Игра без Правил. Том 1: Падение

Катрин была разочарована. Нет — разочарование было бы слишком мягким и неправильным словом для этой ситуации. Скорее это было смятение, в котором постепенно поднималась тяжёлая, жгучая смесь злости и унижения, и даже страха. Она уже плохо помнила, что говорил Кихён в конце встречи. Кажется, он пытался её успокоить, уверял, что всё можно решить, что со временем всё встанет на свои места. Но Катрин прекрасно понимала одно: хорошо уже не будет. Никогда. Когда она вышла из здания, прохладный воздух ударил в лицо неожиданно резко, словно возвращая её в реальность после слишком долгого разговора, в котором каждое слово медленно разрушало то, что она считала своей жизнью. Она на секунду остановилась у стеклянных дверей, будто забыв, куда собиралась идти. Люди проходили мимо, кто-то смеялся по телефону, кто-то торопился к парковке, кто-то пил кофе из бумажного стаканчика — обычный день, обычный город, обычная жизнь. Настолько обычная, что это почти раздражало. Как будто ничего не произошло. Как будто её мир не перевернулся только что. Катрин медленно выдохнула и направилась к машине. Каблуки глухо стучали по асфальту, звук казался слишком громким, почти навязчивым. Она открыла дверь, села за руль и некоторое время просто сидела, не заводя двигатель. Руки лежали на руле, но пальцы не двигались. В голове всплывали слова Кихёна, фотографии на столе, и особенно — лицо той женщины. Че Ёнджин. Катрин коротко, почти беззвучно усмехнулась, покачав головой. Конечно. Теперь многое становилось на свои места. Та холодность, что постепенно появилась между ней и Тхэгуном. Его всё более редкие прикосновения. Поздние возвращения домой. Разговоры, которые становились всё короче и всё более формальными. И всё же странным было не это — не имя любовницы, не совпадения, не даже та болезненная ясность, с которой теперь выстраивалась картина последних лет, — а то, как быстро и почти незаметно внутри неё сместился центр тяжести, словно то, что ещё несколько минут назад жгло и унижало, уступало место чему-то куда более тяжёлому и окончательному. Злость никуда не исчезла. И унижение — тоже. Они по-прежнему были здесь, под кожей, в каждом вдохе, в напряжении пальцев, лежащих на руле, в той короткой, почти нервной усмешке, которая сорвалась при мысли о Че Ёнджин. Но теперь это уже не было главным. Потому что за этим — за предательством, за ложью, за годами, прожитыми рядом с человеком, которого она, как оказалось, знала лишь частично, — проступало нечто другое, гораздо более холодное и пугающее в своей простоте. Если всё это правда, если хотя бы половина того, что лежало на столе у Кихёна, не домыслы и не попытка запугать её, а реальность, в которой она жила, не замечая очевидного, то дело уже было не в женщине. А в том, кем на самом деле был Тхэгун. Катрин медленно вдохнула, чувствуя, как привычные эмоции — обида, ревность, уязвлённое самолюбие — отступают на второй план, ведь рядом с этим новым, заставляющим холодеть кровь в жилах пониманием им попросту не остаётся места. И от этого становилось не легче. Наоборот — гораздо страшнее. И в какой-то момент стало не просто тяжело, стало одиноко до странной, почти детской боли. Она потянулась к телефону — почти автоматически, не задумываясь… Контакт, который она не набирала уже пару недель. — Мама… Голос сорвался тише, чем она ожидала, и в нём вдруг прозвучала та хрупкость, которую она давно не позволяла себе даже чувствовать. На другом конце повисла короткая пауза. — Катрин? — голос матери был спокойным, чуть низким, но со сдержанной строгостью. — Что случилось? Катрин на секунду зажмурилась, будто собираясь с силами, но слова всё равно вышли быстрее, чем она успела их обдумать. — Мама… — она тихо выдохнула. — У меня всё… разрушилось. Она замолчала, чувствуя, как подступают слёзы, но не давая им вырваться наружу. — Я больше так не могу, — добавила она уже тише. — Я подаю на развод. На том конце была тишина. И только спустя несколько секунд мать ответила — медленно, без суеты: — Значит, ты наконец решилась... Катрин сжала пальцы сильнее, почти до боли. — Я думала, смогу всё сохранить… — тихо сказала она. — Ты всегда так думала, — спокойно отозвалась мать. — Сначала держишься за других, живёшь ради них, а потом только вспоминаешь о себе. — В её голосе не было упрёка. — Но послушай меня внимательно, — продолжила она чуть жёстче. — Если ты дошла до этого решения, значит, назад пути уже не будет. И не нужно пытаться себя обманывать. Катрин закрыла глаза, позволяя этим словам лечь внутрь. — Я боюсь за них… — прошептала она. — За Юнги. За Сару. Пауза. — За Джиён, — добавила она уже почти беззвучно. Мать выдохнула чуть слышно. — Ты их мать, — сказала она. — И