем. Когда он, наконец, спросил — спокойно, без нажима, словно между прочим, — не хочет ли она поехать с ним, она даже не сделала вид, что удивилась. Просто улыбнулась и пожала плечами, будто это было самым логичным продолжением вечера. Они вышли вместе. Чжухон поймал такси почти сразу, сунул водителю купюру больше нужной и коротко назвал адрес — ближайший мотель. Всю дорогу девушка не отлипала от него, цепляясь за плечи, руки, прижимаясь слишком близко, смеясь и шепча что-то на ухо. Чжухон чувствовал, как возбуждение поднимается волной — медленно, тяжело, почти болезненно, и понимал, что она была готова ничуть не меньше него. Такси остановилось у мотеля, и Чжухон знал, что дальше всё пойдёт так, как он и планировал с самого начала вечера. Чжухон действовал скорее по наитию, чем осознанно: приобнял её за талию — не нежно, а так, будто проверял реальность происходящего, — и повёл внутрь, чувствуя, как под ладонью откликается чужое тепло, как это простое прикосновение неожиданно успокаивает и одновременно подстёгивает то напряжение, которое он тащил в себе весь вечер. Молодой администратор мельком взглянул на них, не задавая лишних вопросов, оформил номер до утра, и Чжухон поймал себя на мысли, что за весь вечер так и не поинтересовался её именем — как, впрочем, и не назвал своего. Обычно он это делал. Из вежливости, из привычки, иногда просто автоматически. Сегодня — не спросил. И это тоже что-то значило. Номер оказался лучше, чем он ожидал. Чистый, аккуратный, без налёта дешёвой пошлости: широкая кровать, приглушённый свет, ванная, в которой было всё — от свежих полотенец до мелочей, о которых обычно вспоминают слишком поздно. Чжухон машинально отметил упаковку презерватива в ящике — и уголок рта дёрнулся в почти незаметной усмешке. По крайней мере, здесь не придётся думать о лишнем. Девушка прошла вперёд, сбросив туфли, и села на край кровати, закинув ногу на ногу. Платье при этом чуть приподнялось, открывая бедро, и Чжухон заметил фрагмент татуировки — не всю, а только намёк, линию, уходящую под ткань. Он поймал себя на том, что задержал взгляд дольше, чем стоило, и позволил себе эту маленькую слабость. — Я, кстати, Наён, — сказала она, чуть улыбнувшись, словно только сейчас вспомнила, что им всё-таки предстоит быть живыми людьми, а не просто телами. — Чжухон, — ответил он коротко, без интонаций, больше из вежливости, чем из желания представляться. Повисла пауза. Не неловкая — скорее плотная, насыщенная, наполненная тем, что не нуждалось в словах. Он стоял с другой стороны кровати, медленно снимая куртку, чувствуя, как усталость и алкоголь смешиваются в теле, делая движения чуть тяжелее. Она смотрела на него открыто, без кокетства, без попытки понравиться, и в этом взгляде не было ожиданий — только готовность. Чжухон сделал шаг вперёд. Не резко, не торопясь, словно давая себе последний шанс остановиться — и не воспользовался им. Расстояние между ними исчезло слишком быстро, дыхание стало слышно отчётливее, и в этот момент он понял, что всё остальное — мысли, страхи, имя Минхёка, тяжесть последних дней — отступает, уступая место единственному, простому желанию: перестать контролировать, перестать думать и позволить телу сделать то, ради чего он сюда и пришёл. Расстояние между ними сократилось, а губы слились во влажном поцелуе. Руки бродили по телу девушки, не останавливаясь на одном месте. Он сжимал её ягодицы, бёдра, гладил упругую грудь. Но поцелуи не продлились долго: слишком быстро стало ясно, что сегодня им не нужны ни игры, ни растянутые прикосновения — желание обладать друг другом, пусть даже всего на одну ночь, взяло верх, вытеснив всё остальное и требуя продолжения без лишних остановок. Он стянул с неё платье резким, нетерпеливым движением и отбросил