Игра без Правил. Том 1: Падение

Телефонный звонок прорвал тишину кабинета Минхёка — экран смартфона мерцал в полумраке, высвечивая код страны и города: Сеул. Он нажал «принять», поднёс трубку к уху и сухо произнёс: — Слушаю. — Господин Ли Минхёк, боюсь, что наши дальнейшие разговоры более не могут считаться безопасными, — голос директора Рю доносился сквозь лёгкое шипение связи, но напряжение в нём ощущалось даже через океан. Минхёк отложил стакан с виски на стеклянный стол, слегка подаваясь вперёд. За окном Лос‑Анджелеса садилось солнце, окрашивая небо в багряные тона, но он не замечал красоты — только тяжесть ситуации, которая давила на плечи. — Директор Рю, что‑то случилось? — его голос звучал ровно, почти холодно, но внутри всё сжалось. — Выкладывайте. Я весь внимание. — Дело в том… — мужчина сделал небольшую паузу, прочистил горло и, понизив голос почти до шёпота, продолжил: — Мин Тхэгун явно что‑то замышляет. После смерти председателя он предпринял попытку выкупить значительную часть активов Seohan Group. Некоторые директора, разумеется, выступили против, но, боюсь, не все сохранили прежнюю лояльность. Акции стремительно падают. В настоящий момент компанией руководит совет директоров, но нам необходим новый председатель. Господин, разве не настало время для вашего возвращения? Минхёк замер на мгновение, его пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он медленно поднял взгляд на панораму Лос‑Анджелеса, раскинувшуюся за окном. Где‑то там, в нескольких кварталах отсюда, в охраняемом особняке, находился Чон младший — наследник Инсопа, ради безопасности которого он и покинул Сеул. — Директор Рю, вы готовы дать мне гарантии, что, если я вернусь, меня не устранят? Что я не стану марионеткой в чужих руках? Инсоп, как бы горько это ни звучало, мёртв. Сейчас главное — не позволить Тхэгуну скупить активы. Я не могу бросить наследника корпорации в США одного и ринуться спасать ваши задницы. — Да, я понимаю, — в голосе Рю начала звучать едва сдерживаемая нервозность. — Но совет директоров на грани раскола. Акции продолжают падать. Тхэгун оказывает беспрецедентное давление, и многие уже готовы сдаться. — Созовите внеочередное собрание, — голос Минхёка прозвучал жёстко, почти безжалостно. — Поднимите вопрос о проведении полной проверки активов. Заморозьте все ключевые сделки до завершения аудита. Это не остановит Тхэгуна, но даст вам немного времени — возможно, те самые драгоценные дни, которые решат судьбу корпорации. — Понял вас, — Рю снова прочистил горло, и его голос стал чуть спокойнее, хотя в нём всё ещё звучала тень тревоги. — Что касается судмедэкспертизы… Мы сделали, как вы сказали. Господин Ли, всё оказалось именно так, как вы и предполагали. Минхёк на секунду задержал дыхание, плечи непроизвольно напряглись, а в груди разливалась тяжёлая, давящая тяжесть. — Выявлено, что председателя накачали алкоголем уже посмертно. Предполагаемая причина смерти — отравление ядом. В машине был обнаружен камень, которым зажали педаль газа. Но больше ничего: ни отпечатков пальцев, ни записей с камер наблюдения, ни свидетелей. — Люди Мин Тхэгуна хорошо поработали, — голос Минхёка зазвучал глухо, с едва сдерживаемой яростью. — Такую щепетильную работу он не доверил бы кому попало. И я более чем уверен, что за всем этим стоит ублюдок Чжухон. — Да, но в одиночку такое провернуть сложно, — осторожно заметил Рю. — У него были помощники. — Естественно, — Минхёк резко откинулся на спинку