именно поэтому ты должна сделать так, чтобы они не продолжали жить в том, что разрушает и тебя, и их. Катрин провела рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Я не знаю, как им это сказать. — Скажешь, когда придёт время, — спокойно ответила мать. — Но сначала ты должна сама встать на ноги, пережить этот этап своей жизни. Без этого ты никому не поможешь. Катрин молчала и слушала. И постепенно чувствовала, как внутри появляется хоть какая-то точка опоры. — Мы с отцом рядом, — добавила мать уже мягче. — Всегда. Ты это знаешь. Катрин медленно выдохнула. — Знаю. — Она открыла глаза, глядя перед собой, но уже чуть иначе. — Мне просто нужно было это сказать вслух. — Катрин, сейчас от тебя зависит не только твоя жизнь, но и жизнь твоих детей. Ты слишком долго терпела. Я ждала... ждала когда ты придешь к этому решению. И вот оно, когда ты впервые выбрала себя — продолжила мать. — Причиной стала любовница твоего мужа? Я уверена, что есть ещё причины. Говорить мне о них или нет, решать только тебе. Главное — не отступай от начатого пути. Ты умная и мудрая женщина, которая столько лет смогла удерживать то, чего по сути не было. А теперь достаточно. Катрин едва заметно нахмурилась, но не смела перебивать мать, выслушивая то, о чём сама думала уже давно. — И запомни: тебе есть куда возвращаться. Чхве Катрин закрыла глаза и впервые за всё это время позволила себе заплакать — сильно, беззвучно, не сдерживая слёз. — Спасибо, мама, — прошептала она и опустила телефон. Когда звонок закончился, Катрин некоторое время смотрела на погасший экран, не моргая. Потом тыльной стороной ладони вытерла слёзы и завела машину, повернув не в сторону своего офиса, а к Taesang Group. Она сама не до конца понимала, зачем едет туда. Возможно, чтобы увидеть эту женщину. Чтобы наконец посмотреть ей в глаза. В глаза, которые столько лет делали вид, что ничего не происходит и нет до сих пор. Возможно, чтобы увидеть Тхэгуна и попытаться найти ответы на все гложущие её вопросы. Когда Катрин вошла в главное здание сотрудники, как и прежде, почтительно склоняли головы, произнося привычное: — Госпожа Чхве. — Добрый день, госпожа Чхве. Она отвечала лёгким кивком, почти автоматически, не задерживая взгляд ни на одном лице, словно всё происходящее вокруг было лишь фоном, к которому она больше не принадлежала. Поднявшись на нужный этаж, Катрин направилась по знакомому коридору — тому самому, по которому проходила бесчисленное количество раз, не придавая значения ни деталям, ни мелочам. И лишь теперь, приблизившись к кабинету Тхэгуна, она вдруг заметила то, что раньше ускользало от её внимания. Шторы в небольшом кабинете секретаря были распахнуты, и через стекло было ясно видно: внутри никого. Ни компьютера, ни личных вещей, ни даже чашки — только безупречно чистая поверхность стола. Ровно задвинутый стул, будто на нём уже давно никто не сидел. Катрин остановилась. — Простите… — обратилась она к проходившей сотруднице, не сразу находя нужную интонацию. — Че Ёнджин сегодня не работает? Женщина замялась, едва заметно, но достаточно, чтобы это не осталось незамеченным. — Госпожа Че… — начала она осторожно, — уже несколько месяцев не работает в компании. Под рёбрами неприятно кольнуло от осознания, что возможно её шанс упущен. Катрин уже собиралась пройти дальше в кабинет Тхэгуна, когда вдруг услышала знакомый голос. — Мама? Она обернулась. Юнги стоял в конце коридора, только что выйдя из переговорной. В руках у него была папка с документами, рукав рубашки чуть задран, как будто он только что работал за столом, не отвлекаясь на внешний вид. Тёмные волосы были уложены аккуратно, но несколько прядей выбились, придавая ему живость, которой раньше в нём не было. Пиджак он, похоже, снял — остался в светлой рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу, и выглядел… взрослее. — Ты что здесь делаешь? В его голосе чувствовалось легкое удивление. Катрин на мгновение растерялась. Она не ожидала увидеть его здесь, позабыв из-за переполняющих эмоций, что Юнги уже несколько дней проходит здесь практику. Говорить сейчас что-то Юнги не входило в её планы. — Сынок… Она сделала шаг к нему, но почти сразу остановилась — потому что Юнги уже внимательно всматривался в её лицо. И увидел всё: чуть покрасневшие глаза, едва заметные следы слёз. То, как она отвела быстро отвела взгляд, избегая смотреть ему в лицо. — Мама… что случилось? — В голосе послышалось напряжение. Катрин выдохнула, опуская взгляд. — Я… — начала она, но тут же запнулась. — Я не знаю, как тебе это сказать. Юнги нахмурился сильнее, пальцы сжались на папке, но он не перебил. В этот момент дверь переговорной снова открылась, и в коридор вышли сотрудники. — Господин Мин, — обратился к