Игра без Правил. Том 1: Падение

— Вот, как и обещала, — Сара протянула ему конфеты, купленные ею совсем недавно. Чжухон улыбнулся, и на обеих щеках проступили знакомые ямочки; он почему-то на мгновение задержал руку, прежде чем взять пакет, и легко, почти рассеянно потрепал Сару по волосам. — Спасибо, мелкая. Мне правда приятно, — сказал он уже серьёзнее. — Особенно то, что ты не забыла и сдержала обещание. Это многого стоит, я серьёзно. От его прикосновения и этих слов у неё сердце забилось быстрее обычного, слишком заметно, выдавая её с головой. Щёки предательски потеплели, и она, смутившись, пробормотала что-то вроде «пожалуйста», тут же отводя взгляд. Чжухон выглядел заметно живее, чем утром, более расслабленным и даже сговорчивым, словно часть тяжести с него ненадолго спала. — Как день прошёл? — спросил он будничным тоном, не отрываясь от дороги. — Как твои друзья поживают? Сара на секунду задумалась. Ну не рассказывать же ему о выходке Юри и её словах — это было бы странно, неловко, да и слишком личным. И всё же мысль задержалась: это был бы повод поговорить с Чжухоном подольше, возможно услышать что-то важное, что стало бы для неё опорной точкой. Всё-таки он взрослый, красивый, умный мужчина и явно понимает в таких вещах больше, чем она и её одноклассницы вместе взятые. Но Сара не знала, как к этому подступиться и не выглядеть глупо. — Юри… как обычно, — наконец начала она. — Говорит, не особо думая. Она украдкой посмотрела на Чжухона, словно проверяя его реакцию, и продолжила, осторожно подбирая слова: — Сегодня вдруг решила рассказать, что видела что-то для взрослых… и что якобы знает больше, чем мы. Чжухон чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было ни веселья, ни насмешки — скорее чисто телесная, машинальная реакция, за которой скрывалась пауза. Он явно думал, что ответить, как именно отреагировать, чтобы не перейти границу и не сказать лишнего. Сара продолжила, уже увереннее, словно сама удивляясь тому, что всё-таки решилась заговорить об этом вслух: — Она явно возомнила о себе чёрт-те что… ведёт себя так легкомысленно, будто это что-то хорошее, — она нахмурилась, глядя перед собой, и пожала плечами. — Смеётся, намекает, строит из себя взрослую, а на самом деле просто болтает, не думая, как это выглядит со стороны. Она замолчала на мгновение, будто прислушиваясь к себе, а потом добавила тише, почти нехотя: — Мне иногда кажется, что она сама не до конца понимает, о чём говорит. Чжухон не сразу ответил. Он держал руль одной рукой, другой машинально поправил зеркало, всё так же глядя на дорогу. — Знаешь, — наконец сказал он спокойно, без осуждения и без усмешки, — в вашем возрасте многие так себя ведут. Кто-то говорит больше, чем понимает. Кто-то просто хочет выглядеть старше, чем есть на самом деле. Он ненадолго замолчал, будто взвешивая слова. — Главное — чтобы ты сама не делала ничего только потому, что кто-то рядом делает вид, что всё знает. Сара кивнула, хотя он этого не видел. Внутри от его слов стало чуть спокойнее, но одновременно — сложнее. Потому что где-то глубоко она понимала: дело было не только в Юри и не только в её болтовне. Червячок никуда не делся. Он просто затаился. Вечером, когда Сара наконец закончила со всеми заданиями и репетиторами, усталость не принесла с собой ни облегчения, ни привычного спокойствия. Мысли продолжали возвращаться к одному и тому же, будто застряли на повторе: подумаешь только, ведь она знает, теоретически, без подробностей, но почему-то слова Юри — это её самодовольное «я видела» — не отпускали и не давали покоя, словно в них скрывалось что-то большее, чем простое хвастовство. Дома было непривычно тихо. Джиён давно спала в своей комнате, Юнги, как обычно, заперся у себя, а мамы с папой не было — ни голосов, ни шагов, ни ощущения чужого присутствия. И в какой-то момент Сара поняла, что больше не может просто отмахнуться от мыслей. Она решила, что должна. Должна хотя бы понять, о чём вообще идёт речь. Что это такое, какое оно, и почему все вокруг говорят об этом с таким видом, будто речь идёт о чём-то запретном и одновременно важном. Сара закрыла дверь изнутри на ключ, выключила свет и, немного помедлив, надела наушники — не потому что ожидала шума, а чтобы создать вокруг себя ощущение отдельного, закрытого пространства, в которое никто не имеет права заглядывать. Сев