Игра без Правил. Том 1: Падение

Че Хёнвон возвращался из университета медленно, почти не замечая дороги. Утренний разговор с матерью до сих пор крутился в голове — тяжёлый, выматывающий. Он понимал, что спорить с ней было рискованно, но ещё тяжелее оказалось бы снова просто согласиться. Мелкий лондонский дождь моросил без перерыва. Капли оседали на зонте, на плечах пальто, стекали по ткани тонкими дорожками. За этот год зонт стал привычной частью его повседневности — как телефон в кармане или связка ключей, которую он машинально проверял перед выходом из дома. Он шёл, слушая ровный шум дождя, и пытался понять, в какой момент перестал жить по инерции. Всё случилось внезапно — как удар молнии в ясный день. Потеря отца обрушилась на Хёнвона не постепенно, а разом, целиком, заполнив собой каждый уголок сознания. Че Мингю был здоров, никогда не жаловался на самочувствие и активно занимался делами страховой компании, которые шли в гору. Но однажды вечером звонок матери ворвался в мир Хёнвона резким, чужим звуком: «Приезжай в больницу. Срочно». Он схватил куртку, выбежал под дождь, поймал первое такси — и всё это будто во сне, будто кто‑то другой управлял его телом, пока разум отказывался верить. Отец лежал в реанимации — неподвижный, окутанный проводами и монотонным писком приборов. Врачи говорили об острой сердечной недостаточности, о шансах, которые таяли, как лёд на ладони. Но уже через полчаса отца не стало. Сначала Хёнвон даже не плакал. Он стоял у стены, сжав кулаки, и смотрел куда‑то сквозь стеклянные двери палаты. Слёз не было, лишь пустота, густая и беззвучная, заполнила грудь. Он не мог поверить, не мог осознать, что это происходит с ним, что мир уже переменился, а он остался в нём один, без якоря. Потом — словно плотину прорвало. Он забился в угол коридора, сжавшись, как ребёнок, тело дрожало неконтролируемо, а слёзы полились градом, безостановочно, обжигая щёки, капая на рукава. Он не плакал — он выламывался изнутри, будто каждое всхлипывание вырывало кусок души, оставляя после себя кровоточащие раны. Всё, что было потом, Хёнвон помнил урывками, как кадры из чужого фильма: похороны — серый день, капли дождя на чёрном граните, чужие лица, шепчущие слова, которые не доходили до сознания; руки, кладущие ему на плечо тяжесть сочувствия, голоса, звучащие издалека, будто сквозь толщу воды; и мать — спокойная, собранная, с прямой спиной и холодным блеском в глазах. Он удивлялся ей. Как она смогла так быстро отойти от потери? Как сумела вернуть себе эту внешнюю уверенность, этот ровный, бесстрастный голос? Как за считанные дни взяла в свои руки страховую компанию отца, словно ничего не случилось, словно её сердце не разорвалось на части? Она выглядела безупречно: ухоженно, с едва заметной улыбкой, которая никогда не достигала глаз. Перед работниками компании она говорила о «трагической случайности», о «внезапности судьбы», о «необходимости двигаться дальше» — и все слушали её, кивали, восхищались силой. А Хёнвон смотрел на неё и не понимал. А может, боялся понять. Потому что где‑то на краю сознания шевелилось нечто неуловимое, но он отталкивал эти мысли. Теперь мать его опора, единственный человек, который у него остался. Хёнвон не понимал, как мать успевала всё: вести дела компании, параллельно работая помощником директора Taesang Group — корпорации, чьё влияние ощущалось далеко за пределами Сеула. Её график был плотным: встречи, переговоры, перелёты. А ещё — безупречный макияж, ровный, но мягкий голос, улыбка, никогда не сползающая с лица. Но в тот вечер она пришла домой чуть раньше обычного. Хёнвон сидел на кухне. Перед ним — чашка слегка остывшего кофе, страницы реферата, которые нужно было сдать на следующей неделе. Учебный год близился к концу, и оставались последние штрихи, чтобы идеально завершить второй семестр первого курса и со спокойной душой уйти на каникулы. Он читал, но слова расплывались, сливались в серые полосы. Мысли то и дело возвращались в тот коридор больницы, к стеклянным дверям реанимации, к тишине, которая наступила после писка приборов. Ёнджин вошла без шума. Улыбалась. Выглядела… не как вдова. Не как женщина, потерявшая мужа месяц назад. Скорее — как шахматистка, сделавшая