touch like velvet

Проходит почти две полные недели, прежде чем Уилл наконец решается набрать номер, написанный красными чернилами. Он и сам толком не понимает, что его всё это время останавливало. В тот же вечер, когда он вернулся в свою комнату, он вырвал листок из блокнота — сразу, как только остался один, — и с тех пор бумажка висит на стене над кроватью, прямо под потрёпанной, зачитанной обложкой пластинки Men At Work, приколотой кнопками. Каждый раз, проходя мимо, Уилл останавливается, долго смотрит на цифры, словно целую вечность, а потом снова отмахивается от этой мысли и уходит заниматься тем, чем собирался изначально. Спустя две недели после встречи с Майком Уилл всё-таки решается ему позвонить. Стоя у домашнего телефона, Уилл прижимается спиной к стене и смотрит на наполовину смятый клочок бумаги в своей руке. Он терпеливо постукивает пальцем по задней стороне трубки, пока его лучшие друзья что-то обсуждают по трёхсторонней линии — что-то вроде бы важное, но сейчас абсолютно бессмысленное. Наверное, что-то школьное. То, что Уиллу совершенно не хочется слушать. Из коридора доносится Diamond Dogs Боуи — громко, слишком громко для кого угодно, кроме него самого. Осознав, что между ним и его комнатой сейчас нет ни одного человека, Уилл невольно улыбается. Он один. В самом лучшем смысле. Один дома. Уилл не знает, куда его отец пропадает по средам утром — да и вообще по будням. И если честно, ему всегда было всё равно. Пока Лонни не дома, Уилл спокоен. Где бы тот ни шатался по городу, это не его проблема. Скорее всего — в баре. В любом баре. Уиллу вдруг вспоминается день из детства, когда он вместе с Джонатаном поехал за отцом после очередного загула. Они несколько минут сидели в машине напротив какого-то бара, Уилл даже не помнит названия, пока Джонатан с презрением что-то не пробормотал и не вышел из машины, чтобы идти за Лонни. Как свинья в дерьме, — вдруг вспоминает Уилл. Именно так он тогда сказал. Живот неприятно сводит. Это чувство знакомо. Он ощущал его и тогда, много лет назад. Как свинья в дерьме. Это мерзкое ощущение снова ползёт по нервам, будто расплавленный металл. Перестань об этом думать. — Господи, чёрт возьми — Земля вызывает Уилла! Приём! Уилл резко возвращается в реальность, выпрямляется у стены и вдруг слишком остро осознаёт, где он и что делает. — А, да, — выпаливает он, проводя пальцем по бумаге. — Да, я согласен. Повисает пауза. — Уилл, — вздыхает Лукас в трубке, — мы тебя уже минут пять пытаемся дозваться. Лукас не хочет звучать снисходительно. Но Уилл всё равно чувствует себя маленьким. — Я… э… прости, я просто… — Может, мы тебе позже перезвоним? Уилл отвечает не сразу. Голос неуверенный, но честный. Стыд медленно накрывает его. Он знает, что Лукас не злится. Но сердце само дорисовывает это ощущение, и от этого Уиллу становится нехорошо. — Нет, я слушаю. Ты говорил… — тихо говорит он, сжимая трубку крепче. Он не хочет признаваться, что на самом деле мечтает закончить этот разговор и набрать цифры с бумажки, пока ещё не передумал. — …что мы всё ещё в силе на сегодня, — договаривает за него Дастин. Уилл почти видит, как тот ходит туда-сюда по ковру у себя в гостиной. И тут же вспоминает планы, которые они обсуждали на неделе. Он снова проводит пальцем по бумаге и мрачно думает, что проще было бы обмотать телефонный шнур вокруг шеи и отключиться. Он отводит трубку от уха, закрывает глаза и дважды стукает ею себе по лбу, прежде чем снова прижать к уху. — Ну… Звёздные войны, — продолжает Дастин, будто аргументов всё ещё недостаточно. — Звёздные войны, — механически повторяет Уилл. Слишком очевидно. Лукас, как всегда, тут же улавливает интонацию. — Ты забыл, да? — Я… нет, не забыл, — начинает Уилл, снова теребя бумажку. Он заставляет пальцы замереть — кажется, ещё немного, и он сотрёт чернила. Он не знает, как объяснить, что у него в голове сейчас слишком много всего. Он не знает, как сказать, что хочет их видеть — всегда хочет, — но иногда их присутствие давит. Он не знает, как признаться, что думает о парне с тёмными волосами, тёмными глазами и веснушками, которого видел всего один раз, но не может выбросить из головы. Он вообще не знает, как говорить. Хотя знает, что может. Просто не уверен, что хочет. Я слишком много думаю об отце, которому на меня вообще плевать, — хочется сказать ему. — Я просто перепутал дни, — вместо этого говорит Уилл. Не первая ложь и точно не последняя. — Вторник, космонавт ты наш, — фыркает Дастин. Молчание Лукаса говорит само за себя. — Ты точно придёшь? — наконец спрашивает Лукас. Голос ровный, но недовольство слышно. Уилл чувствует его через трубку. — Да. — Лучше бы, — вздыхает Дастин. — Мы это уже неделями планировали. На всю ночь, не спать. Сон — для слабаков, понял? И да, чипсы всё ещё на тебе. — Чипсы? — Проблема? На губах Уилла появляется крошечная улыбка. С напускной агрессией Дастина невозможно не улыбнуться. — Какие, ваше величество? — сухо отвечает он. — Только не барбекю, — внезапно вклинивается Лукас, и оба смеются. — Не барбекю. Понял, — бормочет Уилл, вдруг снова вспоминая бумажку в руке. — Слушайте, мне ещё нужно кое-что сделать. Увидимся около шести, ладно? Он говорит чётко, и ему кажется, что его нетерпение слишком заметно, но ни один из них этого не комментирует. — Конечно, Уилл, — добродушно отвечает Дастин. — Мне тут ещё прибраться надо. Я тебе перезвоню до семи, окей? — Окей, — одновременно говорят Лукас и Уилл. Щёлчок — Дастин кладёт трубку, и линия между двумя домами замирает в тишине. Уилл чувствует это сразу. Он