нему один из них, — мы подготовили документы. Они заметили Катрин и тут же склонились: — Госпожа Чхве. Юнги коротко кивнул им, уже собравшись. — Я подойду через пару минут. Когда сотрудники отошли, он снова повернулся к матери — теперь уже полностью сосредоточенный, без отвлекающих факторов. Он сделал шаг ближе, понизив голос: — Это из-за отца? Сказано было почти шёпотом, так, чтобы никто не услышал. Катрин медленно кивнула. И в этот момент одна слеза всё-таки сорвалась, скользнув по щеке, несмотря на все её попытки держаться. Юнги сжал губы, взгляд на секунду потемнел — в нём мелькнула злость, почти мгновенная, но он тут же подавил её, словно принял решение. — Мама… — сказал он тихо, но уже собранно. — Давай поговорим вечером. Здесь не место. Он на секунду задумался, явно перебирая варианты. — Помнишь кафе на набережной? Где мы иногда брали мороженое? Катрин кивнула. — Давай в семь. Я как раз закончу все дела и приеду туда. Она снова кивнула, уже не находя слов. — Хорошо. Юнги протянул руку и коротко коснулся её ладони — жест был почти мимолётным, но в нём чувствовалась поддержка, взрослая, осознанная, хоть и без слов. — Я приду обязательно. Жди меня.

***

Часы тянулись мучительно медленно, словно само время, уставшее от происходящего, отказывалось двигаться вперёд с прежней скоростью, и Катрин ловила себя на ощущении, будто застряла в этом дне — в его утреннем разговоре, в чужих словах, которые теперь невозможно было забыть. Она чувствовала себя так, словно медленно сгорает изнутри, как восковая свеча, уже потерявшая форму и только ожидающая, когда последний огарок тихо, беззвучно погаснет. Мысли не отпускали её ни на минуту. Она снова и снова прокручивала в голове предстоящий разговор, пытаясь найти ту самую форму, в которую можно было бы облечь правду, не разрушив её окончательно. Как сказать Юнги. Как подобрать слова так, чтобы не обрушить на него всё сразу. Как удержать его — и не солгать. Юнги уже почти двадцать, и, если смотреть со стороны, он вышел из возраста, когда его нужно оберегать от сложных вещей. Но Катрин слишком хорошо знала своего сына — прямой, резкий, не умеющий мириться с несправедливостью, он не станет делать вид, что ничего не происходит, и именно поэтому её пугала не его слабость, а наоборот — его сила, его готовность действовать там, где, возможно, нужно будет молчать. На работе она пыталась отвлечься, но это было скорее попыткой обмануть себя, чем реальным спасением: механически, почти не задумываясь, она разобрала все задачи, которые спокойно могла бы растянуть на несколько дней, проверила документы, подписала письма, согласовала детали — всё сделано быстро, как будто ускоряя процесс только затем, чтобы не оставлять себе времени на мысли. Впереди был крупный проект — строительство торгового центра, в котором были задействованы практически все подразделения Taesang Group, и Катрин слишком хорошо понимала, насколько он важен для Тхэгуна. И именно это знание, вопреки всему, приносило странное, холодное спокойствие. Если её удар должен был прийтись по нему, он придётся в тот момент, когда тот меньше всего будет к нему готов — когда будет уверен, что всё под контролем, что система, которую он выстраивал годами, работает без сбоев. Ближе к половине седьмого Катрин наконец покинула офис, и прохладный вечерний воздух у набережной встретил её тем самым ощущением свежести, которое обычно приносит облегчение, но сейчас лишь подчёркивало внутреннюю тяжесть. Она шла медленно, почти не замечая дороги, пока не оказалась у небольшого кафе, куда не раз приходила с детьми — иногда просто за кофе, иногда чтобы посидеть чуть дольше, когда у Сары было настроение на мороженое и бесконечные разговоры об учёбе. Сегодня внутри кафе было тихо: несколько занятых столиков, мягкий свет, запах выпечки, свежего кофе и корицы. Катрин пришла чуть раньше и, не раздумывая, заказала два кофе — себе и Юнги — словно этот маленький жест мог хоть как-то удержать привычность происходящего. Он появился почти ровно к семи. Без опозданий. Собранный, аккуратный, сдержанный — уже не мальчик, но ещё и не тот взрослый, которым ему только предстояло стать окончательно. Но главное было не в этом. Главное — в его взгляде. Он смотрел на неё так, как смотрят не дети, а люди, которые уже умеют читать между строк и заранее готовы к тому, что услышат. Юнги сел напротив. — Мама. И этого оказалось достаточно. В этом одном слове было и внимание, и готовность выслушать её. Катрин рассказала почти всё. Почти. Лишь вскользь упомянув о возможной причастности Тхэгуна в смерти Чон Инсопа. Она сознательно обошла стороной ту часть, где речь шла о криминальных связях Тхэгуна, потому что сама ещё не была готова произнести это вслух, не