кресла, его взгляд устремился в пустоту, а мысли, подобно рою разъярённых ос, кружились в голове хаотичным вихрем. — В одиночку вытащить Инсопа из отеля, устранить водителя, завести машину, убрать свидетелей, камеры… Всё это потребовало бы слишком много времени и ресурсов. И я даже могу предположить, кто ему помогал. Он отчётливо понимал: Чжухон и Тхэгун пылают яростью. После той бойни на окраине, где люди оппонента потерпели сокрушительное поражение и полегло девяносто процентов их бойцов, они не могли остаться в стороне. Но такого шага — столь изощрённого, столь дерзкого — сам Минхёк не ожидал. Он горько сожалел, что не находился в тот момент в Сеуле, но и ослушаться приказа своего господина не мог. Уже пару недель как Минхёк собрал своих лучших людей и вместе с сыном Инсопа вылетел в Америку. Они жили под чужими именами и с поддельными документами, тщательно скрываясь от чужих глаз. Чон младший достиг совершеннолетия и обучался здесь всем тем наукам, которые в будущем понадобятся ему для управления Seohan Group. Но Минхёк отчётливо осознавал: корпорация сейчас находится под сильнейшим давлением. Её пытаются разрушить, отобрать, поставить на колени. Она висит на волоске — и каждый день промедления может стать последним. Однако бросить всё и ринуться обратно он также не мог. Внутри него бушевала буря эмоций: страх за наследника, ярость против врагов, тревога за будущее корпорации. Внешне это отражалось лишь отстранённостью и едва уловимой холодностью, но внутри он был напряжён до предела. Останется ли что‑то от Seohan, пока придёт время лететь обратно? План мести созрел в эту же секунду — дерзкий, опасный, почти безумный. Он начал разрастаться с каждой секундой, обретая чёткие очертания. А что, если самому подойти к разъярённому быку и размахивать перед ним красной тряпкой — но так, чтобы тот не понял, кто именно стоит перед ним и дразнит его? Игра на грани, ставка на жизнь — но иного выхода, похоже, не оставалось. На экране смартфона мигнуло: «Звонок завершён». Минхёк медленно опустил трубку. В Лос‑Анджелесе наступала ночь. В Сеуле день был в самом разгаре.

***

Небо над Сеулом затянуло свинцовыми тучами, город словно затаил дыхание — ни проблеска солнца, ни дуновения ветра. В высотном здании бизнес‑центра, где располагался офис Мин Тхэгуна, царила атмосфера напряжённой, почти осязаемой тишины, будто само пространство замерло в ожидании неизбежного. Мин Тхэгун сидел за массивным столом из тёмного дерева, его пальцы медленно, размеренно постукивали по полированной поверхности — словно отсчитывали такты грядущей победы. Перед ним лежали документы: отчёты по акциям Seohan Group, графики падения котировок, списки директоров, чьи голоса ещё можно было перетянуть на свою сторону. Его уже не интересовал участок в Чхоннам‑дон, выигранный Seohan, не интересовали другие вопросы, которые сейчас, на фоне всего происходящего, казались мелочью, недостойной его внимания. Смотря в окно, он видел лишь цель — корпорация Инсопа, но уже в собственных руках. Цена и жизни не имели значения. Смерть Инсопа принесла ему временное удовлетворение и лёгкость: не было прежней раздражительности, злости и агрессии, направленных во все стороны и на людей, которые его окружали. Дверь тихо открылась, и на пороге появилась Ёнджин. В чёрном шёлковом платье, что струилось по её точёной фигуре, с лёгким макияжем и улыбкой, в которой, если присмотреться, можно было заметить едва уловимое притворство. Она прошла