Под давлением

      Сознание вернулось к Фредди медленно, пробиваясь сквозь вату глубокого, неестественного сна. А затем его накрыло волной ощущений. Не приятных воспоминаний, а тупой, разлитой по всему низу спины и тазу боли. Он попытался пошевелиться, и тихий стон вырвался из его глотки. Казалось, каждая мышца в его промежности и ягодицах кричала протестом.       Он лежал на животе, лицом в подушку, и медленно осознавал, что в комнате не один. Рядом сидел Монти на краю кровати, одетый в те же темные штаны, что и вчера. В его руках был маленький тюбик.             — Не двигайся — спокойно сказал Монти, заметив, что тот проснулся. — Естественная реакция. Первый раз, да еще и с моими габаритами. Терпи.       Прежде чем Фредди успел что-то сказать или смутиться, он почувствовал, как простыня мягко отодвинута, а на самые болезненные, воспаленные места легла прохладная, густая мазь. Лапа Монти, привыкшая к грубой силе, работала с удивительной, почти хирургической аккуратностью. Он не просто мазал, он мягко втирал, разминая зажатые мышцы. Боль отступала, сменяясь облегчением и жгучим стыдом.             — Прости — прошептал Фредди в подушку, голос его был хриплым от сна и смущения. — Я такой слабый. Не смог даже нормально встать.       Раздался тихий смешок. Потом Фредди почувствовал теплое, влажное прикосновение к кончику своего уха, и легкий, игривый укус. Не больно, но достаточно, чтобы вздрогнуть.             — Не извиняйся — прошептал Монти прямо ему в ухо, его губы касались чувствительного меха. — Ты молодец. Очень выносливый для своего… размера и опыта. Принять меня — это не шутки. Многие не выдерживают. А ты выдержал. И даже не пикнул лишний раз.             Его слова, произнесенные таким интимным шепотом, смыли часть стыда. В них было признание. Уважение к выдержанной боли. Мазь закончила свое дело, и Монти накрыл его обратно простыней.       Весь этот день был странным и нежным перемирием с реальностью. Монти никуда не ушел. Он принес Фредди воды и легкую еду, заставил принять обезболивающее. Он сидел с ним в гостиной, пока Фредди лежал на диване, закутанный в плед, и они смотрели какой-то старый, глупый фильм про роботов. Монти почти не комментировал, лишь изредка хмыкал в особо нелепых моментах. Его присутствие было тяжелым, молчаливым, но не давящим. Оно было похоже на охрану раненого зверя.       Фредди ловил себя на мысли, что просто наблюдает за ним. За тем, как он проверяет телефон одним пальцем, как его взгляд автоматически скользит к окнам, анализируя улицу, как его мощное тело умещается в его стареньком кресле, делая его игрушечным. Это была редкая возможность видеть «Гаттора» без его обычной брони из угроз и контроля. Просто существо. Уставшее, внимательное, находящееся здесь, рядом.       К вечеру боль почти утихла, сменившись приятной, глубокой усталостью в мышцах. Фредди даже смог дойти до кухни и сделать чай для них обоих. Монти принял кружку с кивком.       И тогда, уже в сумерках, Монти встал. Он потянулся, и его позвоночник хрустнул. Он посмотрел на Фредди, и в его глазах появилась знакомая, деловая острота, смешанная с чем-то другим. С сожалением.             — С тобой, кажется, все в порядке — констатировал он. — Пора. Фредди почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он знал, что это неизбежно, но не хотел отпускать этот день, этот хрупкий пузырь безопасности и близости.             — Я… понимаю — тихо сказал он, опуская глаза. Монти подошел к дивану, на котором сидел Фредди. Вместо того чтобы сразу уходить, он сел на корточки перед ним, оказавшись с ним на одном уровне. Его красные глаза смотрели прямо, серьезно.             — Любимый — произнес он, и это слово прозвучало так ново, так непривычно из его уст, что у Фредди перехватило дыхание. — Я поехал. Прости, что не остаюсь на всю ночь. Еще… работа.       Он сказал это с легкой, несвойственной ему грустью в голосе. Как будто «работа» была не тем, что давало ему силу, а тяжелой ношей, которую он был вынужден нести, покидая тишину этой квартиры.       Фредди не стал ничего спрашивать. Не стал уговаривать. Он просто наклонился вперед и поцеловал его. Мягко, благодарно, передавая в этом поцелуе все, что чувствовал: и боль, и облегчение, и доверие, и тоску от предстоящего расставания.       Монти ответил, положив одну лапу ему на затылок, углубляя поцелуй на несколько секунд. Потом отстранился, встал.             — Спи. Дверь закроется сама. — Он бросил последний взгляд, повернулся и вышел из квартиры, не оглядываясь.       Фредди сидел в тишине, прислушиваясь к его шагам на лестнице, к звуку заводившегося внизу мотора. Потом все стихло. В его ушах еще звучало это слово. Любимый. Произнесенное не как слащавая нежность, а как факт. Как титул. Как самая ценная и самая уязвимая часть владений Монти Гаттора.             Он допил остывший чай, дополз до спальни и снова лег в постель, которая все еще хранила их общие запахи. Боль теперь была просто фоном, напоминанием о близости, а не о слабости. Он закрыл глаза, уткнувшись лицом в подушку, где еще чувствовался запах кожи Монти, и позволил себе уснуть с легкой, горьковато-сладкой улыбкой на губах. Он был «любимым». И это было страшнее, опаснее и прекраснее, чем все, что он мог себе представить.