удачный ход. — Хёнвон, милый, ты так стараешься, — её голос прозвучал мягко, почти нежно. Он поднял на неё ленивый взгляд, но не ответил. Слова казались лишними и ненужными. — Отец бы гордился тобой. Я разговаривала с твоим куратором — он сказал, что в учёбе ты преуспеваешь. Хёнвон прочистил горло, не отрывая взгляда от её лица. Она уселась напротив, выпрямив спину, с твёрдым, почти стальным взглядом. Всё в ней — осанка, жесты, интонация — было выверено до миллиметра. — Хёнвон, я знаю, как тяжело тебе пришлось после смерти отца, — она протянула руку и положила ладонь поверх его руки. Её кожа была нежной, но в прикосновении чувствовалась скрытая сила — как у хищника, который не сжимает когти, но может в любой момент. Он невольно напрягся. Это прикосновение не согревало. — Он бы не хотел видеть тебя в таком состоянии, сынок, — её голос стал чуть мягче, но не настолько, чтобы потерять контроль. — Ты — будущее компании, которую Мингю строил по кирпичикам. Поднимал с нуля. Ты должен будешь продолжить его дело. Хёнвон сжал пальцы под её ладонью. Хотелось выдернуть руку, но он не сделал этого. Почему? Потому что боялся обидеть? Или потому что где‑то в глубине понимал: это не просьба, а приказ? — Ты думаешь, мне легко? — она чуть наклонила голову, и на мгновение в её глазах мелькнуло что‑то, похожее на боль. Но лишь на мгновение. — Я безумно скучаю по нему. Мне больно возвращаться в спальню, где меня больше никто не ждёт. Не обнимет, не поцелует, не поддержит. Теперь мы есть друг у друга, — она сжала его руку крепче, — и никто нас не сможет разлучить. Тишина повисла между ними, густая, как туман над рекой. Хёнвон смотрел на её лицо — безупречное, словно вылепленное из мрамора, — и пытался уловить хоть тень искренности. Но видел лишь отражение собственных вопросов: Почему она решила сказать это именно сейчас? Почему не тогда, в больнице, когда Хёнвон медленно умирал вместе с отцом. Почему её скорбь всегда звучит как речь на совете директоров? Но он просто кивнул, потому что знал: если начнёт говорить, то спросит не то, что нужно. Спросит: «А ты правда плачешь по нему? Или по власти, которую он держал?» Но вслух сказал лишь: — Да, мама. Хёнвон ещё долго сидел за кухонным столом после ухода матери, глядя на остывающий кофе. Слова матери эхом отдавались в голове. Он механически провёл пальцем по краю чашки, ощущая мелкую неровность глазури. Почему именно сейчас? Почему именно так? Через неделю всё резко изменилось. — Зачем мне продолжать учиться там? — голос Хёнвона звучал ровно, но в глазах читалась напряжённая работа мысли. — Что есть в Лондоне, чего не может дать образование в Корее? Ёнджин не отвела взгляда. Её пальцы мягко сомкнулись вокруг ручки чашки. — Хёнвон, это не мой каприз, это необходимость, пойми же. Ты будущее нашей компании, тебе необходима сильная база. В Лондонской бизнес‑академии у тебя будет отличный шанс научиться управлять и справляться с такими делами. — Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово. — Там тебя ждут новые высоты. Хёнвон сжал край стола. Ему хотелось возразить, спросить, почему решение принято без его участия, но он сдержался. — Там найдёшь новых друзей, приобретёшь полезные знакомства, — продолжила Ёнджин, и в её голосе проскользнула непривычная мягкость. — Это не ссылка, Хёнвон. Это возможность. — Возможность для кого? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Ёнджин замерла на долю секунды, но тут же улыбнулась — той самой улыбкой, которую он знал давно: ровной, безупречной, не достигающей глаз. — Для нас обоих. Для семьи. Для памяти твоего отца. Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал. Память об отце — священный якорь, за который мать могла потянуть в любой момент. Хёнвон опустил взгляд на свои руки. Они казались чужими — бледные, неподвижные, будто принадлежали кому‑то другому. — Ты думаешь, он хотел бы этого? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Конечно, — ответила Ёнджин без колебаний. — Он мечтал видеть тебя лидером. Не просто наследником, а человеком, который сможет удержать то, что он построил. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу. Хёнвон пытался уловить в её словах хотя бы тень сомнения, но находил лишь холодную уверенность. — Когда я должен уехать? — наконец спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Через две недели. Документы уже готовы. Это было сказано так буднично, что Хёнвон на мгновение потерял дар речи. Документы уже готовы. Значит, решение принято давно. Возможно, ещё до того разговора на кухне. Возможно, даже до того, когда отца не стало. — Ты даже не спросила меня, — произнёс он, и в голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть. — Я знаю, что это тяжело, — Ёнджин наклонилась вперёд, её взгляд стал пронзительным. — Но ты должен понять: это не наказание. Это инвестиция в твоё будущее. В наше будущее. Она протянула руку, словно хотела коснуться его плеча, но замерла в воздухе. Хёнвон не отстранился, но и не ответил на жест. — Лондон — это не конец, Хёнвон. Это начало. Он кивнул, не жест этот не означал, что он согласен, лишь то, что спорить сейчас было бесполезно. Мать уже всё решила. Как всегда. Когда она вышла из комнаты, Хёнвон остался сидеть, глядя на две чашки остывшего кофе — свою и её. В окне отражался серый лондонский дождь, который он ещё не видел, но уже чувствовал на коже — холодный, неизбежный, чужой. Хёнвон не заметил, как дошёл до квартиры: дорога растворилась в мыслях, и лишь знакомый запах корицы и свежесваренного кофе, уловленный уже на пороге, вернул его в настоящее. В кухне горел свет — тёплый, домашний, не имеющий ничего общего с холодной логикой разговоров, которые он вёл весь день. Он аккуратно прислонил к стене мокрый зонт, снял пальто и прошёл внутрь почти бесшумно. Хосок сидел за столом, подтянув одну ногу на стул, и, как и следовало ожидать, ел рамён; рядом поднимался пар от кружки. — Вони? — Хосок поднял глаза, удивление мелькнуло быстрее, чем он успел улыбнуться. — Ты рано. Почему не написал? Я бы приготовил что-нибудь нормальное. Хёнвон сел напротив. Попытался улыбнуться, но усталость не скрылась от глаз Вонхо. — Я шёл и всё время возвращался мысленно домой, — произнёс он негромко. — К папе. К матери. Пару раз достал телефон, и забыл зачем я это сделал. — Ты скучаешь, я понимаю. Но Хёнвон, жизнь продолжается, как бы эгоистично это не звучало. Не думаю, что твой отец был бы рад видеть тебя таким. — Вонхо отложил еду, будто резко почувствовал сытость. Взгляд устремился на бледно тоскливое лицо Хёнвона. Хосок прекрасно понимал его чувства, знал каким тяжёлым эхом отзывается каждое воспоминание об отце. — Да, ты прав… но я всё равно не могу с собой ничего сделать. Я прошу маму чаще ездить на кладбище, ставить цветы и от меня тоже — будто так можно удержать связь или хотя бы заглушить это чувство вины, которое не даёт покоя. — Ты же понимаешь, что твоей вины здесь нет? — тихо сказал Хосок. — Не превращай скорбь в наказание для самого себя. Хёнвон тяжело выдохнул, задержал взгляд на столе, словно собираясь с мыслями, и всё-таки решился заговорить о том, что с утра не давало ему покоя. — Утром я звонил матери. — Он сделал паузу, короткую, но ощутимую. — Сказал, что не хочу возвращаться в Сеул. Что меня не интересует страховая компания. Что хочу остаться в Лондоне. Он поднял глаза — слегка покрасневшие, и продолжил голосом слегка дрогнувшим: — Сказал, что хочу остаться с тобой. — Ты с ума сошёл… — вырвалось у Вонхо прежде, чем он успел смягчить интонацию. — Вовсе нет. Раньше я злился на мать за то, что она отправила меня в Лондон без моего согласия, а теперь впервые думаю, что должен быть ей благодарен. Потому что именно здесь я встретил тебя, Хо. Мне не нужны ни активы, ни инвестиции, ни вся эта власть, если рядом не будет тебя. Если у меня не будет права просто обнять тебя, поцеловать — не оглядываясь, не просчитывая последствия. Если каждый наш шаг придётся взвешивать, будто мы совершаем преступление. Он на мгновение замолчал, затем продолжил тише: — Мама говорит, что всё можно скрыть, что она удержит это в тайне. Но всё тайное всегда становится явным. И это может стать нашим слабым местом. В Сеуле всё иначе. И я не хочу жить рядом с тобой так, будто это что-то временное или запретное. Что это за жизнь — быть с любимым человеком и не иметь права прикоснуться к нему? С глаз Хёнвона покатились слёзы.