на кровать, она долго смотрела на экран телефона, прежде чем набрать в поисковике слово, которое боялась произнести вслух. «Секс». В тот же миг, почти против воли, в голове на секунду всплыл образ Чжухона — не отчётливый, не конкретный, скорее ощущение присутствия, связанное с его голосом, с его молчанием в машине, с тем, как он сегодня был рядом. Сара тут же нахмурилась, словно поймав себя на чём-то неправильном, и поспешно оттолкнула эту мысль, чувствуя, как внутри смешиваются стыд, растерянность и странное, тревожное любопытство. Экран загорелся, и Сара поняла, что зашла дальше, чем собиралась. Она не вчитывалась и не всматривалась — скорее позволила взгляду скользнуть, как будто проверяя себя, свои пределы, словно подкармливая того самого внутреннего червячка, который не давал ей покоя весь день. Это длилось совсем недолго, но оказалось достаточным, чтобы внутри что-то сместилось. Ей стало не по себе. Не от страха — от странной смеси тревоги и противности, как будто она случайно увидела то, что не предназначалось для неё, заглянула в щель, куда смотреть было нельзя. Она почти сразу закрыла всё, убрала телефон, села, поджав ноги, и некоторое время просто сидела в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию и к тому, как сердце бьётся быстрее обычного. И всё же вместе с этим ощущением пришло другое — тихое, упрямое. Интерес никуда не исчез. Он не стал меньше, не рассеялся, не ушёл. Он просто затаился, стал глубже, настойчивее, будто теперь знал, что дверь существует и что её можно открыть. Сара чувствовала одновременно и сожаление, и странное облегчение, не в силах до конца понять, что именно она сейчас испытывает и почему это так противоречиво. Она пожалела — и не пожалела одновременно. И это ощущение оказалось самым пугающим. Сара легла, отвернувшись к стене, пытаясь вытолкнуть мысли из головы, но понимала: то, что она увидела и почувствовала, уже не исчезнет. Оно просто уйдёт глубже, изменив что-то внутри неё, пусть и незаметно — пока. Следующий день для Сары начался с тяжёлого, вязкого осадка, будто ночь не закончилась, а просто сменила декорации, растворившись в бледном утреннем свете. Дом был тем же самым — те же стены, та же столовая, тот же стол, за которым они собирались годами, — но воздух в нём ощущался плотнее, напряжённее, как перед грозой, которую уже невозможно отложить. За завтраком всё происходило почти механически, с той пугающей слаженностью, которая бывает только в семьях, давно привыкших к повторяющимся сценариям. Каждый знал свою роль, каждый понимал, когда нужно промолчать, когда опустить глаза, когда сделать вид, что не слышит. И всё равно где-то глубоко внутри теплилась нелепая надежда, что именно сегодня обойдётся. Отец говорил громко и резко, не утруждая себя даже формальной вежливостью. В его голосе не было вспышек — только холодное, уверенное раздражение человека, который привык считать своё недовольство законом. Он прошёлся по каждому — не столько критикуя, сколько вынося приговоры: к неправильной жизни, к несоответствию его ожиданиям, к недостаточной благодарности. Он говорил, что без него они никто, что фамилия обязывает, что подчинение — не просьба, а условие их существования. И чем спокойнее звучали эти слова, тем отчётливее становилось ощущение, что перед ним не семья, а подчинённые, случайно оказавшиеся за одним столом. Юнги слушал молча. В нём уже не было прежней подростковой бравады, за которой прятался страх; он вырос, и ушла поспешность, но появилось упрямство, плотное и устойчивое. Он больше не спорил, не повышал голос, не вступал в открытые перепалки, однако его молчание звучало громче любых возражений. Он делал по-своему, не спрашивая разрешения, и, вероятно, это злило отца сильнее всего — не непослушание, а независимость. В этом была и попытка Юнги доказать, что с ним нужно считаться, и, возможно, тихая попытка сохранить собственное достоинство. Когда Катрин, устало и почти ровно, произнесла, что он забывается и что перед ним всё-таки семья, а не собрание подчинённых, Тхэгун взорвался с такой скоростью, будто только и ждал повода. Чашка, почти пустая, полетела в стену; фарфор разлетелся с глухим треском, оставив на обоях тёмные потёки чая. — Закрой рот, тебя здесь никто не спрашивает, — выкрикнул он, и последнее слово, брошенное в сторону матери, было таким, что у Сары на секунду