его в сторону, даже не взглянув, куда оно упало. Как и предполагалось ещё в клубе, под тканью не оказалось белья — лишь тонкая полоска ажурных стрингов, почти символическая, и формы, которые мгновенно притянули его взгляд и только сильнее разожгли то возбуждение, с которым Чжухон уже давно перестал бороться. — Стой, я сама, — тихо остановила его Наен, перехватывая движение и помогая снять футболку. Ткань скользнула вниз, и её взгляд сразу зацепился за перевязанный бок. Она на мгновение замерла, а потом, уже осторожнее, провела пальцами от груди ниже, останавливаясь у самой повязки, не касаясь её, словно боясь причинить боль. — Больно? — спросила она негромко, почти шёпотом, и в этом вопросе не было ни любопытства, ни жалости — только внимательность. — Терпимо, — низко ответил Чжухон, позволяя ей ещё несколько секунд быть ведущей, позволяя себе не контролировать происходящее так жёстко, как он привык. Её ладони скользнули ниже, движения стали увереннее, а расстояние между ними исчезло окончательно, стирая последние остатки осторожности. Наен плавно спустила руки ниже, не торопясь, будто нарочно растягивая момент, расстегнула ремень и, опустив штаны, позволила им соскользнуть вниз. Боксеры спустились следом. Взяла в руки член и проведя по нему ладонью несколько раз — уверенно, чувствуя реакцию, — она на секунду задержалась, словно проверяя, насколько он готов, а затем опустилась на колени. Провела языком от головки до основания, не отрывая взгляда от глаз Чжухона, наблюдая за тем, как его дыхание сбивается. Он тихо простонал, закинув голову назад, позволив себе эту короткую потерю контроля. Наен начала двигаться медленно, лаская языком головку, затем заглатывая почти на всю длину, работая языком, то ускоряясь, то вновь замедляясь, явно чувствуя себя ведущей в этом моменте и наслаждаясь тем, как легко управляет его реакциями. Чжухон не выдержал. Он приподнял его, перехватывая инициативу, наблюдая за её довольным, чуть вызывающим взглядом и за тем, как слюна стекала с подбородка, не оставляя сомнений в том, кто ещё секунду назад вёл. Его собственные глаза были затуманены — от удовольствия, от алкоголя, от накопившегося напряжения, но теперь контроль безоговорочно возвращался к нему. — Ложись на спину, — коротко скомандовал он, голосом низким и глухим, не допускающим возражений. Наен подчинилась сразу, всё ещё улыбаясь, будто именно этого и ждала. Он снял с неё последний штрих одежды и, проведя ладонью по её промежности, задержался на мгновение, ощущая, насколько она готова — даже слишком. Чжухон потянулся к ящику, достал презерватив и, действуя уже почти автоматически, аккуратными, отточенными движениями надел его, не сводя с неё взгляда. Наен нетерпеливо завиляла бёдрами, выдавая своё состояние без слов. Он хотел её не из-за лица, не из-за тела и не из-за желания запомнить эту ночь. Ему нужно было выбросить напряжение — грубо, резко, без сантиментов. Вдавив её в матрас, устраиваясь поудобнее и вошел в неё — не плавно, не осторожно, а жёстко, почти нарочно грубо, — он услышал, как она громко ахнула, выгибаясь под ним. — Да-а… Чжухон, вот так… — она не стеснялась стонать его имя громко, почти нарочно, и ему это нравилось. В какой-то момент всё вокруг перестало иметь значение, сжалось до одного-единственного ощущения — удовольствия, плотного и всепоглощающего. Наен поднесла руку к клитору, стимулируя его, усиливая ощущения, не сдерживаясь ни в движениях, ни в звуках. Она почти кричала, когда член Чжухона входил в неё с влажными, откровенными звуками, и в этом не было ни капли притворства — только чистая, жадная реакция тела. Чжухон ускорился, движения стали грубее, резче; он больше не обращал внимания на боль в боку — алкоголь притуплял её, растворяя в общем фоне. Она