слишком давно дружит с Дастином и Лукасом, чтобы не знать их различий. Когда он позвонил Дастину в ночь после встречи с Майком, причин было много. Дастин точно не спал. Дастин приехал бы, не задавая вопросов. Но главное — Дастину не нужен был ответ. Одного взгляда на Уилла, когда тот сел в машину, ему хватило бы. Лукас вытянул бы объяснение. А за ним потянулся бы целый клубок. И всё ещё может. Уилл так ничего ему и не объяснил — и за последнюю неделю с лишним даже не дал возможности это сделать. Когда он уже отводит трубку, чтобы повесить её, Лукас внезапно говорит: — Не вешай. Быстро. Твёрдо. Пальцы Уилла замирают над держателем, и он возвращает трубку к уху. — Я и не собирался, — лжёт он. — Конечно. — Я просто… мне правда нужно идти. — Ты собираешься рассказать, что случилось, или нет? Уилл закрывает глаза. Он уже знает, насколько долгим будет этот разговор. — А варианта «не рассказывать» вообще существует? — спрашивает он. И ему самому не нравится, как это звучит. Но он именно это и имеет в виду. Он вспоминает, как однажды рассказал Лукасу про отца — и потом целую неделю тот смотрел за ним как родитель. Это было хуже, чем быть дома. Дело было не в том, что Уиллу не нравилось, когда о нём заботятся. Вовсе нет. Его бесило другое — когда этой заботы становилось достаточно, чтобы начать что-то делать. На том конце Лукас усмехается. — Ты сейчас звучишь чертовски снисходительно. Уилл слышит, как Лукас тяжело вздыхает. Он не открывает глаза, только сильнее прижимается затылком к стене. — Я не хотел, честно. — Но звучишь именно так. Хотел ты этого или нет. — Просто… вечер был странный. Это сложно объяснить, — говорит Уилл, прижимая пальцы к щеке. — Тогда попробуй. Уилл с трудом сдерживает раздражённый выдох. — Я не могу, — он сильнее прижимает трубку к уху. Пальцы медленно скользят по линии челюсти. Желание говорить по телефону стремительно тает. — Ты сказал «сложно». Не «невозможно». — Можно я поговорю с тобой сегодня вечером? После того как… после того как закончу дела? — быстро говорит Уилл. Какие дела? — мелькает в голове. Пауза на том конце ему совсем не нравится. — Ладно. Ты обещаешь всё объяснить? — Обещаю. Он уже отводит трубку, когда Лукас снова окликает его: — Уилл? Пауза. — Да? — Ты же знаешь, что можешь всегда… Уилл обрывает его без извинений: — Увидимся через пару часов, Лукас. Он резко кладёт трубку. В комнате остаётся только гул музыки. Rebel Rebel не может заглушить внезапную пустоту в груди. Он чувствует себя выпотрошенным, как пустая тыква на Хэллоуин. Голос Боуи прожигает голову изнутри. Уилл упирается плечом в стену и прижимается к ней виском. И наконец признаёт: он не ненавидит, что они так переживают. Он ненавидит лишь то, что ему приходится это видеть. Когда всё становится совсем плохо, думает Уилл, прижимая к стене тыльную сторону ладони, словно пытаясь в неё вжаться, словно хочет просто в ней исчезнуть, — мне не нужно, чтобы меня жалели. Или чтобы обо мне заботились. Потому что какой в этом смысл? Какой смысл делать вид, что тебя любят, если всё вокруг говорит о том, что это не так? Вдруг он вспоминает, что вообще-то собирался сделать. Он тяжело сглатывает — горло сухое, будто пустыня, — и выпрямляется. Хватит себя жалеть. Хватит в этом тонуть, иначе он так ничего и не сделает. Уилл прочищает горло, смотрит на бумажку, а потом снова снимает трубку с аппарата, зажимает её между плечом и щекой, чтобы освободить руку, и начинает набирать номер. Каждую цифру он вводит с почти болезненной точностью, раз за разом сверяясь с бумажкой — будто не проверял её уже тысячу раз. Даже когда телефон начинает гудеть, он всё равно сомневается, правильно ли набрал. Мысли тут же уносят его в сторону: может, стоит просто повесить трубку, пока никто не ответил. Майк всё равно не вспомнит. Это была просто странная ночь в городе с каким-то странным парнем, который просто прикалывался над тобой. Ты же это понимаешь. Так что лучше повесить трубку прямо сейчас и— Трубку берут где-то на третьем длинном гудке. — Дом Уилеров, — говорит молодой женский голос, и Уилл замирает, будто ему отключили мозг. Он не ожидал, что кто-то ответит. Тем более — девушка. Где-то глубоко внутри он даже допускал мысль, что Майк дал ему фальшивый номер. Путаясь в словах, Уилл наконец выдавливает имя, мотнув головой, словно пытаясь стряхнуть с себя это неожиданное чувство. — Да… Майк Уилер, — выпаливает он и тут же мысленно даёт себе по голове за то, как безумно это звучит. — Он… он дома? — А кто спрашивает? — резко отзывается голос на другом конце. Уилл замирает. А вообще есть правильный ответ на этот вопрос? — Друг из школы, — медленно говорит Уилл, надеясь, что этого будет достаточно. Он очень надеется. Словно прочитав его мысли, девушка тихо смеётся — легко, почти воздушно. — У моего брата есть друзья? — удивлённо говорит она. И прежде чем Уилл успевает придумать хоть какой-то ответ, на другом конце начинается возня: телефон будто толкают, тянут, слышится приглушённая, раздражённая перебранка. Уиллу хочется спросить, всё ли в порядке, но он не уверен, имеет ли право. Хочется снова попросить Майка. Он не уверен, что может даже это. — Не хватай всё подряд, ты, зараз— — шипит девушка. — Дай— прекрати — дай мне чёртов телефон, идиотка, — вдруг раздаётся знакомый голос, и после ещё пары секунд шума всё стихает. Уилл слышит резкий выдох. — Дом Уилеров, Майкл у телефона, — говорит Майк сладким тоном. И Уилл с внезапным стыдом понимает, что ему правда приятно слышать этот голос. Он рад, что Майк его не видит, потому что он слишком