сбилось дыхание. Катрин не дрогнула. Её лицо осталось неподвижным, словно подобные слова давно перестали причинять ей боль, или, что было страшнее, она научилась не показывать её. Зато Джиён, не понимая смысла сказанного, но безошибочно уловив тон, разрыдалась резко и отчаянно, как ребёнок, который вдруг понял, что дом больше не безопасное место. Юнги поднялся так резко, что стул с грохотом отъехал назад. Он не сказал ни слова — просто шагнул к отцу, схватил его за ворот и ударил. Первый удар был точным, дальше всё стало хаотичным — толчки, крики, попытки Чеён и матери разнять, опрокинутая тарелка, стекло под ногами. В какой-то момент всё смешалось до неразличимого шума. Джиён плакала всё громче, а Сара стояла и смотрела. Она не бросилась вперёд, не закричала, не закрыла глаза. Внутри неё вспыхнуло чувство, которое было стыдно признать — не радость, но странное, почти сладкое ощущение справедливости. Ей хотелось, чтобы отец хотя бы на мгновение почувствовал то унижение, которое так легко раздавал другим. И это желание пугало её не меньше, чем сама драка. Когда их разняли, отец выглядел не столько избитым, сколько оскорблённым — как человек, чьё право на безусловную власть внезапно поставили под сомнение. Юнги вырвался, схватил телефон со стола и вышел из дома, не обернувшись. Позже, уже сидя в машине Чжухона, Сара получила сообщение: «Извини, сестрёнка, что напугал. Но он перешёл все границы. Сегодня переночую у друга. Меня дома не ждите». Она заметила, что Юнги больше не называет его ни по имени, ни «отцом». Он пишет о нём как о третьем лице — как о ком-то постороннем, чьё присутствие приходится терпеть, но признавать необязательно. И при всём этом отец позволял ему многое; позволял больше, чем кому бы то ни было, будь то прогулы в университете или непонятные новые друзья, с кем Юнги в последнее время проводил много времени, хотя Тхэгун их отнюдь не одобрял. Юнги — старший, единственный сын, наследник, и сколько бы Тхэгун ни изображал равнодушие, в его отношении к сыну всегда чувствовалось что-то болезненно личное, почти ревнивое. — Мелкая, у тебя лицо как у человека, который только что с похорон вернулся. Расскажешь, что случилось? — Чжухон нарушил тишину, не выдержав её неподвижности. Бок у него ныл — напоминание о недавнем ранении, — и молчание лишь усиливало это ощущение. Обычно Сара болтала без остановки, спорила, смеялась, язвила; сегодня она сидела тихо, словно выцветшая, и смотрела в экран телефона так, будто искала там объяснение произошедшему. — С утра был… не самый приятный эпизод, — произнесла она, подбирая слова. — Отец с Юнги немного не поладили. Она намеренно упростила картину, вырезав из неё драку, крики и то слово, от которого до сих пор жгло внутри. Семейная грязь казалась слишком личной, чтобы выносить её наружу, даже перед ним. — В семейных делах я плохой советчик, — хмыкнул он, на секунду отворачиваясь к дороге. В памяти невольно всплыло собственное прошлое, ранний побег из-под гнёта отца и выбор пути, о котором в приличных компаниях не говорят вслух. — Но одно скажу: ваш отец делает всё для вашего будущего. — Ага, конечно, — тихо усмехнулась Сара, отворачиваясь к окну. — Может, конфету? — спросил он, почти по-детски надеясь, что сладкое хоть немного смягчит её настроение. — Нет. Не хочу ничего. Ни одна конфета — даже его любимые, которые раньше казались ей чем-то особенным — сегодня не могли ничего изменить. Утренний скандал разрушил последнюю иллюзию, что их семья ещё может быть спасена. Она скользнула по нему взглядом из-под ресниц, задержалась на его губах, на линии плеч, на напряжении в руках, и в памяти вспыхнули вчерашние кадры, которые она смотрела ночью в темноте, украдкой и с чувством вины. На мгновение лицо другого мужчины стерлось, и на его месте возник Чжухон. Сара моргнула, будто пытаясь избавиться от слишком смелой мысли, и поспешила заговорить, чтобы скрыть замешательство. — Кстати, я никогда не спрашивала… Сколько тебе лет? — Достаточно много, чтобы ты обращалась ко мне на Вы, — усмехнулся он, заметив её возмущённый взгляд. — Я серьёзно. — Двадцать пять, Сара. — Я так и думала. Он ничего не ответил, но не замечать, что перед ним уже не тот ребёнок, которого он впервые увидел шесть лет назад, было невозможно. Её голос стал ниже, речь — увереннее, черты лица — чётче. Подростковая резкость уступала