выгибалась под ним, не прекращая стимулировать себя, стонала, кричала, и он знал — она не имитирует. Спустя несколько минут её тело содрогнулось под ним, Наён громко и протяжно простонала, Чжухон сделал ещё несколько толчков и кончил, тихо простонав, ощущая, как по спине стекает пот. Она, лениво, с довольной хрипотцой в голосе, глядя в потолок сказала: — Я давно такой яркий оргазм не получала. Обычно мужчины думают только о себе и даже не задумываются, кончила ли женщина вообще. Он ответил не сразу, голос почти отстранённый: — Если я с кем-то ложусь, я не собираюсь оставлять это односторонним. Мне не нужно тело, которому всё равно. Иначе в этом просто нет смысла.

***

В понедельник утром всё выглядело почти как всегда, и именно это выбивало из равновесия. Чжухон вёл машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу, и Сара поймала себя на том, что эта тишина кажется ей непривычной: обычно он что-нибудь рассказывал, комментировал, поддразнивал её, называл мелкой, будто заполняя всё пространство вокруг голосом, а сегодня был странно серьёзен и замкнут. Она посмотрела на него внимательнее и вдруг заметила, как он едва уловимо кривится, когда поворачивает корпус вправо, словно стараясь не делать лишних движений. — Ты чего молчишь? — всё-таки спросила она, не выдержав. — Ты обычно всегда болтаешь… Он коротко взглянул на неё и снова перевёл глаза на дорогу. — Да так, — отозвался он спокойно. — Задумался. Сара нахмурилась и только теперь обратила внимание на его руки: костяшки пальцев, сжатые на руле, были сбиты, покрыты тонкими корками засохшей крови, ещё не до конца зажившими. — А это что? — она кивнула на его руки, а потом, чуть поколебавшись, добавила: — И ты как-то… на бок кривишься. Чжухон усмехнулся и, словно нарочно, чуть повёл плечом, проверяя себя. — Да ерунда, — сказал он легко. — Хожу на тренировки. Там и подбили. Он даже рассмеялся — коротко, беззлобно, будто речь шла о пустяке. Сара больше ничего не стала спрашивать. Она просто потянулась к бардачку по привычке, нащупала там последнюю кокосовую конфету, развернула и съела, уже зная, что потом скажет, что купит новые, и сказала это вслух. Чжухон коротко кивнул, словно это не имело значения, и именно в этот момент Сара впервые задержала на нём взгляд дольше, чем обычно — не из любопытства и не из тревоги, а с каким-то новым, непривычным вниманием, замечая то, что раньше проходило мимо: как уверенно сидит на нём одежда, как собраны плечи, как в спокойствии и сдержанности его движений есть сила. Это не было мыслью, которую можно было бы сразу назвать или сформулировать, скорее тихим внутренним сдвигом, ощущением, что он не просто рядом и не просто взрослый, а красивый и хорошо сложенный мужчина, и от этого осознания ей вдруг стало неловко, как будто она сама поймала себя на чём-то слишком личном, и тут же отвела взгляд, уставившись в окно, стараясь больше ни о чём не думать. У школы она попрощалась с Чжухоном и лёгким, почти пружинящим шагом направилась внутрь. Уроки шли своим чередом, привычно и монотонно. На перемене Чон Хосок, как ни в чём не бывало, предложил после занятий сбегать в их любимое кафе неподалёку, и Сара согласилась без раздумий. У неё начали появляться друзья, и она не могла не замечать, что внимание, разговоры и ощущение принадлежности кому-то ей нравятся всё больше, будто внутри медленно расправлялось что-то долго сжатое. Урок по математике тянулся бесконечно. Учительница в очередной раз извинилась и вышла из класса, оставив после себя шум, перешёптывания и ленивое движение по партам. Юри тут же подсела поближе и, наклонившись к Саре, прошептала: — Ты знаешь, что учительница по математике скоро уходит в отпуск? — Да, интересно, кого поставят вместо неё, — отозвалась Сара, не сразу