вглубь кабинета и села напротив Тхэгуна — в кожаное кресло рядом с журнальным столиком, изящно расправив складки платья. — Господин Мин Тхэгун в хорошем расположении духа, — она улыбнулась, обнажая ровный ряд зубов, удобно рассевшись в кресле и стараясь скрыть внутреннюю дрожь за нарочитой расслабленностью. — Не без твоей помощи, — Тхэгун ответил слегка сухо, натягивая улыбку в ответ, его взгляд на мгновение задержался на её лице, словно пытаясь прочесть за маской истинные чувства. — Это было нелегко, даже для меня, — Ёнджин чуть наклонила голову, голос её прозвучал тише. — Ты хоть понимаешь, что если твои люди оставили хоть малейший след, то нам всем придёт конец? — Дорогая Ёнджин, что я слышу? — Тхэгун слегка приподнял бровь, в его тоне сквозила насмешка. — Страх в твоём голосе? — С чего бы? — она приподняла бровь и окинула Тхэгуна строгим взглядом, всем своим видом пытаясь не выдать нарастающей нервозности, но пальцы невольно сжали край юбки. — Чжухон работает чисто, — отрезал Тхэгун, и в этот момент дверь снова приоткрылась. В кабинет вальяжно вошёл Чжухон. Он двигался с той особой небрежной уверенностью, что выдавала в нём человека, привыкшего к власти и контролю. В руках он держал чёрную папку с документами. Подойдя к столу, слегка поклонился Мину и положил на полированную поверхность бумаги — с таким видом, будто преподносил дар. — Здесь всё, что вы просили найти, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом. — Рычаги давления на директоров было не так сложно обнаружить. Тхэгун пробежался глазами по списку, пролистал бумаги — и улыбка его становилась всё шире, всё хищнее, обнажая зубы в торжествующем оскале. — Замечательно, Чжухон. Просто замечательно, — протянул он, откидываясь на спинку кресла. Чжухон сел напротив Ёнджин, демонстративно не глядя в её сторону. Он положил ногу на ногу, расслабленно откинулся и продолжил: — Тут пока не весь список, но, думаю, и на остальных что‑то найдём. Seohan в скором времени будет вашим, господин. Ёнджин посмотрела на Чжухона, и внутри что‑то сжалось — холодный узел тревоги скрутился в груди. Она почувствовала, как под маской спокойствия нарастает волна беспокойства: в этой игре ставки слишком высоки, а доверять нельзя никому, даже тем, кто сидит с тобой за одним столом. — Смерть Инсопа вызвала резонанс. Его люди будут тщательно следить за расследованием, — Ёнджин встала и медленно подошла к бару, доставая оттуда бутылку дорогого виски. Движения её были плавными, почти ритуальными, будто каждый жест имел свой тайный смысл. — Экспертиза уже показала, что смерть наступила ещё до аварии. Если прокуратура и полиция начнут копать глубже, то обязательно выйдут на нас. Она налила себе немного алкоголя в стакан и, прежде чем выпить, ненадолго замерла, словно пытаясь понять, принесёт ли этот глоток утешение или лишь короткое забвение. Хрустальные грани отражали тусклый свет ламп, рассыпая блики по её бледному лицу. — Мы предусмотрели и это тоже, — Чжухон, по-прежнему не глядя на Ёнджин, произнёс эти слова скорее для неё, чем для Тхэгуна. Его голос звучал ровно и бесстрастно, как у человека, привыкшего манипулировать фактами. — В тот вечер ресторан отеля посещал директор Рю, — он кивнул на папку, лежащую на столе, — а дальше, так вышло, что камеры ничего не записали. Лишь то, что они заходили в отель по отдельности. А Чон Инсоп позже был найден мёртвым в машине. — У них были разногласия? — спросила Ёнджин, не сводя глаз с Чжухона. Её