***

Катрин проснулась не в слезах и не после бессонной ночи. Мысль о разводе укоренилась в ней окончательно. Она больше не анализировала, где именно всё разрушилось и как можно всё спасти. Сейчас ей было важно другое: не почему семья распадается, а что она должна сделать дальше. Последний скандал стал не причиной, а точкой невозврата. Тхэгун позволил себе оскорбление при детях. В тот момент Катрин не ответила и ни один мускул на её лице не дрогнул. Она лишь посмотрела на детей и осознала: пропасть между ними больше не преодолеть словами. Слухи о любовнице перестали казаться сплетнями — они превратились в логичное продолжение той пустоты, что давно поселилась в их спальне. Её ранило не столько предательство, сколько унижение. Она была живой женщиной — красивой, способной любить, и мысль о том, что её заменили, ударила не по ревности, а по самолюбию. Катрин выросла в обеспеченной семье. Когда она вышла замуж вопреки воле родителей — за человека без имени и капитала, — отец сперва отказался принимать этот выбор. Но, поняв, что дочь не отступит, поступил как любящий родитель: помог деньгами, связями, возможностями, но всё неустанно повторяя, чтобы дочь одумалась, пока не поздно. Когда семья встала на ноги, отец Катрин прекратил финансовую помощь. Дальше они строили всё сами: дом, бизнес, репутацию. Катрин была рядом не формально, а по-настоящему: участвовала в переговорах, закрывала бытовые провалы, сглаживала углы, когда это требовалось. Именно поэтому нынешний распад ощущался не как внезапный крах, а как постепенное обесценивание того, во что она вкладывалась годами. В то утро Катрин впервые не задалась вопросом, можно ли спасти семью. Вместо этого она спросила себя: что нужно сделать, чтобы спасти детей и себя? Ответ оказался прост. Она осознала одну важную истину: лучше детям жить без отца, чем с таким отцом. Не потому, что он строг или требователен, а потому, что медленно, методично, без видимых следов разрушал. Его слова ранили точнее крика, а холод учил детей бояться, а не уважать. Она знала, что на кухне Чеён, как всегда, накрывает на стол — раскладывает приборы, расставляет чашки для всех членов семьи, будто ничего не изменилось. И всё же понимала: общих завтраков больше не будет. После того скандала каждый старался покинуть дом как можно раньше, по возможности не пересекаясь с Тхэгуном. Это стало негласным правилом. Она знала и то, что Юнги вернулся под утро. Раньше он вставал раньше всех, спускался на кухню первым и молча пил чёрный чай без сахара, дожидаясь остальных. Теперь его режим нарушился так же, как и их привычный уклад. Катрин вышла из спальни и медленно прошла мимо его комнаты. Дверь была закрыта, изнутри — тишина. Она не постучала. На лестнице появилась Сара — уже в школьной форме, с телефоном в руках. Увидев мать, она улыбнулась — коротко, почти машинально. Катрин на мгновение задержала взгляд на дочери, отметив, как незаметно изменились её черты, как вытянулась фигура, как в движениях появилась сдержанная самостоятельность. — Доброе утро, мама. — Доброе утро, дочь, — ответила Катрин. — Будешь завтракать? Я сейчас разбужу Джиён и спустимся вместе. — Не-а. Я выпью сок и поеду. Контрольная первым уроком, хочу приехать пораньше, ещё раз всё повторить. Сара снова посмотрела в экран, быстро что-то напечатала, уголки губ едва заметно дрогнули. — Папа дома? — спросила она тише, уже без прежней лёгкости. — Да. Он всю ночь был в кабинете. — Понятно. Слово прозвучало без эмоции. Сара кивнула и направилась вниз, не оборачиваясь. Катрин осталась на лестнице, чувствуя, как между ней и дочерью образуется дистанция. И в этой отдалённости не было чьей-то явной вины, но ответственность она всё равно брала на себя. Джиён всю дорогу до школы болтала о контрольной, о подруге, о том, что после уроков им задали подготовить проект. Катрин слушала, задавала уточняющие вопросы, улыбалась