сильно сжимает трубку. Он думает: это была ошибка. Он даже не вспомнит ту дурацкую сцену в Ханис. Он не вспомнит меня. Какая разница? Повесь трубку. Повесь. Он не знает почему, но разница есть. Он хочет повесить трубку. Но не делает этого. — Майк? — начинает Уилл, чувствуя, как нервы снова подступают. — Привет, это… э-э… это— — Уилл Байерс? — спокойно, с уверенной интонацией заканчивает за него Майк, даже не давая договорить. Уилл чуть не роняет трубку на пол. Он даже не успевает отвести её от рта, когда из него вырывается резкий, удивлённый вдох. Он и сам не ожидал этого звука. Сейчас, думает он, был бы идеальный момент, чтобы повесить трубку. Да. Самое время. Он не делает этого. — Ты— ч— да. Это Уилл, — наконец выдавливает он и тут же слышит тихий смешок в трубке. — Я так и подумал, что это ты, — говорит Майк легко, так непринуждённо, что Уиллу почти становится завидно. Ему хочется спросить, как Майк его узнал, но он прячет этот вопрос где-то глубоко внутри. — Ты помнишь, как звучит мой голос спустя почти две недели? — тихо спрашивает Уилл, смущённо. — Помню. Он у тебя запоминающийся. Да и, если честно, не так уж сложно было догадаться, кто мне может позвонить. Запоминающийся голос. Мой голос. Уилл на секунду задумывается, стараясь прогнать узел в животе. У тебя тоже запоминающийся голос, Майк. Очень. — В смысле? — спрашивает он, вдруг слишком внимательно следя за тем, как звучит его собственный голос. — Ты же слышал мою сестру, — спокойно объясняет Майк, всё тем же ровным тоном, от которого Уиллу хочется ещё сильнее вжаться в стену за спиной. — У меня, мягко говоря, не так уж много друзей. Вообще-то ни одного. Так что я решил, что это ты. Уилл слабо кивает сам себе. Почему-то становится немного обидно, хоть он ни за что в этом не признается. — Ты? Без друзей? — Сам в шоке, — фыркает Майк, и Уилл легко представляет его ухмылку. — Такой обаятельный парень. По идее, должен быть популярнее. Уилл не может сдержать улыбку. — Значит, ты всё-таки не узнал мой голос. — Нет, узнал, — быстро говорит Майк, так уверенно, будто ему даже не нужно думать, чтобы соврать. Уилл, конечно, считает, что он врёт. — Просто не думал, что ты правда позвонишь. Думал, придётся искать нового друга. — Ты думал, я тебя подведу? — Да ну, нет! — тут же отзывается Майк. — Я просто начал нервничать. Но я знал, что ты позвонишь, детка. Прямо чувствовал, — добавляет он с нарочито драматичной интонацией, будто читает реплику из мыльной оперы. Жар мгновенно бросается Уиллу в щёки и уши. Детка. Господи. Ты вообще когда-нибудь замолкаешь? И вдруг, будто его это невероятно развлекло, Майк громко и искренне смеётся. — Вообще-то нет, — спокойно признаётся он. Уилл не сразу понимает, на что именно он отвечает. Осознание приходит только через секунду — вместе с желанием срочно извиниться. Но Майк уже говорит дальше. — Так что всё-таки заставило тебя наконец позвонить? Уилл не знает, как сказать правду. И уверен, что не сможет. — Я не был уверен, что ты говорил всерьёз, — признаётся он, придвигая трубку ближе к уху. Это правда, пусть и не вся. Так проще, чем говорить, что за эти две недели он думал о той странной первой встрече больше одного раза. — Я решил, что ты просто решил приколоться над каким-то случайным парнем от скуки. Может, ты и сейчас этим занимаешься. — У меня есть занятия поинтереснее, когда мне скучно, — отвечает Майк. Потом добавляет: — Кстати, раз уж о скуке. Что ты сейчас делаешь? Прямо сейчас, думает Уилл. Прямо сейчас я говорю с тобой, хотя должен собираться. Он слегка прокручивает трубку в ладони. — Эм… сейчас? — повторяет он, как попугай. Майк тихо смеётся. — Да, птенчик. Сейчас. Что ты делаешь? — дразнит он, но без злобы, даже если от этого Уиллу становится не по себе. — Ты хочешь что-то предложить или просто дразнишь меня? Я повешу трубку. — Ты просто слишком удобная цель, — быстро отвечает Майк. — Не— не вешай. Просто… что ты делаешь? — Ничего. Вообще ничего, — осторожно говорит Уилл, не понимая, к чему всё идёт. — Ладно, — тянет Майк, будто думает. На том конце слышится движение. — А что ты собираешься делать в ближайшие пару часов? Уилл понимает, что перегибает, и логика у него так себе. Он бросает взгляд на плиту: 3:37. — Ничего. Очередная ложь. Но он уверен, что успеет. — Ты знаешь, где библиотека? В центре города? — спрашивает Майк. Это, пожалуй, первая по-настоящему серьёзная фраза с момента, как он взял трубку. — Рядом с кинотеатром Хок, — отвечает Уилл. Он часто проезжает мимо по дороге в школу и каждый раз невольно разглядывает аккуратный серый кирпич. Он легко представляет это место. От Ханис — минут десять, не больше. Плюс маленького городка: всё рядом. — Да, именно, — говорит Майк. — Сможешь встретиться со мной там… ну, скажем, через час? Уилл улыбается. — Могу устроить. Мне взять одежду, которую не жалко залить молочным коктейлем? — лукаво спрашивает он, больше в шутку, но, если честно, не зная, чего ждать. Рубашка с того вечера не испорчена, почти всё отстиралось, но он до сих пор не может смотреть на неё, не вспоминая мерзкое ощущение холодного молока на груди. Он сам не считает себя особенно смешным, пока не слышит, как Майк смеётся — легко, звонко, будто колокольчики. — Нет-нет… никакой коктейльной экипировки, — уверяет Майк, всё ещё смеясь. — У меня больше нет девушек, с которыми нужно расставаться. Обещаю. Я просто… хочу загладить вину. Обещаю, эхом откликается в голове Уилла. Очень надеюсь. Мой гардероб этого не выдержит. Как и я. — Обещаешь? — вслух уточняет он. — Клянусь жизнью. Всё будет