место чему-то новому, и это заставляло его внимательнее следить за ней. Его работа заключалась не только в том, чтобы отвозить и привозить её, но и в том, чтобы не позволить ей сделать шаг, о котором потом будет поздно жалеть. Особенно сейчас, когда ни родители, ни старший брат не могли дать ей опоры. Семью Мин Чжухон знал изнутри. Он не раз сидел с ними за одним столом, видел их в моменты внешнего благополучия и скрытого напряжения, оставался на ночь, когда родители уезжали, а дети требовали присмотра. Он понимал, как много в этом доме держится на страхе и амбициях, и сомневался, сможет ли стать для Сары тем самым надёжным плечом, которого ей так не хватало. Его двойная жизнь отнимала слишком много сил и времени; ресурсы, какими бы внушительными они ни казались со стороны, оставались конечными. И даже полученная передышка после ранения не означала, что у него появилось право на слабость. Пока оба были заняты своими мыслями, машина уже подъехала к месту. У школы уже собирались одноклассники — привычными группами, по уровню достатка, по уверенности в себе, по родительским возможностям. Хосок стоял в стороне, отдельно, чуть поодаль от остальных. После развода родителей его мир тоже треснул — денег стало меньше, брендовые кроссовки сменились обычными, машина исчезла, а вместе с ней и невидимый щит, защищавший от насмешек. В их классе таких не прощали: падение статуса было развлечением, поводом для шёпота и издёвок, и Хосок стал удобной мишенью. И чем старше они становились, тем больнее ранили слова одноклассников, которые Хосок скрывал за своей яркой улыбкой. Сара смотрела на него и чувствовала странное предчувствие — будто расстояние между ними уменьшается не потому, что их дружба крепнет, а потому что их обоих медленно выталкивают за пределы круга. Только она еще не преступила ту черту. Пока. Чжухон остановился почти у самого крыльца, вышел первым, обошёл машину и раскрыл зонт прежде, чем Сара успела потянуться к ручке двери. Она приняла его без слов, кивнула в знак благодарности и даже выдавила из себя короткую, почти аккуратную улыбку — первую за всю дорогу, — но стоило ей сделать несколько шагов к входу, как всё, что она пыталась оставить в салоне автомобиля, вернулось с прежней тяжестью: ночной стыд, утренний крик, слово, от которого перехватило дыхание, и плач Джиён, ещё слишком маленькой, чтобы понимать смысл, но уже достаточно большой, чтобы чувствовать страх. Она шла быстро, будто спешка могла стереть из памяти то, что случилось всего несколько часов назад. — Ты чего такая? — Юри, как всегда, возникла внезапно, цепко взяла её под руку и потащила внутрь, не давая остановиться. — Лицо, будто тебе объявили конец света. — А ты, я смотрю, наоборот, живёшь в раю, — отозвалась Сара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Повод есть? Юри оглянулась через плечо, поймала взгляд Кёнсу, который шёл чуть позади, и, не скрываясь, подмигнула ему. Тот усмехнулся и замедлил шаг, будто давая им пространство. — Повод есть, — прошептала она с заговорщицкой интонацией. — Но расскажу позже. А то вдруг твоё впечатлительное сердечко не выдержит и ты грохнешься прямо тут. Сара закатила глаза, изображая усталое раздражение, и толкнула дверь класса плечом. — Успокойся, я выдержу. В отличие от некоторых. — Ой, конечно, мисс Непробиваемость, — хмыкнула Юри. В классе уже собралась почти половина одноклассников. Кто-то листал тетради, кто-то обсуждал контрольную, кто-то просто болтал, но Сара чувствовала на себе несколько быстрых взглядов — любопытных, оценивающих, задержавшихся на секунду дольше, чем обычно. Она выпрямила спину автоматически, как будто это было частью привычки, и прошла к своей парте. Учёба оставалась единственным, что она могла контролировать. Она по-прежнему держала себя в рамках обещания — быть первой, быть лучшей, не давать повода для упрёков; не потому что ей нравилось соревноваться, а потому что где-то глубоко внутри всё ещё теплилась глупая надежда, что за очередной отличной оценкой последует не сухое «молодец», а что-то большее — взгляд, в котором будет не требование, а признание. Но с каждым месяцем становилось всё очевиднее, что оценки не покупают любовь, а лишь временно оттягивают недовольство. Иногда ей казалось, что она участвует в бесконечном соревновании, правил которого никто не озвучивал, но проигрыш в котором