и всё это время держала руль чуть крепче, чем обычно. Перед школой она поцеловала дочь в висок, поправила лямку рюкзака и посмотрела ей вслед в этот раз дольше, чем обычно. Когда машина выехала со школьной парковки, в салоне стало слишком тихо. В офис она приехала вовремя. Здание Taesang Group встречало тихим гулом, запахами бумаги и кофе. Катрин прошла через турникет, коротко кивнула охране, ответила на приветствия сотрудников и уже через несколько минут оказалась в своём кабинете. Компания, которой она руководила, занималась развитием одного из направлений холдинга, и рабочий день не терпел рассеянности. Отчёты, звонки, согласования, короткое совещание с финансовым отделом — всё шло по плану. Ближе к обеду Катрин вышла за кофе. Обычно она не задерживалась в общей зоне: дистанция помогала сохранять рабочую иерархию. Но сегодня она остановилась у кофемашины, ожидая, пока чашка наполнится, и невольно услышала разговор у окна. Две сотрудницы обсуждали развод одной из знакомых. Прозвучала фамилия юриста, который «умеет работать аккуратно» и «не допускает утечки информации». Имя было названо вскользь, но Катрин его запомнила. Она не вмешалась в разговор, не подала виду, что слышит. Дождалась, пока сотрудницы разойдутся, и лишь тогда, обернувшись к одной из них, произнесла ровно: — После обеда зайдите ко мне, пожалуйста. В кабинете она дала женщине договорить, выслушала неловкие объяснения о «частной истории» и только затем спокойно спросила: — Вы упоминали юриста. Мне нужны его контакты. Сотрудница замялась, но всё же достала из сумки визитку и протянула через стол. Плотная карточка. Чёткий шрифт. Ю Кихён. Катрин посмотрела на имя внимательно. Это был всего лишь кусок бумаги — но с этого момента её решение переставало быть внутренним выводом и приобретало форму действия. На следующий день, сразу после обеда, Катрин вышла из машины у двухэтажного здания недалеко от центра. Район был деловым, но без излишнего блеска: никаких вывесок в полнеба, стеклянных фасадов, кричащих о статусе — светлый камень, строгие линии, широкие окна. Внутри пространство оказалось таким же — минималистичным, но не пустым. Интерьер оказался лаконичным, но достаточно уютным и располагающим: стены были тёпло-бежевого оттенка, полы цвета тёмного дерева, картины висящие на стенах. За стойкой сидела молодая секретарша, выглядевшая достаточно собранно. Увидев Катрин улыбнулась. — Добрый день. Вы по записи? — Да, у меня назначена встреча с Ю Кихёном. Секретарь кивнула, проверила что‑то на экране и улыбнулась вежливо, но без заискивания: — Господин Ю вас ожидает. Пожалуйста, присядьте. Катрин опустилась в кресло, ощущая, как внутри постепенно выстраивается ясность. Она не нервничала — перспектива развода её не пугала. Пугало другое: потерять контроль над тем, что строилось годами. И если разрушение неизбежно, оно должно быть управляемым. Кихён встретил её стоя. Его средний рост не умалял внушительности: в позе читалась собранная энергия, годами отточенная уверенность. Тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад, подчёркивали острые черты лица. Непослушная прядь, упавшая на лоб, добавляла нотку человеческой уязвимости в образ безупречного юриста. — Чхве Катрин? — его голос, почти лишённый эмоций, прозвучал как констатация факта. — Пройдёмте в мой кабинет. Она прошла за ним вглубь здания, проходя мимо несколько кабинетов. Опустилась на стул против рабочего стола Кихёна. Несколько секунд молчала, собираясь с мыслями, затем произнесла: — Я слышала, вы умеете работать с не совсем обычными клиентами. Кихён обошёл стол медленным, почти ритуальным движением. Его шаги отдавались в её сознании глухим эхом — каждый приближал к неизбежному решению. Остановившись, он опёрся руками о столешницу и произнёс: — Конкретизируйте задачу. — Я хочу развестись с мужем, — слова дались ей с трудом, будто каждое