yeah right

      Свежий снег приятно и беззвучно падал на темно-серый асфальт, покрывал легким слоем ветви голых деревьев, украшал улицу белизной, чистил ее от прежних оттенков осени, которые скорее вгоняли в невозможную тоску; витамин Д и светлая обстановка вокруг всё-таки сильно влияли на состояние тела и разума. Тэхён всегда подмечал это с умным видом. Наблюдать за этой морозной картиной через окно было бы настоящим сладким упоением, если бы на это оставалось какое-то время: огромная груда дел и ответственности сваливалась на голову намного неприятнее, чем сугробы на клумбах за пределами студии. Здесь, в отличии от улицы в конце декабря, тепло и это создавало какое-то невольное чувство безопасности, чистого комфорта.       Морозы в Корее стояли безусловно не дикие, но зябкие - гламурно слечь с простудой или быть в трезвом сознании, и в шапке. Между прочим, Бомгю каким-то образом умудрялся пробегать по заснеженным улицам и быть абсолютно бодрым, нетронутым никакой болезнью. Таким дурочкам несказанно везёт, какие-то силы сверху явно защищают безнадежную тушку, других объяснений Кан не находил. Кстати о дурочках, скорее об одном конкретном… Тэхен мог лишь тяжело вздохнуть, заранее спустив с ушей громоздкие наушники, как только громкие шаги и радостное: «Тэхён-щи» неслось где-то совсем рядом. Длинноволосой беды не миновать, особенно, когда ты работаешь с ней в одной команде и, казалось бы, можно было давно привыкнуть, однако это Чхве Бомгю - весь из себя непредсказуемый поток эмоций и энергий.       Это выражалось почти во всём, что его касалось. Даже рабочие место - их общий кабинет буквально был поделен контрастом по своему виду. Сторона, где работал композитор двадцати пяти лет всегда была организована, словно с иголочки. Его рабочий ноутбук, разные приборы и наушники лежат под четким углом 90 градусов к краю стола, это не раздражает глаза. Одежда строго на вешалках и по полочкам. Правда этот островок спокойствия заканчивается там, где начинается сторона Бомгю. Там всегда разбросанные и раскрашенные листы с набросками, часто на них можно увидеть мелкие рисунки, которые обычно мешали читать сам текст, три больших кружки: одна с давно остывшем чаем, вторая с выветрившейся содовой, третья с кофе. Где-то на стуле и диване валялся его любимый потрепанный свитер, поскольку в студии иногда было правда прохладно и планшет со стикерами. Один из них - с котом, был повешен со следующими громкими веселыми словами: “Это будешь ты, хён! Вы похожи с ним, хмурые оба и как будто грозные, буду смотреть на него и всё время возвращаться к работе с глубочайшим страхом”. Бомгю никогда уже не узнает, что, будучи повернутым к монитору, блондин глупо улыбнулся и тихонько посмеялся.       – Тэхён! Тэхен-щи! – полупрозрачная дверь студии тут же распахнулась, предоставляя блондину возможность увидеть налившиеся красным от холода щеки на таком радостном лице. Кто действительно будет гулять в такую погоду ещё и без шарфа? Кан очередной раз вздохнул всей грудью, даже не зная от чего больше: от того, что его абсолютно спокойную и творческую обстановку разрушили или от самого факта, что его коллега был таким неблагоразумным.       – Где этикет, Бомгю? Опять забываешь. Если бы кто-нибудь тебя услышал…       – Да ну тебя к черту, старикашка. Такие формальности тебе подойдут? – он бросает ехидную ухмылку, когда замечает свою победу: Тэхен раздраженно закатывает глаза, скрещивая руки на груди в мягкой оверсайз футболке. Конечно он мог бы пробурчать что-то вроде “можно и просто хён”, но знает, что это только подольет огня в синее пламя самолюбия хитрой мордашки.       – Просто взгляни на это, я накидал текст буквально двадцать минут назад, – Бомгю нетерпеливо протянул свой слегка помятый листок, на котором кривым почерком был написан текст их новой песни: «Sweet dreams». Естественно на этом названии настоял Бомгю, сверкая жалобными глазами. Шмыг холодным носом. – На меня снизошло какое-то вдохновение, погода такая чудесная. Клянусь, никакой новогодней песни лучше ты никогда не отыщешь!