отлично. — Пауза. — Так ты согласен? Он почти не думает. — Согласен, — сдаётся Уилл, подписывая себе приговор. — Прекрасно. Увидимся через час, — говорит Майк. Уилл легко представляет, как тот кивает сам себе, такой же сонный, как и звучит. — Возьми куртку. Холодно. — Да, мам, — нетерпеливо бурчит Уилл, собираясь повесить трубку, но Майк снова подаёт голос. — И, Уилл? Рука Уилла замирает, трубка зависает в паре сантиметров от уха. Он возвращает её на место. — Что? На другом конце снова пауза. Уилл ненавидит её. — Возьми ещё и плед, — говорит Майк. И Уилл почти видит эту наглую ухмылку, когда Майк кладёт трубку у себя дома, обрывая разговор резким щелчком. Уилл несколько секунд смотрит на трубку, как рыба, вытащенная из воды, будто надеется найти ответ внутри микрофона. Через пару секунд он возвращает телефон на место и идёт по коридору. Rebel Rebel гремит всё громче по мере того, как он приближается к своей комнате. Where'd you wanna go? (Куда ты хочешь пойти?) Уилл хватает рюкзак с края кровати. Двигается почти в такт музыке. Сдёргивает тонкий плед, накинутый на изножье, аккуратно складывает его и запихивает в рюкзак. Музыка будто ведёт его — под неё он скидывает старые спортивные штаны, в которых проснулся, и торопливо переодевается. Натягивает тёмно-коричневые вельветовые брюки, выскальзывает из растянутой белой футболки и меняет её на тёмно-синий свитер с широкой красной полосой поперёк груди — как гоночная линия. What can I do for you? (Что я могу для тебя сделать?) Он торопится. И нервничает. Он собирается встретиться с этим странным парнем, которого видел всего один раз — две недели назад. И сам не до конца понимает, что именно его так тянет. Что в нём цепляет. Почему мысли снова и снова возвращаются к Майку. Наверное, потому что он не знает, во что ввязывается. Да, должно быть, дело в этом. Looks like you've been there too (Похоже, ты тоже через это проходил) Уилл Байерс всю жизнь привык понимать, что происходит. Он обычно знает, что делать. Знает, чего ждать. Но сейчас — нет. Он не может предугадать ничего. Ни одного шага. Не может «прочитать» этого нового парня, как книгу — не так, как умеет читать всех остальных. И, возможно, именно поэтому ему так хочется увидеть Майка снова. Потому что впервые в жизни Уилл вообще не понимает, какого чёрта его ждёт. А Майк — это вызов. И Уилл готов его принять. Он почти не тратит времени на причёску — просто проводит рукой по волосам, откидывая их с глаз, и срывает куртку с крючка у стены рядом со шкафом. Застёгивает рюкзак, выключает проигрыватель — и уже вылетает за дверь, легко захлопнув её за собой. Впервые за долгое время ему не в тягость эта дорога. Уилл идёт по длинному грунтовому подъезду к шоссе и не раздражается на каждый шаг. Потому что в конце этих сорока пяти минут его что-то ждёт. Впервые за долгое время. Что-то, кроме кофе и слёз. Что-то живое.

***

До Нового года остаются считаные дни, и в Хокинсе впервые за несколько недель тепло. Пусть и ненадолго. Дорога проходит куда быстрее, чем Уилл ожидал. В тот день лишь слегка моросит, но угроза дождя всё равно висит над городом, как горькое предупреждение. Он здесь почти никогда не прекращается — даже зимой. Погода в Хокинсе обычно тоскливая, а тротуары становятся скользкими, стоит температуре опуститься ниже нуля. Но не сегодня. И Уилл благодарит судьбу за эту маленькую поблажку. Хокинс будто сонный, но при этом забит людьми — и Уилл отлично знает почему. По дороге он представлял, что сегодня будет многолюдно: люди захотят прогуляться и посмотреть на рождественские огни, пока владельцы магазинов их не сняли. Он почти угадал. Рождество никогда не было для Уилла чем-то особенно хорошим, но он и не зацикливается на этом. Молча он надеется, что гирлянды провисят ещё несколько дней. Хотя бы до Нового года. Ему хочется зайти сюда ещё раз и посмотреть на них напоследок. Сохранить в себе это последнее крошечное ощущение праздника, прежде чем его маленький город снова станет тем, чем он был всегда: Хокинсом, штат Индиана. Городом, который никогда не перестаёт плакать. До боли жизненно, думает Уилл, сворачивая за угол к библиотеке. Сердце глухо колотится в груди. Подходя к повороту — к тому самому месту, куда ему нужно — он делает долгий, необходимый вдох и смотрит на край переулка, будто на голодную, разинутую пасть. Потом поворачивает и делает шаг внутрь. Увидев Майка во второй раз, Уилл почти хочет развернуться и пройти эти сорок пять минут обратно домой. Переулок рядом с библиотекой оказывается не таким уж зловещим, каким он его помнил. Уилл не был здесь с детства — может, лет с тринадцати — но всё равно чувствует неприятный холодок, переступая его границу. Здесь полумрак: солнце уже высоко, но здания закрывают свет, а из вентиляционных труб и решёток вверх тянутся струйки пара. По обе стороны — старый красный кирпич. И когда Уилл смотрит вглубь переулка, он замечает парня в самом конце: тот опирается правым плечом о стену возле служебного выхода на крышу библиотеки и возится с горловиной пакета в руках. Майк одет так, как, по мнению Уилла, одеваются люди с похмелья, когда всё-таки выходят по делам. Его худощавую фигуру скрывает мешковатый чёрный свитер поверх чуть великоватой чёрной клетчатой рубашки. Светлые джинсы подвернуты у щиколоток; он то скрещивает ноги, то снова распрямляет их — почти нетерпеливо. Он ещё не заметил Уилла, и Уилл считает это благословением. В руках у Майка броский коричневый бумажный пакет, а за плечом — тёмный джинсовый рюкзак. Волосы у него сегодня менее приглаженные: они волнами выбиваются, уже не заправлены за уши и лезут в глаза. На мгновение Уилл почти его не узнаёт. Когда он подходит ближе и Майк наконец поднимает голову, замечая его в переулке, Майк поворачивается — и Уилл видит несколько маленьких значков, приколотых к рубашке и выглядывающих из-под тяжёлого свитера. На одном из них, красном и глянцевом, курсивом написано: Jesus Loves U (Иисус любит тебя). Его это слегка злит — совсем поверхностно. Злит то, что Майк выглядит так, будто только что вылез из кровати, и при этом Уиллу всё равно трудно смотреть на него, не чувствуя этого безобидного, тёплого ощущения где-то под рёбрами. Пальцы Майка сжимаются вокруг смятого края бумажного пакета, и на его лице вспыхивает широкая, зубастая улыбка. — Добрый день, любезный сэр, — говорит Майк нарочито важным тоном, приподнимая коричневый пакет в жесте приветствия и выпрямляясь, отталкиваясь от стены. — Рад, что ты решил ко мне присоединиться. — Ты сам меня позвал, — беззлобно парирует Уилл, переводя взгляд с пакета на рубашку Майка. — «Иисус любит тебя»? Майк вскидывает брови, потом смотрит вниз, на свою рубашку. Краешек губ тянется в кривой усмешке. Уилл не может не смотреть на него. — Это ирония, — коротко объясняет Майк, будто делал это уже тысячу раз. — Потому что, по-моему, он про меня забыл. Уилл не знает, улыбаться ему или хмуриться. — Ты ведь пригласил меня сюда, чтобы убить, да? — спрашивает он. — Раскусил, — Майк снова ухмыляется, глаза чуть прищуриваются, потом он смотрит на пакет в руках. Несколько секунд разглядывает его, затем снова поднимает взгляд на Уилла. Присев, он стягивает рюкзак с плеча и ставит его на землю, расстёгивая молнию. — Всё это — тщательно продуманный убийственный план, чтобы остаться с тобой наедине. — Мм… так и думал, — говорит Уилл, выдавливая улыбку, пока Майк засовывает пакет в рюкзак. Содержимое глухо стукается внутри. Уилл наклоняет голову, пытаясь разглядеть, что там, но Майк тут же застёгивает молнию. Закидывая рюкзак обратно на плечо, он поднимает голову и смотрит на Уилла. — Ну что, готов идти наверх? — спрашивает он просто, будто Уилл и так должен всё понимать. Майк снова выпрямляется, на секунду поднимает руки над головой и как следует потягивается. Уилл хмурится. — Наверх — это куда? — спрашивает он и с запозданием понимает, о чём речь, когда видит улыбку Майка. Тот кладёт руку на пожарную лестницу рядом с собой. Понимание накрывает Уилла резко, как волна. Его взгляд скользит вверх по потрескавшемуся кирпичу, к лестнице, на которую он смотрит как на старого врага. Он не боится высоты. Не по-настоящему. Он спокойно лазает по деревьям, катается на аттракционах на ярмарке — с этим у него никогда не было проблем. А вот подниматься на три этажа по шаткой пожарной лестнице — в его планы не входило. Когда Уилл опускает взгляд и натыкается на сияющую, озорную ухмылку Майка, ответ сам выжигается у него в голове. — Нет. Нет, — говорит он прямо. Улыбка Майка едва заметно гаснет — и тут же превращается в наигранную гримасу. Он надувает губы, хлопает густыми ресницами, и его тёмные глаза становятся почти жалобными. Уилл ненавидит, что это всего лишь шутка. Маска. Его рот приоткрывается сам собой, и ухмылка Майка возвращается. Уилл ненавидит это. Ненавидит, потому что это работает. Потому что он смотрит на Майка и думает: перестань быть таким чертовски милым. Это не просто невежливо — это отвлекает. — Щенячьи глазки на меня не действуют, Майк, — заявляет Уилл, приподнимая бровь. Майк, будто чуя ложь, скрещивает руки на груди и отвечает таким же самодовольным взглядом. — Я сказал «нет». — Я говорил, что заглажу свою вину, — стонет Майк, опуская руки и слегка запрокидывая голову. На секунду он звучит как ребёнок, и Уилл очень старается разозлиться. Не выходит. — Ты сам мне позвонил, Байерс. Разве нет? Уилл сжимает губы в тонкую упрямую линию и переносит вес на другую ногу. — Я— — Разве нет? — …Да. Позвонил. И ты уже заставляешь меня об этом пожалеть, — думает Уилл, но вслух этого не говорит. — Ты пришёл сюда, зная, что я собираюсь загладить вину. Так? — продолжает Майк, почти справляясь с улыбкой. Он явно старается быть серьёзным. Это только сильнее выводит Уилла из себя. — Так, — бормочет он. — Что? Я не слышу, ты говоришь себе под нос. — Я сказал: так. С каждой фразой Майка желание сопротивляться у Уилла тает. Майк поправляет рюкзак, поднимает руки, словно только что доказал свою правоту, и делает шаг вперёд. Уилл хмурится, не понимая, что происходит, пока Майк не кладёт ладони ему на плечи и не смотрит прямо в глаза. Сердце Уилла начинает колотиться. — Ну что, готов? — спрашивает Майк, слишком внимательно всматриваясь в его лицо. Уилл изо всех сил старается не покраснеть. — Г-готов… к чему? — запинается он. Майк улыбается — широко, открыто. — Позволить мне загладить вину, — говорит он так, будто это должно быть очевидно. Уилл кивает раньше, чем успевает осознать, что делает. Майк принимает это как победу, ухмыляется и отступает, убирая руки с плеч Уилла. Он резко выдыхает, и пар вырывается изо рта в холодном воздухе. Уилл думает о высоте. О том, что он её не боится. Совсем. Он боится только того, что может случиться, когда он бросает ей вызов. — Рад, что ты наконец согласился, — говорит Майк, снова поворачиваясь к лестнице и кладя руку на перекладину. — Потому что нам пора наверх. Закат ждать не будет. Уилл смотрит на лестницу и чувствует, как его тело предаёт его, застывая. Майк наблюдает за ним и затем говорит — не спрашивает: — Б перед У. Ты первый. И не смотри вниз.