ощущался слишком отчётливо. И чем больше она старалась, тем яснее понимала: дело не в усилиях. — Ты опять готовилась до ночи? — Юри плюхнулась на стул рядом и ткнула её в бок. — Я видела твои заметки, ты вообще спишь? — Сплю, — коротко ответила Сара. — Просто не ленюсь. — Конечно, — усмехнулась Юри. — Нам, смертным, до тебя далеко. Сара пожала плечами, делая вид, что ей всё равно, хотя внутри это «до тебя далеко» неожиданно отозвалось теплом. Ей нравилось, когда её замечали — не как чью-то дочь, не как сестру, чей брат был одним из лучших во всей школе, а как отдельную фигуру. Она поймала на себе ещё один взгляд — не Юри и не Кёнсу, а кого-то из старшеклассников у окна, — и впервые не отвела глаза сразу. Внимание больше не пугало; в нём было что-то успокаивающее, почти утверждающее её существование. Она заметила, что Хосок вошёл последним. Обычно он подходил к ней первым, что-то комментировал, перебрасывался шуткой, но сегодня занял своё место молча, опустив взгляд в телефон. — Эй, — тихо позвала она, наклоняясь к нему через проход. — Ты в порядке? Он кивнул, улыбнулся чисто для вежливости, не поднимая головы. — В порядке. — Прямо сияешь, — съязвила Юри. — Что с вами обоими сегодня? Луна не в той фазе? — Просто устали, — ответила Сара раньше, чем Хосок успел что-то сказать. Она услышала, как это прозвучало — легко, почти небрежно, будто дома действительно ничего не произошло. И в этот момент она отчётливо поняла, что только что солгала, и что ложь далась ей удивительно просто. — Кстати, — добавила она, улыбаясь шире, чем чувствовала. — У нас всё нормально, если вдруг кто-то собирался спрашивать. Юри прищурилась. — Я вообще-то не собиралась… — Ну и хорошо, — отрезала Сара мягко, но твёрдо. Она отвернулась к доске, делая вид, что сосредоточена на записи задания, и поймала себя на странном ощущении: ей нравилось, что её слушают, что на неё реагируют, что её слова принимают без проверки. В этом было что-то почти опьяняющее — возможность выбрать, какую версию себя показать. Но одно её тревожило больше всего. Вчера они расстались с Хосоком почти спокойно: не поругались, не язвили друг другу, и всё же в его улыбке было что-то натянутое, словно он сознательно удерживал внутри то, что не хотел выпускать наружу. Именно это и не давало ей покоя: не сам разговор, а его состояние, слишком сдержанное для человека, эмоции которого она считывала по лицу. На большой перемене класс опустел почти мгновенно — шум шагов, смех, хлопанье дверей — и через несколько секунд в коридоре уже слышались голоса, спешащие в столовую. Юри неожиданно осталась за партой, не двинувшись с места, и, когда Сара потянулась к рюкзаку, легко схватила её за рукав. — Стой. Разве тебе не интересно, что я хотела рассказать? Сара устало выдохнула, но села обратно, скрестив руки на груди. — Ну давай, выкладывай. — Она уже почти догадывалась, о ком пойдёт речь, и от этого в её голосе прозвучало нетерпение. — Только не тяни. Юри оглянулась на дверь, словно проверяя, точно ли они одни, и наклонилась ближе. — Мы вчера с Кёнсу гуляли после уроков, — начала она, и в её глазах мелькнуло то самое возбуждённое сияние, которое невозможно было спутать ни с чем. — И… — И? — Сара наклонилась вперёд. — Ну продолжай же. Юри прикусила губу, будто смакуя момент. — Он меня поцеловал. Сара на секунду замерла, потом резко откинулась на спинку стула. — Ничего себе. Юри, вам по четырнадцать. О чём ты вообще думала? — Вот именно — по четырнадцать, — фыркнула та. — Самое время думать не только о контрольных и бесконечных рефератах. — Это несерьёзно, — отрезала Сара, хотя сама не могла бы чётко объяснить, что именно её задело. — Ты же знаешь, как всё это заканчивается. Сегодня поцелуй, завтра — слёзы. Юри прищурилась, изучая её лицо. — Ну и ханжа же ты, Мин Сара. Не всем дано грызть гранит науки, как тебе. Некоторые люди живут в своё удовольствие и берут от него всё, что хотят. — А потом платят за это, — холодно бросила Сара. — Кто сказал? Ты? Или твой строгий внутренний прокурор? — Юри усмехнулась. — Признайся, тебе просто завидно. Сара резко посмотрела на неё. — Чему завидовать? — Тому, что кто-то смотрит на меня так, как Кёнсу вчера смотрел. — Юри пожала плечами, но голос её звучал уверенно. — Ты бы видела его лицо. В классе стало неожиданно тихо, и это молчание давило сильнее любого шума. Сара почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от осуждения, а от мысли, которая возникла слишком быстро и потому показалась опасной: а смотрит ли кто-то так на неё? А смотрит ли Чжухон так на неё? Она отвела взгляд к окну. — Это глупости, — произнесла она уже спокойнее. — Всё это быстро проходит. — Может быть, — кивнула Юри. — Но пока оно есть — это лучше, чем ничего. Сара ничего не ответила. В её голове всплыли вчерашние кадры, тёмный экран, чужие губы, которые она упорно подменяла другим лицом, и от этого воспоминания стало жарко и неловко. Она резко поднялась. — Пойдём уже, а то всё съедят без нас. — Ты точно в порядке? — Юри встала следом. — Ты сегодня какая-то… странная. — Всё нормально, — отозвалась Сара слишком быстро. — Правда. Она снова солгала — и снова без усилий. Но когда они вышли в коридор, её взгляд невольно отыскал Хосока среди толпы. Он стоял у стены, чуть в стороне от остальных, и, заметив её, на мгновение замялся, словно собираясь что-то сказать, но передумал. На последнем уроке его не оказалось на месте. Стул пустовал слишком демонстративно, и это отсутствие, вопреки здравому смыслу, ощущалось громче любого присутствия. Сара сначала попыталась сосредоточиться на уроке, сделала вид, что записывает объяснение учителя, но буквы расплывались, а мысли упрямо возвращались к его взгляду в коридоре — слишком короткому, слишком тревожному. Она подняла руку. — Можно выйти? Мне нехорошо. Учитель посмотрел на неё недоверчиво, но, увидев её бледное лицо, кивнул. Сара вышла в коридор и, не задерживаясь ни у медпункта, ни у лестницы, направилась к служебному пролёту, который вёл на крышу. Она почти бежала, стараясь не шуметь и не попасться никому из преподавателей. Если Хосок где-то и мог быть один, то только там. Он сидел на бетонном покрытии, подложив под себя пиджак, спиной к парапету. Дождь прекратился, ветер трепал его волосы, а взгляд был устремлён в серое небо, словно он пытался найти в нём ответ. — Ты сегодня весь день меня избегаешь, Хо, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Что случилось? Он не ответил сразу. Провёл тыльной стороной ладони по глазам, будто просто от ветра заслезились, и только потом повернулся к ней. — Не думал, что ты придёшь сюда. — Я сразу поняла, где тебя искать. — Она подошла ближе и остановилась напротив. — Если ты на крыше — значит, ты думаешь. А если думаешь и молчишь — значит, что-то случилось. И ты мне не говоришь. Он попытался улыбнуться — той самой своей привычной, открытой улыбкой, от которой обычно становилось легче, — но глаза его оставались тяжёлыми. — Ничего такого, чтобы ты переживала. — Перестань, — отрезала она и, не дожидаясь приглашения, опустилась рядом, поджав под себя ноги. — Я тебя знаю. Ты либо болтаешь без остановки, либо молчишь, когда совсем плохо. Сейчас второй вариант. Так что выкладывай. Он вздохнул, опустив взгляд на свои руки. — Сара… ты мой единственный друг. И я тебя очень люблю, правда. Слова прозвучали просто, без пафоса, но от них у неё на мгновение перехватило дыхание. Сердце будто сбилось с ритма, а в груди появилось неприятное, тяжёлое предчувствие. — Боже, ты никогда так не говорил, — она нервно усмехнулась. — Ты болен? Что с тобой? Только не говори, что умираешь. Хосок рассмеялся — тихо, коротко, и этот смех был больше попыткой разрядить обстановку, чем настоящей реакцией. — Нет. Нет и ещё раз нет. Слава богу, или богам, или кому там положено. — Не ёрничай, — сказала она уже тише. Он стал серьёзным мгновенно, будто что-то внутри него щёлкнуло. — Мы с мамой переезжаем в Америку. Скоро. — Он сделал паузу, будто проверяя, выдержит ли она. — Возможно, навсегда. Возможно, на пару лет, пока она там не наладит дела. Сара смотрела на него, не моргая. — Что значит — переезжаете? — спросила она медленно. — Как это — скоро? — Через пару месяцев. Может, раньше. — Он пожал плечами. — Здесь… сложно. Ты же знаешь. Да, она знала. После развода его родителей многое изменилось: разговоры в коридорах и в классе стали громче, и Хосок из «одного из» постепенно превратился в того, над кем можно позволить себе лишнее. Но услышать это вот так — как окончательное решение — оказалось другим ударом. — И ты мне только сейчас говоришь? — её голос стал резче, чем она хотела. — Я сам узнал недавно. И… — он замялся. — Я не знал, как сказать. Она отвернулась, глядя на город за