придавая словам окончательности. Но даже того, что она сказала, оказалось достаточно. Когда прозвучало имя Че Ёнджин, Юнги едва заметно изменился. Он знал это имя. Знал эту женщину. Смутное воспоминание — далёкое, подростковое — всплыло почти сразу: тот день, когда он оказался в офисе отца с Сарой и увидел её, секретаря отца, которая показалась ему слишком внимательной, уверенной, и даже в каком-то понимании хитрой. Уже тогда она не понравилась ему. Возможно интуиция его не подвела. И это осознание легло внутри тяжёлым, почти осязаемым осадком. Катрин на секунду опустила взгляд в чашку, словно собираясь с мыслями, прежде чем снова заговорить. — Клянусь всем, я не хотела такого исхода… — тихо сказала она, и в её голосе не было ни упрёка, ни надрыва — только усталость, накопленная годами. Она сделала паузу — медленную, выверенную, словно каждое следующее слово требовало от неё усилия, почти физического. — Я хотела дождаться, пока вы с девочками окончательно встанете на ноги… и уже потом всё решить, не доводя до развода. — Она сглотнула, не позволяя голосу сорваться, хотя слова давались всё тяжелее. — Я хочу, чтобы ты знал: всё, что я делала все эти годы, было ради вас. И это решение далось мне с большим трудом. Но терпеть я больше не в силах. Юнги сидел неподвижно, будто любое движение могло нарушить хрупкое равновесие, которое он с таким трудом удерживал внутри. Его пальцы медленно сжались в кулаки, до побелевших костяшек, но он не произнёс ни слова — не сразу, не поддавшись первому, самому честному импульсу, а пытаясь сначала понять, разложить услышанное, найти в этом хоть какую-то логику. Катрин медленно подняла на него глаза, и в этом взгляде уже не было попытки держаться — только усталое, болезненное принятие. — Я не могу жить с ним, Юнги, — сказала она тихо, но твёрдо, будто впервые позволила себе произнести это вслух. — Если, то, что сказал Кихён правда... и твой отец может быть тем, кто заказал смерть Инсопа, — она понизила голос, чтобы никто не услышал, — это будет последней каплей моего терпения. Слова повисли в воздухе тяжело. Юнги медленно выдохнул, словно стараясь не позволить эмоциям взять верх. — Я… — начал он и замолчал, на секунду прикрыв глаза, прежде чем продолжить. — Я не могу поверить, что он мог убить человека. Он поднял взгляд. И в этом взгляде уже не было растерянности, лишь тяжёлое, болезненное осознание того, что мир, в котором он жил, оказался совсем другим. Слова матери прозвучали так, словно его ударили по голове чем-то тяжёлым и глухим. Юнги даже не сразу отреагировал — смысл этих слов дошёл до него не сразу, а с запозданием, как это бывает с по-настоящему тяжёлыми вещами. Словно сначала его обдало кипятком, а уже потом пришла боль. Он не любил отца. По крайней мере, давно уже не тем детским, безусловным чувством, которое не задаёт вопросов. Но кровь — не вода. И именно поэтому внутри неприятно, почти физически кольнуло — где-то под рёбрами, глубже, чем хотелось бы признавать. Назвать Мин Тхэгуна убийцей… Это было не просто тяжёлое обвинение. Это было опасно. Юнги не говоря ни слова, протянул руку, накрыв ладонь матери своей. Сжал её чуть сильнее, чем нужно, провёл большим пальцем по тыльной стороне, словно этим простым жестом пытался удержать её — не дать ей рассыпаться прямо здесь, за этим столом. И заодно — удержать себя. Потому что внутри уже поднималась злость — глухая, тёмная, требующая выхода. — Мам… — он заговорил первым после продлившейся паузы, и голос его прозвучал ниже обычного, сдержаннее. — Ты уверена, что смерть Инсопа — не случайность? Он замолчал на секунду, подбирая слова. — Что это действительно… связано с отцом? Катрин подняла на него глаза — влажные, тяжёлые — и, будто не доверяя голосу, лишь слегка кивнула. Юнги не отпустил её руки, наоборот — сжал сильнее. Ему было жаль её. Слишком сильно, чтобы позволить себе сейчас сорваться. — Мам… — повторил он уже мягче. — Это ведь ещё не доказано. Может не будешь делать поспешных выводов. Он говорил спокойно, почти рассудительно, но в этом спокойствии чувствовалось усилие — словно он сознательно удерживал себя в границах логики. — Инсоп… — он на секунду отвёл взгляд, — он ведь не только отцу дорогу мог перейти. Это бизнес. Там много людей, много интересов. —Он снова посмотрел на неё. — Возможно, есть другие причины. И в этот момент Катрин ясно услышала одно слово. «Отец». Он сказал это почти машинально, но для неё это и оказалось важным. Потому что за последние месяцы, а может, и годы, она уже привыкла к тому, что Юнги избегает этого слова, словно оно стало для него чужим. Он не называл Тхэгуна ни по имени, ни «отцом» — просто обходил, как обходят то, к чему не хотят прикасаться. И Катрин вдруг поняла, что