взгляд был острым, цепким. Она пыталась уловить малейшую нестыковку в его рассказе. — О, ещё какие, — Чжухон слегка усмехнулся, и в этой усмешке проскользнуло что-то змеиное. — Мотив у Рю был. А вот с этими документами, — он слегка постучал пальцами по столу, — появятся и доказательства того, почему тот мог пойти на этот шаг. Тхэгун слушал не перебивая. С каждым словом Чжухона его всё сильнее наполняло чувство, что всё идёт куда лучше, чем он мог предположить. Улыбка становилась всё шире и хищнее. В глазах вспыхнул алчный огонь, тот самый, что когда-то и сделал его тем, кем он был сейчас. — Отличная работа, Чжухон! — произнёс он наконец, и в голосе прозвучало неподдельное удовлетворение. — Воистину. Такого работника нужно ценить и беречь как зеницу ока, не правда ли, дорогой?— Ёнджин улыбнулась скорее механически. Её губы изогнулись в улыбке, которая так и не коснулась глаз. Она посмотрела на Тхэгуна, замечая его довольное лицо, и в голове пронеслись мысли, известные лишь ей одной: как долго продлится это равновесие? Сколько ещё ходов можно сделать, прежде чем игра выйдет из-под контроля? — Что ж, — Тхэгун откинулся на спинку кресла, наслаждаясь моментом триумфа, — думаю, тебе, Чжухон, пора готовиться к повышению. Как только часть активов Seohan окажется у меня в руках, готовься занять новую должность. Чжухон лишь кивнул, позволяя себе лёгкую улыбку, едва заметную, но полную скрытого торжества. И впервые за вечер он посмотрел на Ёнджин. Во взгляде его промелькнуло едва уловимое пренебрежение, которое он попытался скрыть за маской вежливого равнодушия. Но Ёнджин уловила этот миг. Короткий, как вспышка молнии, но достаточно яркий, чтобы оставить след в её сознании. Внутри неё что-то похолодело. Он считает меня пешкой. Но кто из нас на самом деле фигура на этой доске?

***

Хёнвон уже несколько дней не находил себе места. Последний год обучения в Лондоне подходил к концу — оставалось совсем немного, и с каждым днём звонки матери из Сеула становились всё настойчивее. Она больше не просила вернуться — требовала, прикрываясь проблемами, о которых говорила слишком расплывчато, чтобы он мог понять хоть что-то наверняка. Лишь одно повторялось раз за разом: ей придётся на время покинуть Сеул, а значит, он должен быть рядом. Но в Лондоне у Хёнвона впервые появилось ощущение жизни, которая принадлежала только ему. Он уже нашёл работу — не слишком престижную и далеко не высокооплачиваемую, но для начала вполне достаточную. Квартиру, где они жили с Вонхо, оплачена на год вперёд, а сам Вонхо, будучи старше на год, уже работал в компании, куда после выпуска собирался устроиться и Хёнвон. Всё выглядело удивительно спокойно. Почти нормально. Его оценки едва дотягивали до шестидесяти пяти процентов, перспективы не казались блестящими, но рядом был человек, которого он любил сильнее всех в своей жизни, и на фоне этого всё остальное теряло значение. Будущее впервые выглядело не пугающим, а понятным — простым, тихим и человеческим. — Я не приеду, прекрати, мама. Всю жизнь я жил так, как хотела ты. Тебе всегда было плевать на мои чувства, на то, чего хочу я сам. Ты хотела, чтобы я учился в Лондоне? Хорошо, я учусь. Но теперь, когда у меня наконец появилась нормальная жизнь, когда рядом есть человек, который понимает меня, любит таким, какой я есть, не пытается переделать под себя и принимает вместе со всем моим дерьмом… ты снова хочешь, чтобы я всё бросил и вернулся? Для чего, скажи мне? — Хёнвон, сынок, я