вырезалось ножом на коже. — Когда‑то я любила его без памяти, но теперь он стал другим. Но власть и деньги изменили его... даже слишком. В глазах Кихёна мелькнуло нечто похожее на интерес — краткий проблеск, тут же угасший. — У вас есть основания для судебного разбирательства? — спросил он спокойно. — Доказательства измены, финансовых нарушений, давления? Катрин сжала кулаки, вспоминая последние месяцы: холодные взгляды мужа, тайные звонки, подозрительные встречи. — Доказательств нет… пока. Но я знаю: у него есть секреты — тёмные, которые он скрывает даже от меня, бывшей наследницы чеболя, женщины, которая помогла ему подняться с нуля! — Голос Катрин стал чуть громче, она не смогла скрыть лёгкую дрожь от нервов. Кихён склонил голову, изучая её с холодным расчётом, затем произнёс: — Назовите полное имя и должность вашего супруга. Предоставьте фото и информацию о ключевых активах его бизнеса. Она достала из сумочки папку с документами — словно предъявляла обвинения человеку, которого когда‑то любила. — Мин Тхэгун, председатель совета директоров Taesang Group. Вот фото с последнего ужина с инвесторами… и список компаний, входящих в холдинг. Кихён бегло просмотрел документы, затем поднял взгляд: — Этого достаточно. Мои аналитики проработают материалы в течение 12 часов. Я узнаю всё: финансовые махинации, теневые сделки, личные связи. Но предупреждаю: правда может оказаться болезненной. Катрин вернулась на работу, но мысли упрямо возвращались в кабинет Кихёна. Она была готова почти ко всему — лишь бы дети и она могли жить спокойно, дышать полной грудью. Но руки слегка дрожали. Она понимала: у мужа есть секреты — тёмные, окутанные мраком неизвестности. Возможно, за всем этим фасадом величия таится нечто страшное. За последние несколько лет Тхэгун превратился в абсолютно другого человека. И дело было не только в деньгах — хотя и они сыграли свою роль. Его жестокость, привычка унижать окружающих, включая собственную семью, не укладывались в сознании Катрин. Это противоречило тому образу, в который она когда‑то влюбилась. Катрин сидела в кабинете, уставившись в монитор. На экране мельтешили графики и цифры, складываясь в чёткие колонки и диаграммы, но смысл их оставался для неё недоступным. Сосредоточиться не получалось: мысли крутились вокруг одного. Она должна подготовить детей к удару. Никакой ребёнок не переносит развод родителей легко — это она знала наверняка. Её задачей было преподнести эту новость аккуратно, смягчить удар насколько возможно, найти правильные слова, которые не ранят ещё сильнее. Катрин оторвала взгляд от экрана — он оказался неожиданно тяжёлым, будто веки налились свинцом, — и достала телефон. На дисплее высветилась пара пропущенных вызовов. Сейчас это не имело никакого значения. Быстрым, почти резким движением она набрала номер Юнги. Его отношения с отцом давно балансировали на грани. Юнги скоро двадцать — взрослый юноша, стоящий на пороге самостоятельной жизни, но всё ещё связанный с семьёй невидимыми нитями долга и обиды. Катрин отчётливо осознавала: между отцом и сыном нет ни доверия, ни тепла. Холодная дистанция, вежливая отстранённость — вот и всё, что осталось от некогда близких отношений. И именно поэтому она решила: первым о её решении должен узнать Юнги. В нём она видела не просто ребёнка, а потенциального союзника. Он достаточно зрелый, чтобы понять её мотивы, достаточно независимый, чтобы не поддаться давлению Тхэгуна. И хотя она не могла до конца объяснить себе этот выбор, внутри крепла уверенность: Юнги её поддержит. Эта мысль, хрупкая, но настойчивая, согревала материнское сердце. В ней было больше, чем надежда — в ней была опора, которую Катрин так долго искала. Впервые за долгое время она почувствовала, что не одна. Что рядом есть человек, способный разделить с ней тяжесть предстоящего шага, поддержать в момент, когда мир вокруг готов был рухнуть.