***

Уилл Байерс боится высоты. Он решает — точнее, понимает это в тот самый момент, когда делает ровно то, что Майк просил его не делать. Смотрит вниз — и мир перед глазами мгновенно идёт кругом. Оставшийся путь по лестнице он преодолевает почти вслепую, судорожно перебирая руками перекладины: сжимает их слишком сильно и одновременно как будто неуверенно. Наконец он переваливается через край и, теряя равновесие, едва не падает на крышу. Снизу доносится резкий, лающий смешок Майка. Тот поднимается следом — осторожно, без спешки — и, ступив на крышу, отряхивает штаны так, будто только что закончил тяжёлую рабочую смену. Уилл опирается рукой о большой металлический вентиляционный короб, перенося на него вес, и Майк прочищает горло. — Рад, что ты так лихо взлетел сюда, — легко говорит он. Уилл оборачивается и бросает на него недовольный взгляд, пока Майк ставит рюкзак. — Я уж подумал, что эта штука сейчас отвалится. — Да пошёл ты, — огрызается Уилл, ненавидя то, как его реплика звучит почти как стон ужаса. Майк ловит его взгляд, подмигивает и присаживается перед рюкзаком, снова расстёгивая молнию. — Я реально думал, что сорвусь. — Не думал. — Тебе не узнать, — наконец отвечает Майк, и весёлый оттенок в его голосе тут же выдаёт блеф. Уилл расслабляется и отводит взгляд, осматривая крышу. Она почти плоская, усыпанная гравием, с редкими вентиляционными выходами и большим строением у дальнего края — с дверью. Для уборки и ремонта, машинально отмечает он, осторожно направляясь к самому открытому месту, подальше от краёв без ограждений. Не для таких, как мы. Не для Майка — особенно. — Можешь расстелить плед? Уилл почти забыл, что Майк здесь. Почти. Обернувшись, он видит, как тот достаёт из рюкзака коричневый бумажный пакет. Засунув какой-то неразличимый инструмент в задний карман, Майк смотрит на Уилла и слегка наклоняет голову. — Пожа-а-алуйста? — тянет Майк, наблюдая, как Уилл наконец выходит из своей задумчивости и стаскивает рюкзак с плеч. — А, да, — кивает Уилл, ставит рюкзак на крышу и расстёгивает молнию. Краем глаза он следит, как Майк подхватывает свои вещи и лениво перебирается к пледу, пока Уилл раскладывает его. Плед бледно-розовый, тонкий, хлопковый — к нему у Уилла нет никакой привязанности. Если с ним что-то случится, будет не жалко. — Готово, — говорит Уилл, бросая взгляд на Майка, и в тот же момент сердце у него будто замирает. Майк уже устроился на пледе, вытянув ноги, и смотрит вниз, на центр города. Он выглядит спокойным. Даже красивым. Но Уилла поражает не это. Его взгляд приковывают бутылки, которые Майк достаёт из бумажного пакета. Эти этикетки Уилл видел слишком часто. Он бы смог нарисовать их по памяти — с пугающей точностью. Как странное, извращённое задание по рисованию. Нарисуй то, что напоминает тебе о друзьях — Уилл нарисовал бы «Делориан» доктора Брауна*, или геймпад, или кубик для D&D. Что-нибудь хорошее. [*машина из фильма Назад в будущее] Нарисуй то, что напоминает тебе о себе — лист остался бы пустым. Нарисуй то, что напоминает тебе о семье — он бы нарисовал эти этикетки. Он чувствует этот запах каждый день. Иногда ему кажется, что существует что-то вроде пассивного запаха — как курение, только по-другому. Он думает, могут ли люди чувствовать алкоголь от него самого. Уилл смотрит на бутылки, застыв, пока не понимает, что Майк ему что-то говорит. — Хьюстон вызывает Байерса, — мягко тянет Майк. Уилл замечает лёгкую тревогу в его взгляде. Ему это не нравится. — Байерс на связи, — бормочет он, садясь по-турецки и уставившись вдаль. — Ты в порядке? — в голосе Майка звучит искреннее беспокойство. Уиллу это совсем не нравится. — В полном. — Ты на секунду стал белый как полотно. — Я в порядке, — повторяет Уилл, заставляя себя выдохнуть и снова посмотреть на бутылки, а потом — на Майка. Тот не сводит с него глаз. Уилл хочет сказать, что не сломается. Что не рассыплется. Он знает, что звучит неубедительно. — Просто ты ни черта не разбираешься в пиве, — говорит он, бросая всё, что у него есть, в эту попытку отшутиться. — Вот и всё. Удивился. Это не обман. Пиво и правда мерзкое. Просто Уилл уверен: пить пиво в целом мерзко. Это срабатывает. Тревожная улыбка на лице Майка медленно сменяется показным раздражением. Он легко хлопает Уилла тыльной стороной ладони по колену и, наконец, отводит взгляд, шаря в кармане. — Да ну тебя, — бурчит он, вытаскивая маленькую серебристую открывашку. Металл блестит в низком солнце, и Майк ловко срывает крышки одну за другой. Он протягивает бутылку Уиллу. Тот берёт её, скрывая чувство, будто прикасается к чему-то знакомо опасному. Майк пьёт легко, будто это самое естественное дело на свете. Уилл сжимает стекло, стараясь унять дрожь. Майк отрывает взгляд от города и поворачивается к нему, на его губах появляется спокойная улыбка. — Ну. И кто ты такой? Уилл не знал, что именно Майк имел в виду под «загладить вину». Но со временем понимает: ему нравится, как всё сложилось. Они разговаривают — долго, пока солнце не садится и небо не становится того самого оттенка синего, который Уилл так любит. Они говорят обо всём, о чём только можно говорить с почти незнакомым человеком. Уилл делает