за эти несколько дней что-то действительно изменилось. Практика в офисе. Разговоры в семье. Поведение Тхэгуна. Как будто тот впервые за долгое время стал… ближе. И это делало всё происходящее ещё сложнее. — Я обратилась к юристу, — тихо сказала она, собираясь с мыслями. — Я тебе уже говорила. Она чуть сжала его руку в ответ. — Он… не совсем обычный. Я не знаю, какими методами он работает, но он сам сказал, что его подход — нестандартный. — Она сделала паузу. — И я почему-то ему верю. Юнги внимательно слушал, не перебивая. — Потому что, — продолжила она, — у него нет причины меня обманывать. И то, что он показал… слишком хорошо ложится на то, что я начала замечать. Она отвела взгляд, словно вспоминая. — То, что ваш отец всё время где-то пропадает. Эти исчезновения, эта пропасть появившаяся между нами… — она тихо выдохнула. — Это не выглядит случайным. Его перемена в настроении после смерти Инсопа. Тебя это не смущает? Катрин снова посмотрела на сына. — Посмотри в его документах. Ты же сейчас работаешь у него. Может, ты увидишь что-то, что заставит тебя хотя бы… усомниться. Юнги чуть кивнул. — Я посмотрю, — сказал он спокойно, уже более собранно. — Попробую понять, что именно могло к этому привести. Он на секунду замолчал, затем добавил: — Насчёт Че Ёнджин… я её не видел. Ни разу за эти дни. — Он нахмурился. — Но ты понимаешь, что ты сейчас мне говоришь, да? Он усмехнулся, без радости, скорее нервно. — С одной стороны, я пытаюсь найти этому объяснение. Оправдать. Потому что… — он запнулся, — потому что это мой отец. Он сжал челюсть. — А с другой… Юнги резко отвёл взгляд, словно не хотел, чтобы она увидела, что именно сейчас в нём происходит. — У меня руки чешутся пойти к нему и просто врезать. За всё. — Он тихо выдохнул. — За тебя. За нас. Несколько секунд он молчал, собирая себя обратно. — Мне сейчас очень тяжело, — признал он наконец. — Я не знаю, как поступить правильно. — Он снова посмотрел на неё. — Но я на твоей стороне, мама. Катрин кивнула, принимая это и на душе стало чуть теплее, чем было утром. И почти сразу заговорила снова — уже тише: — Юнги… я не знаю, как поступить с девочками. Он нахмурился. — У них сейчас такой возраст… — продолжила она. — Особенно Сара. Я боюсь, что её это сломает, что она воспримет всё слишком болезненно. Она посмотрела на него с просьбой. — Поговори с ней. Объясни как можно мягче. А Джиён я объясню всё сама, когда придёт время. — Мам, я как раз хотел поговорить о Саре. — Юнги заговорил не сразу, и голос его, до этого сдержанный и ровный, стал заметно мягче, стоило только коснуться темы сестры. — Она сама попросила меня кое о чём. Катрин подняла на него взгляд — внимательный, чуть настороженный. — Она хочет остаться на моём дне рождения. Не ехать с вами загород. — Он сделал короткую паузу, словно давая матери время осмыслить сказанное. — Я пообещал, что поговорю с вами. Он чуть сдвинулся вперёд, опираясь локтями о стол, и добавил уже тише: — Отец… не против. С условием, что это не скажется на её учёбе. Она нахмурилась. — Юнги, там будут твои друзья. — В её голосе не было строгости, только сомнение. — Я не уверена, что это подходящая компания для девочки её возраста. Юнги не перебил. Дал ей договорить — и только после этого медленно выдохнул, как будто заранее готовился к этому разговору. — Знаю, мам. Он на секунду отвёл взгляд, сжав челюсть, а затем снова посмотрел на неё — уже иначе, более прямо, без попытки сгладить. — Но ты просто… не видишь, что с ней происходит. Катрин чуть напряглась. — В каком смысле? Юнги помолчал, словно подбирая слова осторожнее, чем обычно, чтобы не дать поспешного ответа. — Она меняется. — Он сказал это спокойно, но в голосе прозвучала жёсткость, которой раньше не было. — Слишком быстро. Он провёл рукой по затылку, на мгновение отворачиваясь. — И если сейчас её просто закрыть, запретить всё… — он качнул головой, — это только усугубит её состояние. Катрин не сразу нашлась, что ответить. — Она… рассказывает тебе что-то ? — тихо спросила она, и в этом вопросе было больше, чем простое удивление. Юнги коротко кивнул. — Иногда. Он не стал уточнять. И, возможно, именно это прозвучало убедительнее любых подробностей. — Поэтому я и сказал ей, что попробую договориться с вами. — Он чуть помедлил, прежде чем добавить, уже мягче: — Ей сейчас важно не чувствовать себя лишней. Катрин опустила взгляд, будто в этой фразе услышала что-то слишком знакомое. Юнги заметил это — и на секунду замолчал, давая ей время. — Там будет Чжухон, — добавил он спустя пару секунд, уже спокойнее. — Он присмотрит за ней. Я тоже. Он слегка усмехнулся — коротко, без тени веселья. — Да и, честно говоря… я не думаю, что кто-то вообще решится даже посмотреть на неё не так.