парапетом. — Ты уедешь. — Она произнесла это почти шёпотом, будто проверяя, как звучит вслух. — И всё. — Не всё, — быстро сказал он. — Мы будем переписываться. Созваниваться. Ты приедешь ко мне. Я приеду сюда. — Конечно, — усмехнулась она, не глядя на него. — Все так говорят. Он наклонился вперёд, пытаясь поймать её взгляд. — Сара, я не исчезаю. Я просто… уезжаю. — Для меня это почти одно и то же, — тихо ответила она. Ветер усилился, и на крыше стало холоднее. Она чувствовала, как внутри поднимается знакомое ощущение — будто из-под ног медленно убирают опору. Сначала утро, потом ложь, потом странный блеск в глазах Юри, теперь это. — Ты единственный, с кем мне не нужно притворяться, — сказала она наконец, глядя прямо перед собой. — Понимаешь? Он молчал. — А теперь мне придётся. Эти слова прозвучали спокойнее, чем она ожидала. Почти деловито. — Ты справишься, — тихо произнёс Хосок. — Ты всегда справляешься. Она кивнула, хотя внутри хотелось сделать что угодно, лишь бы не справляться в этот раз. Два месяца — ничто и целая вечность одновременно. Сара встала, отряхнула ладони от невидимой пыли и посмотрела на него сверху вниз. — Тогда у нас есть время, — сказала она твёрдо. — И ты не смеешь исчезать до отъезда. Понял? Он улыбнулся — на этот раз чуть искреннее. — Понял. Она протянула ему руку, помогая подняться, и впервые за весь день позволила себе слабость — коротко, быстро обняла его, прежде чем отступить. — Дурак, — прошептала она. Но, спускаясь по лестнице обратно к урокам, она уже знала: что-то внутри неё окончательно сместилось. Люди уходят. Даже если обещают вернуться.

***

Кабинет Мин Тхэгуна всегда казался слишком просторным, будто рассчитанным не на разговоры, а на демонстрацию дистанции, и сегодня это ощущение только усиливалось: панорамное стекло отгораживало город, который продолжал жить своей привычной жизнью, машины скользили по проспекту, на соседнем здании мерцал рекламный экран, но внутри комнаты воздух стоял плотный, неподвижный, тяжёлый. Тхэгун стоял у окна, сцепив руки за спиной, и смотрел вниз так, будто внизу была не улица, а поле боя, где каждый участок имел значение. Он мысленно возвращался к карте города, к той точке в Чхоннам-дон, где должен был вырасти его торговый центр, — проект, рассчитанный не только на прибыль, но и на утверждение власти. Сделка закрыта. Покупатель анонимный. Следы вычищены. Дверь открылась тихо. Ёнджин вошла первой, без спешки, как человек, который уже догадывается о теме разговора и не намерен облегчать собеседнику задачу. За ней вошёл Чжухон, заняв привычное место чуть в стороне — достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, и достаточно далеко, чтобы не вторгаться. Боль в боку всё ещё отзывалась при глубоком вдохе, напоминая о той кровавой ночи, и это ощущение странным образом придавало ему ясности: выживание не делает тебя мягче, оно просто лишает лишних эмоций. Ёнджин опустилась на кожаный диван, закинув ногу на ногу, и позволила себе секунду, чтобы выровнять дыхание. Её слегка мутило с самого утра — неприятная тяжесть в желудке, холодный пот на висках, внезапные приливы слабости, которые она списывала на усталость. В последнее время было слишком много работы и мыслей, что не давали покоя. — Ты знаешь, что участок продан? — произнёс Тхэгун, не оборачиваясь. — Да, — ответила она спокойно. — Слышала. Он повернулся к ней медленно, и в этом медленном движении не было суеты — только напряжение человека, который уже принял решение, но ещё даёт шанс объяснению. — Интересно, что покупатель настоял на полной анонимности. Даже в бюро не знают, на кого оформлена структура. Вежливая осторожность… или намеренное сокрытие, рассчитанное на то, чтобы я узнал об этом последним. — В нынешних условиях осторожность — это необходимость, — произнесла она, выдерживая его взгляд. — Необходимость? — он усмехнулся. — Такая же, как и устраивать засаду на моих людей? Он сделал шаг вперёд, и в голосе его появилась жёсткость, от которой даже воздух, казалось, стал холоднее. — Из тридцати человек вернулись двое, — сказал он медленно, будто заставляя её услышать каждую цифру. — Двое. Его взгляд скользнул к Чжухону. Чжухон не отвёл глаз. Он помнил, как фары внезапно ослепили их, как выстрелы разрезали темноту, как падали люди, с которыми он работал годами. Он помнил, как искал Минхёка среди хаоса и не нашёл