***

Ёнджин трясло. Её буквально колотило от всего происходящего — от того, как рухнули все планы, рассыпались в пыль, будто их и не было. Она стояла под струями холодного душа, надеясь, что ледяная вода усмирит огонь злости, пылающий внутри. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять подступающую волну тошноты, и заставила себя выпрямиться. Вода стекала по лицу, смывая не только злость, но и воспоминания — те, что она похоронила так глубоко, что даже сама почти поверила в их отсутствие. Врач подтвердил её опасения, и это ставило под удар буквально всё. Тхэгун уже неделю ежедневно напоминал о том, что она должна сделать то, о чём они договаривались в его офисе. «У Чжухона всё готово, — говорил он. — Теперь твоя очередь красиво сыграть свою роль». Раньше она лишь чувствовала, как Мин становится жёстче и агрессивнее, но в тот вечер мысль укоренилась окончательно: он давно уже не тот, с кем она связывала свои надежды. Её тактика влияния на Тхэгуна больше не работала — контроль, пусть и небольшой, был потерян. Последние события, связанные с Инсопом, превратили председателя Taesang Group в зверя, посаженного в клетку, — зверя, который вот‑вот вырвется на свободу. Ко всему прибавилось ещё и признание Хёнвона. В недавнем разговоре он открыто сказал, что не хочет иметь дело с компанией отца и решил остаться в Лондоне. У него есть любимый человек, связь с которым в Сеуле мало кто одобрит. Ёнджин пообещала сохранить тайну — лишь бы он вернулся. Она и так пожертвовала многим. Хёнвон ещё не знал, что мать готовит ему не только кресло во главе страховой компании, но и тёплое местечко в Taesang Group. И ради этого она готова была скрыть ориентацию и избранника сына, чтобы уберечь их обоих от гнева Тхэгуна, громогласно ратовавшего за традиционные ценности. После той встречи, Чжухон отвёз их в квартиру, подаренную Тхэгуном, Мин набросился на неё почти у порога. Поцелуи были настойчивыми, почти болезненными, руки хватали слишком крепко, давили на бёдра с грубой силой. Казалось, Тхэгун решил выплеснуть на неё злость из‑за несостоявшейся сделки — прямо здесь, прямо сейчас. Он взял её в коридоре, усадив на шкаф возле зеркала, чуть ли не порвав на ней одежду, вошёл без прелюдий, даже не подождав её готовности. Затем перенёс на руках в спальню, чуть жёстко кинув на кровать. Секс был грубым. Ёнджин делала вид, будто получает удовольствие: стонала, подстраивалась под его темп, подчинялась — как он любил. Когда он поставил её на колени и вошёл сзади, она чуть вскрикнула и начала громко стонать — но не от удовольствия, а от боли. Снова накатила волна дурноты, преследовавшая её последние дни. Ёнджин сглотнула, сдерживая позыв рвоты, и мысленно приказала себе: «Только не сейчас». В мыслях она считала минуты до конца этой пытки. Тхэгун, закончив и рухнув рядом, словно после марафона, даже не взглянул на неё. Его не заботило, что Ёнджин не получила удовольствия, не испытала ничего, кроме унижения. Она чувствовала себя дешёвой вещью, которую используют по необходимости. Но она улыбнулась — как делала всегда. Поцеловала его в губы и, бросив «скоро вернусь», поспешила в ванну. Её рвало так, будто она отравилась чем‑то смертельным. Желудок сжимался в спазмах, в висках стучало. Она опёрлась о край раковины, тяжело дыша, и уставилась на своё отражение: бледная, с тёмными кругами под глазами. «Он никогда не узнает. Никто