прошу это не только ради себя, — Ёнджин старалась говорить мягко, будто терпение ещё могло что-то исправить. — Мне нужно ненадолго уехать из Сеула. Командировка может затянуться, а компанию нельзя оставить без главы. Я не могу полностью полагаться на директоров, особенно сейчас. Хёнвон резко усмехнулся, уставившись в окно. За стеклом тянулся мокрый лондонский вечер, машины медленно ползли вдоль улицы, а в отражении он видел собственное раздражённое лицо. — Я устал слышать одно и то же изо дня в день. Ни одного нормального объяснения. Что за командировка? Куда ты едешь? Почему ты вообще говоришь так, будто всё разваливается? На том конце повисла короткая пауза. — Я уеду в Японию, — наконец ответила Ёнджин. — Этого достаточно. — Нет, недостаточно, — голос Хёнвона стал тише, но от этого только опаснее. — Ты никогда не рассказываешь мне правду полностью. Никогда. — Напомни мне, Хёнвон, кто оплачивает твоё обучение? Квартиру в центре Лондона? Твою жизнь там? Его челюсть напряглась так сильно, что на скулах заходили желваки. — Не надо упрекать меня этим, — процедил он сквозь зубы, стараясь удержать голос ровным. — Летом я выхожу на стажировку в компанию, где работает Вонхо. Денег будет достаточно. С голоду мы точно не умрём и под мостом спать не будем. На том конце линии повисло короткое молчание. А затем голос Ёнджин прозвучал неожиданно спокойно — настолько спокойно, что у Хёнвона по спине пробежал холод. — Я прошу тебя в последний раз. Если ты не вернёшься в Сеул до конца мая… готовься попрощаться со всем, что тебе дорого. — Что это вообще должно зна… Короткие гудки оборвали его на полуслове. Хёнвон медленно опустил телефон, продолжая смотреть в потухший экран так, будто всё ещё надеялся услышать объяснение. Но внутри уже нарастало мерзкое, липкое чувство тревоги. Он слишком хорошо знал свою мать, чтобы не понять: это была не эмоция и не попытка напугать. Это было предупреждение. Дверь квартиры тихо щёлкнула, вырывая Хёнвона из тяжёлых мыслей. Он даже не обернулся. Продолжал стоять у окна, сжимая в руке телефон так сильно, будто хотел раздавить его вместе со всеми словами, что всё ещё звенели в голове. — Я дома, — раздался знакомый голос Вонхо. В прихожей послышался шелест пакетов, негромкий стук бутылки о мраморный пол и тихое ругательство себе под нос — кажется, он едва не уронил контейнеры с едой. — Если эти британцы снова положили фасоль туда, куда её класть не надо, я окончательно потеряю веру в человечество, — устало пробормотал Вонхо, снимая пальто. Обычно Хёнвон хотя бы усмехался на подобное. Иногда закатывал глаза, иногда отпускал язвительный комментарий в ответ. Но сейчас в квартире стояла непривычная тишина. Вонхо сразу это почувствовал. Последние недели Хёнвон менялся всё сильнее: стал раздражительнее, чаще уходил в себя, почти перестал нормально спать. Иногда Вонхо просыпался среди ночи и находил его сидящим на полу кухни с сигаретой в руке и пустым взглядом, устремлённым куда-то мимо реальности. — Опять она? — тихо спросил он наконец. Хёнвон медленно прикрыл глаза и тяжело выдохнул через нос. — Угу. Вонхо поставил пакеты на стол, подошёл ближе и без лишних слов обнял его со спины, прижимаясь щекой к напряжённому плечу. Тёплые пальцы скользнули под ткань домашней футболки, мягко поглаживая кожу живота, будто пытаясь успокоить нервы, натянутые до предела. Хёнвон прикрыл глаза. От Вонхо пахло дождём, улицей и знакомым парфюмом, который давно смешался для него с