“Сегодня рядом с тобой я чувствую тепло

В чём причина, что твои щёчки краснее, чем были вчера?

Это потому что на улице так холодно или от того, что твоё сердце так трепещет?

Надеюсь, что это из-за меня

Над белым снегом, который тихо оседает,

Наши руки почти мягко касаются друг друга,

Делаю один шаг, затем ещё, моё сердце колотится в это Рождество

Бок о бок мы оставляем позади нашу собственную историю

Время только для нас двоих, чтобы цвести, как снежные цветы

Я надеюсь, что твоя ночь будет уютной в конце дня,

Как подарок, сладких снов и спокойной ночи”

      Горделивое заявление от человека, который свалился на низкий диванчик рядом, противоречило скептическому взгляду Тэхена. Младший ему в ответ лишь энергично кивнул, указывая на листок в руках, не прекращая самодовольно улыбаться.       – Тебе понравится.       – Бомгю. Руки, понятие тепла, краснеющие щеки и приторная романтика... Ты тянешь этот пустой образ на протяжении всего текста, – серьезный голос блондина почти перебивает другой жизнерадостный. Глаза пробегают еще раз по строчкам, особенно цепляясь за определенные фразы, прищур глаз с другой стороны не заставлял себя ждать. Музыка - это математика чувств для Кана. Идеальный саунд, выверенные аранжировки, сложные, но чистые.       Тэхён поднял голову на юношу, у которого, кажется спирало в горле от резкого возмущения, так словно их нестыковка случилась впервые, а не встречалась на протяжении всей их карьеры. Тем не менее, всё это было не то, чтобы чем-то серьёзным. Они оба были профессионалы своего дела, критика - необходимая часть процесса, в особенности, когда вы оба абсолютно две полярности с разными взглядами на музыку, но одинаковой к ней страстью, при всём, их композиции всегда были на высшем уровне, когда находили точку соприкосновения обоих.       – В этом есть смысл, а самое главное чувства! Я это так ощущаю. Тепло и чужая близость просто необходимая часть зимы. Когда вокруг холодно, но у тебя всегда есть человек с помощью, которого ты можешь согреться, заезжено скажу, но лучше всяких батарей, понимаешь? Ты гений, но проклятый сухарь. В твоей музыке никогда нельзя согреться…       Тэхён сделал вид, что не слышал окончания предложения, только поджал губы и молча ближе подъехал к своей аппаратуре на солидном кресле и лёгким касанием пальцев заставил наполнится комнату отстраненным красивым битом. Звучало холодно, но завораживающе. Младший даже слегка насупился, прижав к себе колени и внимая демо-трек, который уже завтра должен презентоваться их слушателям. Волнительно. Когда ты ещё даже не согласовал лирику с мелодией.       – Так звучит зима, – утвердил блондин, уменьшая звук сырого мотива, который настукивал пальцами еще часами ранее, находясь в студии с утра, – чистота. Одиночество.       Музыка продолжала играть фоном, Бомгю уже профессионально навострил слух, сползая по дивану ближе к старшему, что ещё раз сосредоточенно вслушивался в свою проделанную работу, его взгляд ненароком метнулся на растянувшуюся нехорошую улыбку на чужом лице. О, нет. Что-то надумал. Вопреки всяким дурным ожиданием брюнет неожиданно начал тихонько читать свой текст, предварительно вытащив из рюкзака ещё один распечатанный экземпляр, поглядывая вдруг стеснительно на непробиваемого Тэхёна, то на его компьютер, в котором дорожка с секундами трека неумолимо убегала. Только эта мягкая лирика теперь нарастала в своей эмоциональности и тембр голоса приобретал легкий надрыв, а после плавный спад. Звучало не сентиментально, а с надрывом, с вызовом, с рычанием в припеве, ломая ритм.

Да. В этом что-то есть. Точно.