***

ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО ЭТОГО Вечер изначально был рассчитан на час, максимум — полтора, но, как это обычно бывает, затянулся, расползся по времени, превратившись в одну из тех встреч, где никто уже не следит за часами, потому что слишком многое завязано не просто словах, а на том, как они и кем произносятся. Помещение было выбрано не случайно. Высокие потолки, уходящие вверх настолько, что свет от тяжёлых люстр, свисающих почти театрально, рассеивался ещё до того, как доходил до пола; мягкий, приглушённый свет, в котором лица казались спокойнее, чем были на самом деле; массивный стол, за которым можно было не просто сидеть — занимать место, обозначать его, показывать, кто здесь гость, а кто пришёл договариваться. Мин Тхэгун чувствовал себя здесь уверенно. Он пришёл сюда не как человек, который пытается что-то выпросить, а как человек, который предлагает условия, от которых сложно отказаться. Речь шла о земле — участке, который забрал Seohan Group, победив в тендере, но который, по мнению Тхэгуна, куда разумнее было бы передать под контроль Taesang Group. — Вы же понимаете, — говорил он спокойно, почти без нажима, но так, что слушать приходилось, — вопрос не в цене. Вопрос в том, кто будет реализовывать проект. У вас есть актив, но нет ресурса довести его до того уровня, на котором он начнёт приносить те деньги, на которые вы рассчитываете. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Если за это возьмёмся мы, — продолжил он чуть тише, — в выигрыше останутся все. И, поверьте, те, кто сейчас участвует в сделке, точно не окажутся в стороне. Он говорил без давления, но с напоминанием о том, как устроен мир, в котором они все находились. Чжухон стоял чуть в стороне, не вмешиваясь, но внимательно слушая, запоминая. Такие разговоры не требовали его участия — только присутствия. Он знал, когда нужно говорить, и знал, когда лучше оставаться тенью. Чужие деньги, чужие решения, чужие риски — и при этом всё это каким-то образом касалось и его. Он уже собирался выйти, дать себе пару минут передышки, когда заметил движение сбоку. Девушка подошла сама. — Мы, кажется, знакомы, да? — сказала она, слегка улыбнувшись. Он сначала посмотрел на неё поверхностно — лицо, макияж, взгляд — и ничего не зацепило. Таких было много. Но потом взгляд опустился ниже, задержался дольше, чем нужно, и что-то внутри отозвалось ощущением чего-то знакомого. Когда она чуть повернулась, ткань юбки сдвинулась, открывая край татуировки на бедре — тонкая линия, уходящая под ткань, и этого оказалось достаточно. Он прищурился, теперь уже рассматривая её внимательнее, без спешки. — Ты… — он на секунду замолчал, перебирая варианты, и усмехнулся. — Суён? Она не отвела взгляд, когда он назвал её чужим именем. На её лице не было ни тени раздражения, ни попытки исправить, будто это задело. — Наён, — поправила она спокойно, и именно эта спокойная интонация прозвучала выразительнее любой возможной реакции, потому что в ней не было ни обиды, ни снисхождения. Между ними повисла пауза, словно каждый из них ждал, кто сделает следующий шаг. — А вот ты, кажется, Чжухон, — продолжила она, чуть склонив голову, слегка улыбнувшись, без заигрывания. — Значит, запомнила, — хмыкнул он, и если в словах ещё сохранялась привычная лёгкость, то во взгляде уже не было прежней отстранённости, той самой, за которой можно спрятаться, делая вид, что это ничего не значит. — Такое обычно запоминается, — ответила она, не меняя интонации, не усиливая её ни улыбкой, ни паузой, — даже если половину вечера я была не в силах контролировать себя. Она не давила — в её голосе не было ни намёка на попытку поставить его в неловкое положение, но и пространства для того, чтобы сделать вид, будто этого не было, она тоже не оставляла, и именно это заставило его задержаться в этом разговоре дольше, чем он изначально собирался. Он вспомнил её не сразу, не как