ощущением дома. — Я купил твоё любимое вино, — почти шёпотом произнёс Вонхо, касаясь губами его шеи. — И еду. Нормальную. Не лапшу из упаковки. На губах Хёнвона мелькнула едва заметная улыбка, быстро исчезнувшая снова. — Она хочет, чтобы я вернулся, — глухо сказал он. — И на этот раз не собирается принимать отказ. Вонхо ничего не ответил сразу. Только крепче прижал его к себе, медленно проводя ладонью по груди, словно пытаясь успокоить сердце, которое билось слишком быстро. — Тогда сегодня не думай об этом, — тихо произнёс он. — Хотя бы один вечер. Хёнвон наконец развернулся к нему лицом. Усталость всё ещё читалась в его взгляде, но рядом с Вонхо она становилась мягче, терпимее. Он первым потянулся за поцелуем — медленным, тёплым, почти отчаянным. Будто пытался удержаться за что-то настоящее, пока всё остальное медленно ускользало у него из рук. И Вонхо ответил ему так же спокойно и бережно, как делал всегда, когда Хёнвон начинал тонуть в собственных мыслях. Бутылка вина медленно пустела между тихими разговорами, случайными прикосновениями и поцелуями, которые с каждой минутой становились всё глубже и настойчивее. За окнами шумел вечерний Лондон, по стеклу лениво стекали капли дождя, а в квартире царило то редкое спокойствие, которое Хёнвон в последнее время ощущал только рядом с Вонхо. В какой-то момент он и сам не понял, как оказался лежащим на диване, чувствуя под спиной прохладную кожу обивки и горячие ладони Вонхо, медленно скользящие по его телу. Тот навис сверху, неторопливо покрывая поцелуями шею, ключицы, грудь — так бережно, будто пытался не просто касаться, а успокоить всё то напряжение, что копилось в Хёнвоне последние недели. От каждого прикосновения по коже пробегала дрожь. Хёнвон прикрыл глаза, судорожно выдыхая, когда Вонхо неожиданно прикусил кожу чуть ниже ключицы, тут же мягко касаясь этого места губами, словно извиняясь за собственную несдержанность. Вонхо всегда чувствовал его слишком хорошо. Знал, где нужно быть осторожным, а где — наоборот, удержать крепче, не позволяя снова сорваться в собственные мысли. И сейчас Хёнвон почти болезненно цеплялся за него руками, растворяясь в поцелуях, в тепле чужого тела, в этом ощущении близости, которое делало весь остальной мир далёким и неважным. На несколько коротких часов не существовало ни звонков из Сеула, ни разговоров о возвращении, ни страха перед будущим. Были только они вдвоём, приглушённый свет квартиры, терпкий вкус вина на губах Вонхо и любовь, за которую Хёнвон был готов держаться до последнего. Утро наступило слишком быстро и почти жестоко, безжалостно вырывая Хёнвона из тёплого сна, в котором ещё не существовало ни Сеула, ни звонков матери, ни тревоги, поселившейся внутри за последние недели. Он открыл глаза ещё до будильника и какое-то время просто лежал неподвижно, глядя в сероватый полумрак спальни. Вонхо всё ещё спал рядом, уткнувшись лицом в подушку. Его ладонь тяжело покоилась на талии Хёнвона, а нога привычно переплелась с его ногами, удерживая почти бессознательно, словно даже во сне не желая отпускать. Обычно от этого тепла внутри разливалось спокойствие. Домашнее, тихое, почти болезненно любимое чувство. Но этим утром оно почему-то не принесло облегчения. Лишь усилило странную тяжесть под рёбрами. Хёнвон осторожно убрал чужую руку со своей талии и медленно поднялся с кровати, стараясь двигаться как можно тише. Вонхо редко выпадали полноценные выходные, и будить его сейчас казалось почти