уловив подвох. — Я не об этом, Сара. Ты знаешь, почему она уходит? — Юри лукаво улыбнулась. — Ну… она беременна. Вон какой живот, — пожала плечами та. — Да-а-а… — Юри протянула и пересела ещё ближе, быстро оглянувшись по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — А ты знаешь, как она забеременела? Сара невольно напряглась. — Боже, Пак Юри, — она тоже оглянулась. — О чём ты вообще? Зачем такие вопросы… Понятно же. Она замужем. — Ой, да ладно тебе, — фыркнула Юри. — Не строй из себя святую. Будто не знаешь, что взрослые делают, чтобы дети появлялись. — Я знаю… — Сара замялась. — Просто… — Просто что? — Юри наклонилась ближе и понизила голос. — Я видела, как это делается. У Сары перехватило дыхание. — Юри… — прошептала она. — Ты сейчас о чём? — Да брось ты, — усмехнулась та. — Не строй из себя невинную. В нашем возрасте уже пора быть осведомлёнными, а не думать, что от поцелуя можно забеременеть. Меня, знаешь ли, бабушка этим пугала. Глупость какая. Сара, конечно, понимала, о чём говорит её новоиспечённая подруга — та, с кем она стала дружить в последние месяцы всё больше. Но почему-то от её ей стало дурно. В груди поселилась тревога — липкая, тяжёлая, как предчувствие. Мысли и образы, слишком взрослые для её ещё детского сознания, вспыхивали сами собой, пугая и сбивая дыхание. И вместе с этим — вопреки всему — внутри завёлся крошечный, настойчивый червячок интереса. Он сидел глубже, чем страх, и методично, терпеливо грыз её изнутри. Весь день Сара просидела на уроках как призрак. Ни разу не подняла руку, хотя была готова по всем предметам. Слова учителей проходили мимо, будто сквозь воду. И только на ботанике она медленно вернулась в себя. — С сегодняшнего будете изучать растения, которые можно держать дома или выращивать в саду, — сказал господин Нам. — Подробно опишите их свойства. Какие из них безопасны, какие — нет. Через неделю жду ваши рефераты. Прошу отнестись к этому серьёзно. Те, кто сдаст на «отлично», автоматически получат пятёрку за четверть. Несмотря на молодой возраст, господин Нам был строг. Его уроки невозможно было прогуливать — и тем более невозможно было не слушать. А в гневе он был по-настоящему страшен. Сара мысленно уже получила свой высший балл. Она подняла руку, задала уточняющий вопрос — чётко, по делу. Сара всё лучше разбиралась в травах и растениях, намного лучше, чем большинство одноклассников. Настолько, что господин Нам не раз предлагал ей уже сейчас задуматься о профессии и начать усиленную подготовку к поступлению в медицинский. Сара лишь улыбалась в ответ и каждый раз говорила одно и то же: — Я ещё не решила. Уроки наконец закончились, но Сара не почувствовала ни облегчения, ни привычной усталости, которая обычно накрывала её к концу дня. Её то бросало в пот, то в холод, то снова в жар, и казалось, что тело живёт своей собственной жизнью, не спрашивая у неё разрешения. В голове по кругу крутились слова Юри — неприятные, настойчивые, и как бы Сара ни пыталась их вытеснить, забыть, загнать куда-нибудь поглубже, они всё равно всплывали, цепляясь друг за друга, складываясь в образы, которые ей совсем не хотелось видеть. Всё, что она знала раньше, умещалось в очень узкую, аккуратно отгороженную информацию — без подробностей, без картинок, без понимания того, как именно всё это происходит на самом деле. Мысль о том, чтобы специально искать такое, смотреть, разглядывать, даже не приходила ей в голову. И от этого разговор с Юри казался особенно гадким. Ну и Юри… вот же вертихвостка. Теперь многое становилось понятнее: почему она так крутит своей тощей пятой точкой в столовой рядом со старшеклассниками, почему смеётся слишком громко, слишком уверенно, будто давно знает то, чего другим знать не положено. Испорченная девка — другого слова Сара для неё подобрать не могла, и от этой мысли внутри поднималась странная смесь раздражения и неловкости. Сара сидела на уличной скамье у школы и ждала Хосока, чтобы, как они и договаривались, сходить в небольшое кафе неподалёку — просто посидеть, попить лимонад, ничего особенного, но именно эта простота сейчас казалась ей чем-то правильным и нужным, как якорь, за который можно зацепиться, чтобы не уносило мыслями неизвестно куда. Погода была солнечной, ветер — тёплым, мягким, и в воздухе чувствовалась жизнь, приближающееся лето, которое Сара обожала всем сердцем, даже не задумываясь почему. Она прикрыла глаза и подставила своё маленькое светлое лицо солнечным лучам, позволяя теплу спокойно лечь на кожу, когда вдруг свет исчез — его перекрыла чья-то тень. Юри. И рядом с ней — их одноклассник Кенсу. Он стоял с ухмылкой на губах, в одной руке держал сумку Юри, в другой — какую-то папку, будто нарочно демонстрируя, что между ними есть нечто большее, чем просто случайное знакомство. — Ты не идёшь домой? — поинтересовалась Юри так, словно ничего не произошло. Сара открыла глаза и сразу почувствовала, как внутри всё напряглось. — Я жду Хосока, — спокойно ответила она. — Мы идём в кафе пить лимонад. Юри на секунду замерла, будто примеряя эти слова на себя, а потом скривилась. — С кем, с кем? С этим чудаком? — она насупила брови и скрестила руки на груди. — Почему ты стала с ним так близко общаться? Кенсу усмехнулся — криво, неприятно. — Да. Ты что, якшаешься с отбросами, Мин Сара? — съязвил он, искривив губы. Саре стало противно. — Ой, да идите вы куда шли, — отмахнулась она, не глядя на них. — Не ваше дело. К счастью, они не стали продолжать свои неуместные нравоучения. Развернулись и пошли дальше, выходя за школьные ворота. Сара проводила их взглядом и заметила, как Кенсу нарочно приближается к Юри, то задевая её рукой, то касаясь плеча. Юри это явно нравилось — по её смеху, по походке, по тому, как она выделывалась, словно играла роль и знала, что за ней смотрят. Только эти двое скрылись из виду, как почти сразу появился Хосок — словно нарисовался из воздуха, улыбающийся во все зубы, красивый, подтянутый юноша с открытым взглядом и лёгкой походкой. За эти несколько лет насмешки одноклассников так и не смогли сломать его — ни капли не уменьшили ни его позитив, ни врождённый оптимизм. Наоборот, улыбка стала его защитной реакцией, чем-то вроде щита: чем громче над ним смеялись, тем шире он улыбался, словно заранее лишая чужие слова силы. — Пойдём? — спросил он, протягивая Саре руку и помогая ей подняться со скамьи. — Ага, — кивнула она. Она вложила ладонь в его руку, и они вместе вышли за территорию школы, направляясь к небольшой кафешке. — Какой лимонад сегодня? — поинтересовался Хосок, пока они шли по тротуарной плитке, нагретой солнцем. — Хочу сегодня попробовать барбарис с кизилом. — Ого, — протянул он с улыбкой. — Экзотично, однако. Тогда я возьму арбузный, но чур ты дашь мне попробовать свой. — Договорились. Они закрепили сделку крепким, почти торжественным дружеским рукопожатием, как раз подходя к нужному месту. — Чжухон сегодня заберёт тебя? — спросил Хосок чуть позже, когда они уже вышли из кафе и свернули в небольшой парк неподалёку. — Да, как всегда. Мне только стоит ему написать, чтобы он не доезжал до школы и забрал меня отсюда. — Просто… — Хосок замялся, подбирая слова. — Я смотрел в окно и заметил, что сегодня с утра он был какой-то другой. Не знаю. Даже не вышел тебя проводить. — Да у него просто болит бок, — пожала плечами Сара. — Он ведь занимается боевыми искусствами, пару дней назад сильно повредил его на тренировке. — Ого… — Хосок тихо усмехнулся. — Вот это рвение, конечно. Хотя, — он чуть серьёзнее посмотрел на неё, — от его физической