чёткую картинку, а больше как ощущение, которое медленно, почти неохотно возвращается в тело: сначала обрывок, потом связка, и только потом — понимание, откуда это. И вместе с этим пришло едва уловимое раздражение, не на неё даже, а на сам факт, что она помнит лучше. — Было дело, — выдохнул он, уже без попытки отмахнуться, и этого оказалось достаточно, чтобы она поняла: он не уходит от разговора, но и не собирается придавать ему больше значения, чем есть. Она уловила это мгновенно. Сместилась чуть ближе, чтобы это не выглядело как шаг навстречу, но при этом чтобы сократить расстояние до того уровня, на котором разговор перестаёт быть формальным и становится личным, даже если никто из них этого не признаёт. Когда разговоры вокруг них начали распадаться, голоса смешались, внимание людей сместилось, и стало ясно, что каждый из присутствующих уже думает о своём, она воспользовалась этим моментом без лишней спешки — чуть наклонилась ближе, почти касаясь его плеча, и, не поднимая на него взгляда, аккуратно вложила сложенную салфетку в нагрудный карман его пиджака. Чжухон опустил взгляд не сразу, чтобы не выдать интереса, но и не настолько поздно, чтобы сделать вид, будто он этого не заметил. Её пальцы задержались на ткани чуть дольше пары секунды. — Если вдруг захочешь вспомнить подробнее, — сказала она тихо, поднимая на него блестящие глаза. Он усмехнулся, не отстраненно, а с долей интереса, но ничего не ответил. Она убрала руку первой, отступила, не задерживаясь рядом, не дожидаясь продолжения, словно заранее знала, что всё, что нужно, уже сделано. И, уходя, даже не обернулась. Когда Наён растворилась в толпе так же незаметно, как и появилась, Чжухон не стал провожать её взглядом дольше, чем это было необходимо, словно заранее знал, что лишняя фиксация только закрепит интерес, который ему сейчас был не нужен, и почти сразу вернул внимание к происходящему за столом. Тхэгун всё ещё разговаривал с тем же человеком, не меняя позиции, но в его голосе и жестах уже появилась едва уловимая расслабленность, которая приходит от уверенности в том, что разговор идёт в нужном направлении; он держал бокал чуть свободнее, чем в начале встречи, позволял себе паузы, а потому что мог не торопиться. Со стороны это выглядело как лёгкая небрежность, почти незначительная, но Чжухон слишком хорошо знал его, чтобы не считывать в этом сигнал: договорённость близка, сопротивление сломлено, осталось лишь аккуратно довести до формального согласия. Короткая вибрация телефона выдернула его из наблюдения почти незаметно, но достаточно резко, чтобы взгляд на долю секунды потерял фокус, а затем снова собрался — уже на экране. «Передай Тхэгуну, что встреча с Инсопом пройдёт через пару дней.» Он пробежался по строке взглядом, не меняя выражения лица, но пальцы уже автоматически сдвинули экран вверх. Следующее сообщение пришло почти сразу: «Он настаивает на отеле. Отказывается приходить ко мне.» «Скину адрес, как только он скажет.» Чжухон не торопился убирать телефон. На секунду задержал взгляд на тексте, позволяя словам улечься, выстроиться ожидаемую картину, в которой уже не было неожиданностей — только подтверждение того, что всё идёт ровно так, как должно. Он даже не стал открывать контакт — в этом не было необходимости. Уголок его губ едва заметно дёрнулся, складываясь в короткую, сдержанную улыбку. Всё шло по плану. И, судя по тому, как быстро она вышла на связь и насколько точно передала позицию Инсопа, давление, оказавшееся для неё, оказалось достаточным. Он на секунду выпрямился, убирая телефон, и взгляд снова вернулся к Тхэгуну, словно ничего и не произошло. Тот по-прежнему говорил — спокойно, уверенно, почти лениво, но в каждом слове уже чувствовалась близость результата. И Чжухон, наблюдая за этим, поймал себя на том, что внутреннее напряжение, державшее его с начала вечера, сменяется другим ощущением — более тихим, но куда более опасным.