первый глоток, давится, потом — второй. Запах отвратительный, вкус не лучше. Но что-то в этом всё равно успокаивает. За те два часа, что они там кажется просидели, они постепенно перешли от скрещенных ног и ровной осанки к тому, что просто развалились на спинах в лучах позднедекабрьного солнца, уютно закутавшись в пальто, и продолжают подшучивать друг над другом, пытаясь выведать что-то новое. На мгновение Уилл чувствует, что он действительно узнаёт Майка. Ему кажется, что человек, с которым он разговаривает, ему нравится. Он понимает, что не смог бы делать такие глупости, как забраться на крышу библиотеки и выпить там, с кем-то вроде Лукаса или Дастина. И думает, что, может быть, Майк всё-таки понятнее, чем он думал. Через несколько минут тишины, уже под самый конец их долгого разговора, Майк поднимается на ноги. Он оборачивается к Уиллу — и тот сразу ловит в его взгляде что-то новое, непривычное. Любопытство. Вызов. Притяжение. И ещё что-то — смутное, тревожащее, чему Уилл пока не может дать имени. Майк открывает рот, и Уилл понимает это раньше, чем слышит слова: Майк вот-вот сделает нечто импульсивное. — Как думаешь, что будет, если я прыгну? — спрашивает Майк, и Уилл чувствует, как тишина между ними трескается, словно тонкое стекло. Он никогда не слышал, чтобы кто-то говорил что-то настолько мрачное с такой беспечной интонацией. — Что? — выдавливает Уилл. — Я спросил, как ты думаешь, что будет, — задумчиво повторяет Майк и бросает взгляд на Уилла, делая шаг к краю крыши. Уиллу становится дурно; он резко и часто вдыхает, и внезапный укол страха бьёт прямо в центр груди. Глядя на Майка, он чувствует, как в нём срабатывает инстинкт «бей или беги», когда расстояние между Майком и краем стремительно сокращается. — Какого чёрта ты… — — Добрый вечер, жители Хокинса! — вдруг орёт Майк в пустоту, раскинув руки и глядя на бескрайнее море улиц и газонов внизу. Уилл тихо взвизгивает и тянется к Майку, хотя он и слишком далеко, чтобы успеть схватить его. — Сегодня вас ждёт настоящее шоу! Единственный и неповторимый — я! Сейчас я спрыгну с этого края и расплющусь на асфальте как блин! — кричит Майк, и Уиллу остаётся только гадать, что видят люди внизу, когда этот голос разносится над ними. Уилл резко дёргается вперёд, приподнимается, встаёт на колени и, сжимая бутылку в свободной руке, вцепляется в штанину Майка. — Ты серьёзно— Но Майк не успевает договорить: Уилл резко дергает его назад, и он с испуганным писком падает на задницу. Он опрокидывается чуть за колени Уилла, ноги стукаются о его, и, глядя на свои руки, чтобы проверить, не содрал ли он их, Майк встречает взгляд Уилла — совершенно ошарашенный. И тут же разражается смехом. — Ты серьёзно думал, что я прыгну?! — Майк почти воет от смеха, хватается за живот и заваливается назад, прямо на крышу. Уилл только смотрит на него, ошарашенный. — Я… я не— — он сбивается. — Ну… ты… Уилл и правда в шоке. Несколько секунд он просто пялится на Майка, пока тот не начинает смеяться так заразительно, что игнорировать это становится невозможно. И Уилл вдруг сам фыркает, а потом смеётся. От чего именно — он и сам не понимает. От абсурдности момента? От резкого облегчения? От всего сразу. Он откидывается назад, позволяя адреналину наконец схлынуть; гравий снова впивается в спину, но сейчас это не важно. — Больше так не делай, — тихо говорит Уилл. — Ты ненормальный. — Моё главное достоинство, — с довольным вздохом отвечает Майк. Уилл подносит бутылку к губам, стараясь не облиться в своей полулежащей позе. Он думает, что теперь-то знает Майка. Конечно знает. Знает этого чокнутого, чёртова Майка Уилера — того самого Майка Уилера, который сделает вид, что собирается прыгнуть с крыши, просто чтобы посмотреть на реакцию. Хуже уже быть не может. Но Майк чуть поворачивается, ложась на бок, и смотрит на Уилла тем самым взглядом — внимательным, ищущим. Он ощущается почти неприлично прямым и в то же время пугающе притягательным. И когда Майк говорит, Уилл вдруг понимает: нет, он по-прежнему совсем его не знает. — Можно я тебя поцелую? — спрашивает Майк. Тихо, почти шёпотом, вполголоса, сквозь ветер. Уилл тут же захлёбывается резкой жидкостью, обжигающей горло. Он резко отворачивается, перекатывается на бок и сдержанно кашляет, ставя бутылку на бетон с тихим звоном. Он пьян, думает Уилл — и тут же сам себя одёргивает. От одной бутылки пива не пьянеют. Так не бывает. Он проводит рукой по губам, стирая влагу. — Ты… что? — бормочет он, запинаясь, и всё же сдаётся, поворачиваясь обратно к Майку. И в этот момент ему отчаянно хочется врезать Майку — хотя бы ради того абсолютно ошеломлённого, почти восторженного выражения, которое вспыхивает у того на лице. — Поцелую тебя, — повторяет Майк и тут же, кажется, осознаёт, как это прозвучало. — Я имею в виду… ты ведь мой фальшивый парень. Я предполагаю, что ты согласился и дальше мне помогать — но если я ошибаюсь, скажи. — То есть мне обязательно тебя целовать? — требует Уилл, прищурившись и с недоверием наблюдая, как улыбка Майка становится шире. — Я настолько непривлекателен? — спрашивает тот с наигранной обидой, и у Уилла перехватывает горло. Нет. Ты совсем не