его, и это отсутствие жгло сильнее раны. В боку снова боль дала о себе знать. — Это была пощёчина, — продолжил Тхэгун, и голос его стал ниже. — Прямая. Он показал, что может проливать мою кровь и рассчитывать, что я ограничусь словами. Ёнджин слушала и ловила себя на странном ощущении: он говорил так, будто собирался вести переговоры, будто его люди отправлялись туда для беседы, а не для такой же тщательно спланированной расправы. Она вспомнила Инсопа — его спокойствие, его манеру говорить без нажима, без демонстрации силы, как человек, уверенный в себе настолько, что не нуждается в крике. С Тхэгуном всё было иначе: раньше в его жёсткости была логика, в его решениях — расчёт, но теперь в нём было что-то иное, более острое, почти личное. И всё же её не отпускала другая мысль — противная, липкая: Инсоп ведь тоже сыграл ею, использовал её как мост и как наживку, и от этого хотелось не столько обидеться на него, сколько отмыться от самой себя, потому что она позволила это сделать. — Ты считаешь, что это был личный выпад? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это был расчёт, — ответил он. — Он проверял, насколько далеко может зайти. А теперь решил закрепить успех, забрав землю, на которую я сделал ставку. — Возможно, он просто воспользовался моментом, — сказала она осторожно. — Возможно, — кивнул Тхэгун. — Но я не склонен оставлять такие возможности без ответа. Она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Её пальцы непроизвольно сжались. — Инсоп купил эту землю, — произнёс он уже без намёка на сомнение. Она промолчала. И в этом молчании было больше правды, чем в любом подтверждении. — Ты была с ним вчера. — Была. — Он говорил о проекте? — Он говорил о будущем, — ответила она, и на долю секунды ей показалось, что голос её стал чужим. — Он уже пролил кровь, — сказал Тхэгун тихо. — А теперь решил, что может отнять и территорию. Ты правда думаешь, что после этого я ограничусь предупреждением? Её мутило сильнее, и она медленно выдохнула. — Его смерть вызовет вопросы, — произнесла она, чувствуя, как ладони становятся влажными. — После засады все и так насторожены. Любое резкое движение будет под лупой. Он внимательно посмотрел на неё, и в этом взгляде промелькнуло что-то, похожее на подозрение. — Тебе нехорошо? — спросил он вдруг. — Всё в порядке, — ответила она быстро. — Что-то не то съела. «Этого не может быть», — сказала она про себя, не позволяя мысли оформиться. Тхэгун подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Инсоп уже сделал свой ход, — продолжил он. — Он устроил засаду, он забрал землю. Он показал, что не считает меня угрозой. Я не могу позволить, чтобы кто-то в этом кабинете разделял его уверенность. Ёнджин почувствовала, как по спине проходит холод. Он говорил об Инсопе, но адресатом становилась она. — Ты считаешь, что я… — начала она. — Я считаю, — перебил он, — что человек, который начинает колебаться, перестаёт быть надёжным. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — А ненадёжные люди долго не задерживаются рядом со мной. Это было сказано без интонации угрозы, без нажима, но именно поэтому прозвучало как приговор. — Ты хочешь, чтобы я участвовала, — произнесла она наконец. — Я хочу, чтобы ты была со мной, — ответил он. — Полностью, до конца. Внутри у неё что-то оборвалось. Не из-за страха — из-за ясности. Он не просил. Он требовал подтверждения принадлежности. — Ты отказываешься поддержать моё решение? — спросил он, и вопрос прозвучал так, будто ответ уже известен. Она посмотрела на него и впервые за долгое время почувствовала, что не узнаёт человека, с которым когда-то связала годы своей жизни. Раньше в его холоде была предсказуемость; сейчас в нём была жёсткость, за которой не оставалось пространства для компромисса. — Я всегда на стороне победителя, — произнесла она тихо. — Тогда не мешай мне им быть, — ответил он и повернулся к Чжухону. Тот кивнул. Он уже знал, что это финальный шаг. И если Чжухон не смог принести Тхэгуну голову Минхёка, который исчез после того, как узнали про его двойную игру, значит принесёт ему Инсопа. А Минхёка он найдёт позже — и тогда закроет ещё один долг. Его это временно не тревожило. Тхэгун — его босс, его система координат, его закон. Всё остальное — детали. За окном город оставался прежним, но внутри этой комнаты баланс сил окончательно сместился.