подготовки, по сути, зависит твоя жизнь, да. Они продолжили говорить уже сидя на ближайшей свободной скамье, щедро залитой солнечными лучами. Листья над головой едва шелестели, и всё вокруг казалось слишком спокойным, почти обманчиво мирным. — На самом деле мне очень одиноко, Хо, — вдруг сказала Сара, глядя куда-то перед собой. — Юнги стал таким взрослым и нудным, у него постоянные трения с отцом… мама вся замкнулась, будто ушла в себя. Мне иногда кажется, что это никогда не закончится. Хосок слушал внимательно, не перебивая. — У всего есть начало и конец, Сара, — тихо сказал он. — Ничто не длится бесконечно. Твои родители рано или поздно либо помирятся… либо, как мои… — он осёкся, не договорив. — Ты понимаешь. — Ох, Хосок… — Сара прикрыла глаза. — Мне так страшно от этой мысли. В последнее время со мной происходит что-то странное, я сама себя до конца не понимаю. И ещё один удар от родителей… я этого не выдержу. Хосок притих. В такие редкие моменты ему очень хотелось сказать Саре что-то важное, правильное, поддерживающее, но он промолчал, чтобы не выбить её окончательно из этого состояния. Он слишком хорошо знал, каково это — когда родители разводятся, и как чувствует себя подросток, оказавшийся между двух огней. Иногда правда больнее, чем иллюзия семьи. Но он не стал говорить этого вслух. И так же он не стал говорить ей о том, что совсем скоро они с мамой уезжают из страны — надолго, возможно навсегда. Не смог. Слова застряли где-то глубоко, потому что за эти последний год Хосок так сильно привязался к Саре, что сам не сразу это осознал. Он не нашёл никого ближе неё — ни среди одноклассников, ни за пределами школы. Она стала для него чем-то большим, чем просто подруга: названной сестрой, тихой гаванью, человеком, с кем он делил свои переживания и секреты, кому мог выговориться и кого, в свою очередь, слушал и поддерживал так, как умел. И от мысли о том, что впереди его ждёт неизвестность — новая страна, чужие лица, другое небо, где не будет ни одной знакомой и светлой души, — ему становилось не менее больно, чем ей от её собственных страхов. Просто он привык держать это внутри. Но Сара вдруг оживилась, будто и не было всего несколько минут назад той тихой, почти неподвижной сцены на скамье. — Я же обещала Чжухону купить его любимые конфеты, — сказала она вдруг, даже слегка встрепенувшись. — Чуть не забыла. — Я с тобой, — сразу отозвался Хосок, резко поднимаясь со скамьи. И они быстрым шагом направились обратно к кофейне, рядом с которой располагался небольшой магазин сладостей. — И часто ты его угощаешь? — поинтересовался он по дороге. — На самом деле не так уж и часто, — пожала плечами Сара. — Но сегодня с утра я съела последние конфеты из бардачка… да и у него побитый бок. Думаю, конфеты будут кстати. — Слушай, Сара, — осторожно спросил Хосок, — а сколько ему лет? — Оу… — она задумалась. — Кажется, двадцать пять. Если не ошибаюсь. Хосок что-то быстро прикинул в уме, но вслух ничего не сказал. Лишь кивнул, будто соглашаясь с собственными мыслями, и больше к этой теме не возвращался. Сара купила конфеты, тут же набрала Чжухона, и они снова вышли из магазина, направляясь в сторону парка. Минут через двадцать к обочине подъехал чёрный седан. Машина остановилась плавно. Сара попрощалась с Хосоком, пообещав, что вечером обязательно ему наберёт, и села в машину. Хосок остался стоять на том же месте, провожая взглядом удаляющийся автомобиль. На какую-то секунду в его голове поселилось что-то нехорошее, тревожное, безымянное, но он тут же отбросил эти мысли, словно не позволяя им укорениться. Он допил лимонад, который уже почти растаял от жары, и направился по дороге, ведущей к его дому. Впереди его ждала неизвестность. Но пока он шёл, стараясь не думать об этом.