преступлением. Быстро одевшись, Хёнвон вышел из квартиры, решив прогуляться до ближайшей кофейни и купить завтрак. Лондон встретил его влажным прохладным воздухом и привычным пасмурным небом. Дождя не было, как и пронизывающего ветра, от которого обычно хотелось спрятать лицо в воротнике пальто. Город казался удивительно спокойным, сонным, и это ненадолго помогло привести мысли в порядок. Дорога до кофейни заняла куда больше времени, чем обычно. В какой-то момент Хёнвон настолько глубоко ушёл в собственные мысли, что машинально прошёл нужный поворот, заметив ошибку лишь через несколько кварталов. Уже стоя в очереди, он продолжал рассеянно смотреть куда-то мимо людей, почти не слыша голосов вокруг. Себе он взял латте с корицей. Вонхо — крепкий американо без сахара и вафли, которые тот почему-то всегда заказывал именно по выходным. — Хорошего дня, — машинально бросил Хёнвон бариста, забирая бумажные стаканы. Девушка улыбнулась ему в ответ, но он этого почти не заметил. Медленно направившись обратно к дому, Хёнвон сильнее запахнул пальто и поднял взгляд на серое небо. Город жил своей обычной жизнью: кто-то спешил на работу, кто-то выгуливал собак, где-то за углом громко смеялась компания студентов. Всё вокруг выглядело привычным и нормальным. Поэтому Хёнвон даже не подозревал, что ещё с самого выхода из дома за ним медленно двигался чёрный седан, держась на достаточном расстоянии, чтобы не бросаться в глаза. У самого входа в квартиру лежал плотный крафтовый пакет для документов. Хёнвон нахмурился, на мгновение застыв на пороге. Перехватив стаканы с кофе и пакет с вафлями одной рукой, он наклонился и поднял его с пола. Бумага была слегка влажной от сырого лондонского воздуха. Ни адреса, ни маркировки, ни имени получателя. Тихо войдя в квартиру, Хёнвон поставил кофе на тумбу у зеркала, аккуратно, будто боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Только после этого он достал белый конверт, спрятанный внутри. Пальцы сами собой напряглись, суставы слегка побелели от напряжения. Он медленно вскрыл его — движение вышло нарочито размеренным, как будто от темпа зависела судьба всего, что последует дальше. Внутри лежал авиабилет. Лондон — Сеул. В один конец. У Хёнвона внутри всё похолодело. Воздух будто сгустился, стал тяжелее, затрудняя дыхание. Он машинально сжал край конверта, чувствуя, как бумага поддаётся под пальцами. А ниже, на маленьком листе бумаги, аккуратным корейским почерком была выведена всего одна фраза: «Надеюсь, теперь ты понимаешь, что некоторые вещи лучше не заставлять повторять дважды.» Несколько секунд Хёнвон просто смотрел на записку, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее — сначала едва уловимо, затем всё отчётливее, отдаваясь глухими ударами в висках. В груди разливалась странная смесь тревоги и обречённости. Это не было просьбой. И даже угрозой в привычном смысле. Скорее напоминанием — холодным, чётким, безжалостным, — о том, что его мать никогда не бросала слов на ветер. О том, что каждое её слово имело вес, а каждое решение — последствия. О том, что теперь ему предстоит сделать выбор: подчиниться или бросить вызов той, кто когда‑то учила его первым шагам в жизни. Он ещё раз взглянул на билет. Дата вылета — через три недели. Никаких вариантов, никаких альтернатив. Всё решено за него. Снова. Из спальни донёсся сонный голос Вонхо: — Ты уже вернулся?.. Хёнвон резко сжал записку в руке. И впервые за всё это время ему стало по-настоящему страшно.