непривлекателен. Ты слишком привлекательный. В этом-то и проблема. — Я не об этом. — Ну, мало ли, вдруг возникнет ситуация, где… — Майк неопределённо ведёт рукой, его взгляд уходит вверх, будто там, в небе, есть объяснение, которому он не может подобрать слова. — Ну, знаешь… где мне пришлось бы тебя поцеловать. Уилл не может оторвать от него взгляд. Ему по-прежнему кажется, что это какой-то тест. Тест, который он заведомо провалит. — И в какой же ситуации? — Уиллу удаётся выдавить из себя вопрос. Майк тут же снова ловит его взгляд. — Я вообще-то человек момента. Ты разве не заметил? — в его голосе слышится насмешка. — Никогда не знаешь. — Никогда не узнаю, — повторяет Уилл, и голос у него выходит непривычно тихим, надломленным. Он смотрит на Майка, и между ними снова повисает тишина — такая же, как раньше, только теперь она давит куда сильнее. — Так… можно я тебя поцелую? — спрашивает Майк снова. Уже без игры. Так искренне, насколько вообще можно звучать в такой момент. Уилл думает, есть ли здесь правильный ответ. Я должен сказать «нет», — думает он. Я обязан сказать «нет». Ради своего же блага. Он смотрит на Майка. Майк смотрит в ответ. Уилл говорит «да». Ну, по крайней мере, начинает — потому что в этот же миг по двери на крышу с грохотом ударили три раза подряд. Сердце Уилла сжимается мгновенно. — Открывайте! Сейчас же! — орёт с той стороны злой, хриплый голос. Уилл понимает, что задержал дыхание, только когда слышит, как Майк резко двигается впереди него. Следующие секунды сливаются в сплошной размытый поток: Майк вскакивает на ноги, удары по двери не прекращаются, Уилл подхватывается следом, и они оба хватают свои рюкзаки. Адреналин прошивает Уилла с головы до ног, когда они бросают плед и мчатся к лестнице. Они на секунду останавливаются, обмениваются взглядами — будто у них вообще есть на это время. И впервые Майк молчит. Говорит Уилл. — У после Б. Твоя очередь, — выпаливает он, задыхаясь, широко раскрытыми от паники глазами глядя на Майка. Он даже не осознаёт, что несёт чепуху. На мгновение — вечное, как кажется, — Майк просто смотрит на него, совершенно ошарашенный. А потом на его губах расползается недоверчивая ухмылка. Смех, который вырывается следом, хаотичный — и по-своему прекрасный. — У после Б, — повторяет Майк, перекидывая ногу за край крыши и нащупывая верхнюю перекладину лестницы. — У после Б. Ну и шутник ты. — Моё главное достоинство, — передразнивает Уилл, выжидая всего полсекунды, пока Майк спускается на несколько перекладин, прежде чем самому перебраться за край. Удары в дверь уже не гулкие — плотные, тяжёлые, будто её вот-вот выбьют. Где-то внизу, кажется, Майк фыркает в несогласии. Они сейчас эту дверь, к чертям, в рампу превратят, тупо думает Уилл, начиная спускаться по лестнице, и сам слышит, как срывается на смех — такой, что Майк наверняка решит: у него совсем поехала крыша. Он и сам не знает, от чего смеётся — от страха или от настоящего, необузданного безумия. Как бы то ни было, это самое жуткое и одновременно странно приятное чувство, которое он когда-либо испытывал. Как только их ноги касаются земли, они бегут. Уилл не знает — куда и сколько. Просто бегут. На мгновение он замечает полицейскую машину, перекрывшую выход из переулка, — и тут же чувствует, как пальцы Майка дёргают его за куртку в другую сторону. Они мчатся вглубь переулка, резко сворачивают при первой возможности налево — и вылетают в цепочку других, узких проходов, уводящих прочь от библиотеки. Он не может сосредоточиться ни на чём, кроме спины Майка. Инстинкты выкручены на максимум, реакции — на пределе, адреналин пульсирует в крови. Он слышит, как Майк что-то кричит — не зло, скорее командно, — и, вырвавшись из своего ступора, ловит взгляд через плечо. — Куртку! — орёт Майк, и Уиллу требуется секунда, чтобы понять: он говорит это сквозь смех. Он срывает с себя свитер так, будто его подожгли, и до Уилла наконец доходит, что именно он делает. Смешаться, — думает Уилл и на ходу дёргает молнию куртки, не задумываясь о том, что может уронить. Он срывает её с плеч и бросает прямо на бегу, даже не замедлившись, огибает свитер Майка и несётся дальше. Холод тут же вцепляется в него — кусает руки, прикрытые лишь тонким слоем одежды, пока они продолжают бежать. Кажется, они вообще не останавливаются. И, может быть, никогда не остановятся. Мороз щиплет запястья. Налево. Направо. Ещё раз направо. Переулки тянутся бесконечным лабиринтом. — Это всё, на что ты способен? — доносится смех Майка где-то впереди, будто он никогда в жизни не слышал ничего смешнее, и у Уилла внутри поднимается странная смесь недоверия и изумления. Как заезженная пластинка, одна и та же мысль снова и снова прокручивается у него в голове. Меня сейчас арестуют из-за какого-то глупого парня, которого я едва знаю. Он хочет злиться. Хочет бояться. Но до него ещё не дошли последствия — не сейчас. Он не злится. Он почти улыбается во весь рот. Уилл смеётся. По-настоящему. До боли. Всё происходящее кажется ему дико абсурдным. Их смех отскакивает от кирпичных стен, сжимающих их со всех сторон, пока они удирают от копов, и Уилл думает — честно: Наверное, вот так и ощущается жизнь.