      Тэхёна неожиданно легко перетряхнуло. В том, чтобы мягкие словосочетания произносились иногда с отчаянием, так словно всему миру, в лице кого-то одного человека, ты признаешься в чём-то очень личном, но грандиозном для твоей жизни, и то, как тождество перекатывалось в сокровении, нежный шепот с грустной улыбкой на лице, с зацикливающимися словами, которые оставались осадком где-то на черепушке. Признаться, звучало правда захватывающие. Уникально.       Старший даже проморгался пару раз, пытаясь поглаживанием рук скрыть нахлынувшие мурашки на коже. Удивительно, как получилось совместить не совмещаемое, Кан был готов раскладывать листы, чтобы думать над совершенно другой лирикой, как тут Бомгю своим изворотливыми мозгами просто взял и попробовал, в итоге сделал. Это застало врасплох.       Блондин нахмурился. Перемотал запись на начало и проронил лишь одно слово, словно в стыде и смущении отвернувшись на кресле спиной. Прятал лицо.       – Снова.       Тэхён прекрасно видел спиной эти широко раскрытые глаза и приоткрытые губы, слабый “ох”. Да, что уж там младший даже замер, услышав подобное сочетание букв, переваривая реакцию его коллеги. Не послышалось ведь? Не застудил же брюнет себе уши напрочь так, что сейчас плохо различает слова, человека, сидящего в паре сантиметрах от него. Ему правда понравилось то, что вышло? Честно признаться, у юноши даже не было никаких надежд, что это сработает, он скорее хотел побаловаться, может в лишний раз побесить старшего, раззадорить перед работой, но он попросил повторить его?       Ну и кто такой Бомгю, чтобы отказать своему хмурому и вечно серьёзному, скорее даже недовольному всем, что он приносит, композитору в том, чтобы снова повторить его хорошую задумку. Длинноволосый почти свалился с диванчика, скатившись еще ближе к краю, кажется, немного не контролируя своё тело и действия от того, как сильно где-то в жилках бушевала искренняя радость, как у ребёнка. Что-то вроде: “Принцессе-несмеяне понравилось, что я сделал?”, и, если бы его губы не были бы заняты повторным напеванием текста, он бы точно удержался от того, чтобы ни раз переспросить, что конкретно значит его, казалось бы твёрдое, но взволнованное “Снова”, с несдержанной улыбкой. Вот она та самая точка, которая всегда заставляла вобрать в легкие побольше воздуха. Предвкушение, что работа сейчас пойдет достаточно бодро, охватывало.       Он продолжил петь, внимая такту Тэхёна, который качал карандашом, искусно подпирал подбородок и задумчиво делал пометки в листах и на мониторе, периодически они сталкивались взглядами, задерживались между делом и процессом, но старший, словно боясь признать какое-то придуманное самим собой же поражение, отводил глаза, кряхтя что-то о том, как нужно оживится и закончить побыстрее работу.       Как бы сильно они не любили свою работу и ее создание, она однозначно выматывала, да почти до изнеможения. Пять часов работ. Нескончаемые листки валялись везде, помятые, скомканные, зачеркнутые и обведенные - их гордое доказательство, безостановочного труда, то какой ценой достается их звучание и известность. Горы смятых банок из-под энергетика, что Бомгю тащил в своей почтовой потертой сумке, пролитый на салфетку эспрессо (около четырех чашек на столе), Тэхён порой больше ненавидел его, чем любил, но ничего другого в рот во время рабочего процесса не лезло, да к тому же отличная альтернатива брошенному никотину, он слишком отвлекал, почти выветривал все идеи, потом и длинноволосый часто жаловался на запах со сморщенным носом. Ему необязательно знать, что он считал это выражения лица милым. Да и было, в частности для Бомгю, забавно, когда блондин тянулся за своей чашкой не глядя, но рука нечаянно касалась чужого плеча. И не сразу отдёргивалась. От усталости. От нее внимание же сильно проседает, да?       Споры практически сходили на нет, они спокойно делали предложения, Бомгю хмыкал, второй просто моргал, во время прослушивания фрагментов оба юноши обменивались одними наушниками. Очень интимный жест в мире музыкантов – делиться звуком напрямую.       – Здесь нужно не чисто, а грязно. Как следы на снегу, Тэхёна-а… – вяло тыкал в лист Бомгю, заправляя свою выпавшую челку за ухо, старший аккуратно поглядывал боковым зрением, легонько фыркая, держался он лучше, чем его коллега, на его удивление он согласился.       – Хорошо, давай попробуем.       Бомгю даже слегка воспрял, очередной раз удивляясь, и мягкая улыбка расползлась по его лицу. Легко согласился, пошел на компромисс без закатанных глаз и экспертного мнения, да ещё и сказал об этом. По-доброму.       – Всё-таки ты бываешь и не таким противным, хён.       – Знаешь, мне больше нравилось, когда ты не соблюдаешь формальности, но говоришь хоть что-то благонравное.       – Благо… Что? Бла-бла-бла, – почти про себя тихонько хихикал брюнет, прикрывая рот ладонью, не отрывая глаз от доброго и такого же утомленного взгляда Тэхёна.       – Для твоего уровня вполне и “бла-бла” сойдет, – на что старший получил слабый шлепок по руке и вроде обиженные губки бантиком, но всё такие же веселые морщинки у радужек.       – А мне нравится, когда ты драконишься, – как бы невзначай бросил младший, смотря пару секунд исподлобья, но, когда врезался в чужие карие орбиты, тут же опустился в листок, неловко смеясь. Тэхён усмехнулся тоже, отворачиваясь обратно к дорожке с музыкой, ничего не сказал. Нужно было работать. Не отвлекаться. Даже, если щекотало где-то под ребрами от этих мелких глупых разговоров.       Дело незаметно, но уже близилось к совсем раннему утру, зимой это незаметно, темень стояла та же, а вот настольные часы неумолимо мозолили мозг и глаза, немного раздражали. Но это не сравнится с тем, как они словили общую волну: процесс действительно почти побежал сам, легко и симпатично.       Тэхён перебирал длинными пальцами у фортепьяно, проигрыш песни приобрел простое, но пронзительное до мурашек звучание, он почти склонялся над столом, наблюдая за движущейся отметкой на дорожке. Каждый раз не верилось, что они это делают. Вот так раз и создали что-то новое, что-то свое, уникальное. Сочинили целую песню. Бомгю уже совсем без сил сидел где-то рядышком со столом Кана, прижимаясь спиной к стене, шепотом, почти неслышно, накладывал на этот проигрыш уже устоявшийся куплет. Это правда выходило идеально. Всё сочеталось, всё чувствовалось, как любил Бомгю и было в структуре, как было необходимо Тэхёну, и даже будучи ужасно уставшими не могли сдержать улыбок. Получилось.       Двое парней поставили готовую запись на повтор, где-то в сердце гудело приятным трепетом и предвкушением. Им нужно прослушать готовый материал “свежим ухом”. На часах 05:53. Ладно, это будет всё же не самое свежее прослушивание, людей, что не спали с прошлого утра. Тем не менее они в легкой суетливости усаживаются на диван вместе, внимая новогоднюю мелодию. Как сказку, как опаляющие, согревающие тепло. Тяжёлая голова Бомгю сначала качалась в ритм песни, он положительно хмыкал, Тэхён, если честно, даже не заметил, в какой момент он начал медленно, но верно наклоняться набок, но прекрасно ощутил это дрожанием сердца. Шелковистые волосы рассыпались по плечу старшего, подобно мягкой завесе, укрывая свое лицо лёгкой тенью. Блондин замер. Почти не дышал, пока глаза в удивлении перебегали, то на прикрывшего глаза Бомгю, то на свой ноутбук, словно волнуясь, встретиться с чужими сонными и непонимающими глазами, ведь он мог бы отодвинуться… но не сделал этого.       Кан тихо выдыхает через нос, пытаясь утихомирить рвущиеся сердечко в груди, как же сильно оно сейчас пробивает. Он с великой осторожностью наклонял голову, нежно касаясь виском Бомгю, чтобы не разбудить, не спугнуть этот хрупкий миг, и закрыл глаза под звуки их общей мелодии. Отдался соблазняющей сонливости, своей усталости, всему образовавшемуся теплу, которое распаляло, заставляло такого крепкого, серьёзного мужчину растаять где-то на диване, прижимаясь к юноше, что прозвал: “бедой”, но никогда не признается ему в том, что на самом деле думает о нем, как о “спасении” в этой вечно контролируемой рутине.