***

НОЧЬ СМЕРТИ ИНСОПА Телефон оказался в руках Чжухона не сразу. До этого был ещё отрезок времени. Нужно было довести всё до конца, так, как было задумано изначально, без спешки и без права на ошибку. Официальная версия должна была выглядеть просто. Машина, алкоголь, потерянный контроль — всё то, что уже происходило сотни раз и потому не вызывало лишних вопросов. Чужая слабость, аккуратно оформленная как личная вина, всегда воспринимается легче, чем чьё-то намеренное действие. Чжухон не участвовал в разговоре, когда это обсуждалось — такие вещи решались выше, без лишних ушей, — но он видел достаточно, чтобы понимать, как именно это будет подано, и что именно должно остаться за пределами любой официальной версии. Он помнил, как Чону молча протянул ему ключи от авто Инсопа, как новенький, ещё не до конца привыкший к таким задачам, старался не задавать вопросов. И как всё происходило уже после — без лишних слов, без комментариев, только действия, которые не были бесцельны. Не должно было быть суеты. Не должно было остаться следов, которые потом могли бы сыграть злую шутку с ними. Инсоп был мёртв. А всё остальное — вопрос оформления. И именно это, странным образом, не давало разжаться внутреннему напряжению, потому что само действие закончилось быстрее, чем пришло осознание того, что за ним последовало. Чжухон поймал себя на том, что слишком чётко запоминает детали: звук закрывающейся двери, холод металла под пальцами, ровное дыхание, которое приходилось контролировать сознательно. Он сел в свою машину, не заводя двигатель, и какое-то время просто смотрел перед собой, давая этому состоянию шанс пройти само. Не прошло. И в какой-то момент он даже не стал ждать. Телефон оказался в руках почти автоматически, но при этом вовсе не случайно, потому что из всех возможных вариантов, которые у него были, он выбрал именно этот, самый простой и самый понятный, в котором не нужно было ни объяснять, ни уточнять, ни делать вид, что за этим стоит что-то большее, чем есть на самом деле. Имя всплыло не сразу, возможно потому что он не придавал ему значения, не закреплял, не делал частью памяти, которая обычно остаётся. Зато номер, который был в нагрудном кармане пиджака в тот вечер, вспомнил быстрее. Гудки оборвались почти сразу, будто она и не отходила от телефона. — Да? — её голос прозвучал спокойно, без вопросительного оттенка, без сонливости, не смотря на поздний час. И даже с неким узнаванием, будто она уже изначально знала, кто на том конце провода. Он на секунду замолчал — не в поиске слов, а скорее в проверке самого решения, которое уже было принято. — Ты занята? — спросил он тише, и в этом понижении голоса не было намеренной интимности, только остаток того напряжения, которое ещё не успело уйти. С той стороны повисла короткая пауза. — Нет, — ответила она чуть медленнее, чем в их прошлый разговор. — А ты? Он откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза на секунду. — Уже нет. Позже, когда всё осталось позади, и напряжение, державшее его с самого вечера, наконец начало отпускать постепенно, оставляя после себя только усталость и тишину, в которой не требуется ни слов, ни объяснений, он лежал, не спеша двигаться, позволяя телу прийти в себя, а мыслям — не оформляться в что-то конкретное. Телефон, оставленный где-то рядом, завибрировал. Он дотянулся до него не сразу, почти лениво, как будто заранее знал, что ничего срочного там быть не может, и только увидев имя отправителя, едва заметно усмехнулся. Юнги. Сообщение было коротким, без лишних деталей, сформулированным так, чтобы не требовалось пояснений. Чжухон пробежался взглядом по строкам, задержавшись лишь на ключевых словах, и, не откладывая, начал набирать ответ, не вдаваясь в подробности и не задавая уточняющих вопросов — просто принимая предложение как данность. Наён, лежавшая рядом, приподнялась на локте, но не сразу потянулась к экрану — сначала посмотрела на него, внимательно, чуть дольше, чем требовалось, словно пытаясь понять, где он сейчас находится на самом деле — здесь, рядом с ней, или всё ещё там, откуда вернулся. — С кем ты переписываешься? — спросила она, не меняя тона, но сместив акцент на последнее слово. Он не стал отворачиваться и не попытался скрыть экран, продолжая смотреть на сообщение, словно в нём не было ничего, что требовало бы осторожности. — У друга день рождения, — ответил он спокойно. Наён чуть улыбнулась. — И ты пойдёшь один? — спросила она, и в этом вопросе не было прямого интереса, но было внимание к тому, что он ответит. Теперь он посмотрел на неё. Взгляд задержался достаточно, чтобы оценить, взвесить, решить. — Хочешь со мной? — спросил он так же просто, без намёка на особый смысл, как будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. Она не ответила сразу. Пальцы её медленно прошлись по его плечу, почти рассеянно. И в этом движении чувствовалось, как Наён пытается медленно прощупать и обозначить границы. — Я не хочу, чтобы всё выглядело так, будто мы вместе, — сказала она наконец, глядя на него уже без прежней лёгкости. Он усмехнулся, чуть откинув голову назад. — Не переживай на этот счёт. Мы просто проведём время вместе. Без обязательств. — Он сделал акцент на последнем слове. Она посмотрела на него ещё секунду, будто проверяя, не изменится ли что-то в этом тоне, не появится ли лишний смысл. Не появился. — Тогда ладно, — кивнула она, и в этот раз в её голосе не было игры. Чжухон что-то быстро напечатал ещё, отправляя Юнги, чувствуя как рука Наён легла ниже живота.