***

Пару недель спустя Сара уже несколько дней не переступала порог школы. Её жизнь словно раскололась надвое в ту самую ночь, после вечеринки в честь дня рождения брата, когда она очнулась в три часа ночи в опустевшем доме. Тишина давила на уши: ни отголосков смеха, ни музыки, ни шагов. Только гулкое биение сердца в груди и вязкое ощущение опустошения. Она не знала, кто из гостей остался, а кто ушёл. В тот миг это не имело никакого значения. В Америке уже брезжил рассвет, и Сара, словно цепляясь за ниточку связи с реальностью, начала писать Джейн. С тех пор их переписка не умолкала ни на час, будто слова, льющиеся с экрана телефона, могли залатать трещины в её рассыпающемся мире. Джейн была островком спокойствия в этом хаосе: она выслушивала без осуждения, давала советы без нравоучений, делилась опытом с той мягкой мудростью, что приходит лишь с годами. Она вдохновляла Сару не опускать руки, но даже её поддержка не могла заглушить ту глубокую, ноющую боль внутри. Мир Сары рухнул, разлетелся на тысячи острых осколков, которые уже невозможно было собрать воедино. Хосок не отвечал на сообщения. Он словно растворился в воздухе. Когда Сара всё-таки нашла в себе силы прийти в школу после вечеринки, его там не оказалось. С Юри она избегала встреч, хотя той язвительности и враждебности, которых она подсознательно ждала, не последовало. Напротив, Юри держалась отстранённо, почти виновато, будто осознала, что перешла черту, и теперь стыдилась собственной резкости. А Сара всё вспоминала, как ещё недавно, готовясь к дню рождения Юнги, твёрдо решила подойти к Юри и поговорить по душам. Но так и не смогла переступить через невидимую преграду. В машине рядом с Чжухоном повисла тяжёлая тишина. Она отвечала на его вопросы односложно, сквозь зубы, стараясь не встречаться взглядом. Его беспокойство: «Что случилось?», «Тебя кто-то обидел на вечеринке?» казалось ей фальшивым, напускным. Сара выдавливала из себя улыбку и повторяла: — Всё в порядке. Хотя внутри всё кричало: ничего не в порядке. Всё могло бы сложиться иначе, если бы в тот роковой день после школы к ней не подошёл Юнги. Его лицо было непривычно серьёзным, а голос непривычно тихим: — Мне нужно с тобой поговорить. Это важно. В тот момент у Сары подкосились ноги, а колени задрожали мелкой дрожью. Когда Юнги говорил таким тоном, это никогда не сулило ничего хорошего. То, что она услышала, добило её окончательно. — Наши родители разводятся, — произнёс он тихо, и эти слова упали в её душу, как камни в бездну. Один из самых страшных кошмаров стал реальностью. Мир, который и без того трещал по швам, окончательно рассыпался. Теперь всё изменится. Она станет изгоем, такой же, как Хосок. Одноклассники начнут её игнорировать, возможно, даже насмехаться. Впереди маячила пустота. Неизвестность, от которой перехватывало дыхание. Дни слились в один бесконечный цикл. Она просыпалась будто по инерции, наносила макияж, даже если хотелось просто зарыться под одеяло и исчезнуть. Надевала школьную форму, словно маску, за которой можно спрятать боль. Чжухон отвозил её в школу и привозил обратно, а она всё время ходила в наушниках. Пыталась заглушить голоса в голове, сбежать в мир фантазий, где у неё есть настоящая семья. Где всё просто и понятно. Где она счастлива. Однажды утром она проснулась с ощущением, будто её тело налилось свинцом. Температура подскочила, озноб пробирал до костей, а душа болела так, что физическая боль казалась лишь слабым эхом внутренней агонии. С тех пор она не покидала дома. Чжухон не оставлял её в одиночестве: звонил, спрашивал, как она себя чувствует, предлагал привезти лекарства, узнать, была ли она у врача. Его забота была искренней, но Сара не находила в себе сил ответить. Каждое слово давалось с трудом. Её сердце было разбито. На тысячи мелких осколков, рассечённых болью из-за родителей, из-за Чжухона, из-за Хосока… из-за всего, что рухнуло в одночасье. Однажды ей написала одноклассница, с которой они изредка общались. От неё Сара узнала, что Хосок уже несколько дней не появляется в школе. Одноклассники не знали причин его отсутствия, но девушка пообещала разузнать. На следующий день пришло новое сообщение. Короткое, безжалостное, как удар ножа: "Хосок уехал в Америку. Он больше не вернётся." Сара перечитала эти строки несколько раз, но смысл не менялся. Мир вокруг неё окончательно потерял опору. Она осталась одна. Посреди развалин того, что когда-то называлось её жизнью.