не узнает», — повторила она про себя, словно заклинание. Постепенно стало чуть легче. Она приняла душ, смывая с себя остатки смазки и спермы, намазалась кремами, обернулась в халат и вышла из ванной. Тхэгун даже не извинился за грубость, не сказал ничего, что дало бы понять: он не хотел так с ней поступать. Лишь снова напомнил: — Я на тебя надеюсь, Ёнджин. Если за этот год ты переменилась в своих взглядах, то я сам убью и тебя, и Инсопа. — Я всё сделаю. Тебе не о чем переживать, милый, — она наклонилась, поцеловала его в щёку и поплелась на кухню заваривать чай, чтобы унять тошноту. За спиной послышались шаги, затем щелчок дверной ручки и шум воды в ванной. И её взгляд, брошенный через плечо, — взгляд, в котором могла бы вспыхнуть всепожирающая молния, если бы она позволила себе эту слабость. Сейчас, под холодными струями, она снова и снова возвращалась к тому моменту — к ощущению, что всё идёт не просто плохо, а необратимо плохо. Мысли метались между двумя полюсами: как оттянуть неизбежное и — страшнее, отчаяннее — как, возможно, пока ещё не поздно, убрать Тхэгуна. Он становился неуправляемым, превращался в чудовище, которого она сама же помогла взрастить. И именно тогда, когда сознание балансировало на грани между отчаянием и решимостью, раздался звонок в дверь. На пороге стоял Чжухон. Его рыжие волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и подчёркивая резкие черты лица. Белая футболка облегала плечи и грудь, контрастируя с чёрными кожаными штанами, которые сидели на нём безупречно.Его лицо, как всегда, было маской невозмутимости, но в глазах, на долю секунды, промелькнуло то, что Ёнджин давно научилась распознавать: неприязнь. Не скрытую, не завуалированную — тонкую, почти незаметную, но оттого не менее ощутимую. Она знала: он её не переносит. Она тоже не была от него в восторге. И что хуже — ей приходилось слишком часто пересекаться с ним и терпеть его присутствие. В начале он просто молчал, кинув на неё быстрый взгляд, будто она стояла перед ним нагая, потом просто протянул руку. В ладони лежал небольшой прозрачный пакетик, внутри которого белел порошок. — Шеф сказал, что у тебя два дня, Ёнджин, — голос Чжухона звучал ровно, почти безразлично, но за этой ровностью скрывалась угроза. — Не уберёшь Инсопа или вздумаешь обмануть — знаешь, что будет. — Он сделал паузу, криво усмехнулся, и в этой усмешке было что‑то особенно мерзкое. — Хёнвону, думаю, тоже будет тяжело. Потерять за год сразу обоих родителей… Бедняга. — Чжухон тяжело вздохнул, изображая сочувствие, и этот наигранный жест заставил её внутренне содрогнуться. Ёнджин сжала кулаки до боли, до белых пятен на коже. Затем резко схватила пакетик из его рук — пальцы дрожали, но она заставила себя не показать слабости. — Я сделаю всё, что нужно! Оставь свои угрозы при себе. "Я уже убила ради будущего. Убью и снова, если понадобится." — Если не справишься, я сам с большим удовольствием сделаю эту грязную работу, — бросил Чжухон, развернулся и ушёл, оставив её одну в звенящей тишине квартиры. Ёнджин закрыла дверь — медленно, будто каждое движение требовало невероятных усилий. Прислонилась спиной к холодному дереву, сползла вниз, пока не оказалась на полу. Пакетик в руке будто жёг кожу, но она не выпускала его. В горле стоял ком — плотный, удушающий, а в голове, как набат, билась единственная мысль: «Сколько ещё я смогу это терпеть?»