touch like velvet

— Я больше так не могу. Глядя, как мама мечется по кухне, словно курица без головы, Уилл её, по правде говоря, не винит. Даже во время их обычных, редких уикендов она никогда не выглядела настолько вымотанной. Метаясь между печеньем, поставленными в духовку в последнюю минуту, ужином и украшениями, Джойс носится туда-сюда, как мячик, отскакивающий от стен. — Точно не нужна помощь? — Уилл спрашивает уже в третий раз, нарочно делая упор на «точно», и с нарастающей тревогой следит за ней. Он стоит у входа на кухню, и со стороны кажется, будто мама в одиночку управляет целым кораблём без команды. Ему очень хочется просто вмешаться и начать помогать, наплевав на её протесты, но он боится окончательно её перегрузить. Джойс не из тех, кто злится — уж точно не на своих мальчиков, — но стресс делает с людьми странные вещи. А Уилл не очень понимает, что делать, когда плачет он сам, не говоря уже о собственной матери. Поэтому он держится на расстоянии — как зритель у вольера с тиграми. — Я справляюсь, милый. Слушай, можешь… — Джойс тихо вздыхает и обрывает себя на полуслове, соскребая лопаткой тесто со стенки миски. Оно всё ещё жидковатое. На плите под крышкой тихо булькают овощи. Уилл тут же заходит на кухню, уже закатывая рукава тёмной фланелевой рубашки, будто сейчас полезет в тесто по локоть. — Что нужно? — мягко спрашивает он. Это вызывает у неё маленькую, чуть смущённую улыбку. — Мука. Средняя полка, — Джойс кивает на шкафчики над плитой, снова опуская взгляд к миске. Уилл на секунду задерживает на ней взгляд. Ему непонятно, почему ей так неловко просить о помощи. Ему же проще достать — Уилл ещё растёт, и пусть он всего метр семьдесят с хвостиком, он всё равно выше матери на целую голову. Он обходит её и тянется вверх, даже не вставая на носки, открывая дверцу шкафа с приятным хлопком. Его можжевелово-зелёные глаза пробегаются по полкам — какао, сода, несколько наполовину пустых коробок с чаем — и тут он снова переводит взгляд вниз, на Джойс, которая снимает крышку с кастрюли. — Эм… мам? — Мм? — бормочет она, придирчиво помешивая. — У нас нет муки, — говорит Уилл медленно, потому что не уверен, выдержит ли она ещё одну проблему. На самом деле он знает, что не выдержит. Это видно по тому, как её руки замирают, и она растерянно поднимает взгляд на шкафчики. — Ты уверен? — На сто процентов, — добавляет Уилл, неловко кивая. Мама закрывает глаза на секунду, переваривая информацию. — Чёрт, — тихо выдыхает она, снова накрывая кастрюлю и небрежно кладя щипцы рядом с половником. Она на мгновение прижимает пальцы к щеке, постукивает указательным — раз, другой — а потом отворачивается от Уилла, мотнув головой, будто пытается удержать в ней сразу несколько мыслей. — Ладно… э-э… Джонатан? — зовёт Джойс в сторону гостиной. Старший сын появляется почти сразу, максимум через десять секунд, закутанный в плотную толстовку. — Да? — тихо откликается он. — Я не могу уйти, но мне очень нужна мука. Можешь сбегать за ней для м— — Конечно, — отвечает он сразу, не давая ей договорить. Уилл буквально чувствует, как от Джойс исходит благодарность, когда Джонатан обходит столешницу и берёт ключи из блюдца. Он видит это и в её взгляде, когда она оборачивается к Уиллу с виноватой улыбкой. Наверное, она думает, что слишком много от них требует. Уилл же уверен — она могла бы просить куда больше. — Спасибо, милый, — ласково говорит Джойс, ловя улыбку Джонатана, прежде чем тот скрывается в коридоре. Уилл закрывает шкафчик с тихим стуком — и вдруг, ровно в такт хлопку входной двери, словно кто-то щёлкнул переключателем у него в голове, он задумывается о том, что сейчас делает Майк. Готовит с семьёй? С сестрой? Или гуляет с друзьями? Хотя он говорил, что друзей у него нет. Наверное, шутил. Кто вообще не захотел бы с ним дружить? Уилл мог бы ему позвонить. Конечно мог бы. Но разве это не будет выглядеть отчаянно? А разве он не отчаялся? Мне просто нравится с ним разговаривать, убеждает себя Уилл, отстраняясь от шкафов и усаживаясь на свободный кусок столешницы за спиной матери. Просто ещё один друг. Ничего такого. Он представляет Майка на кухне — в фартуке, с мукой в волосах. Хватит. Новая дружба всегда радостно и волнительно. Хотя… какая-то уж очень странная это дружба. — Милый? Уилл вздрагивает, выныривая из мыслей, и поднимает голову. Мама месит тесто, пытаясь понять, можно ли его спасти, но теперь она остановилась и смотрит на него так, будто он только что сделал что-то странное. На секунду Уилла накрывает паника — вдруг он сказал что-то вслух? — но потом Джойс улыбается и слегка склоняет голову, разглядывая его, как кошка. Почему все смотрят на меня, будто я какая-то диковинка? — Я уж подумала, что ты куда-то пропал, — ласково шепчет она, всё ещё держа руки в миске и поворачиваясь к нему. — Всё в порядке? Ты выглядишь… взвинченным. Взвинченным, думает Уилл. Подходящее слово. Я взвинчен из-за Майка Уилера. Из-за кучи всего сразу, но «взвинчен» — да, это точно. Она всё ещё ждёт ответа, и Уилл не знает, стоит ли говорить правду. А потом вспоминает, что рассказал всё Лукасу и Дастину. А значит, должен суметь рассказать и Джойс. Ведь так? Так? Он молчит несколько секунд, прежде чем решиться. — Я… завёл нового друга, — наконец выдавливает он. Звучит по-детски, но на самом деле это совсем не так. Это не глупость уровня «первый день в детском саду». Об этом важно рассказать. Это другое. Джойс смотрит на него. Она застыла, пальцы зависли над полотенцем, и, поймав его взгляд, она поспешно хватает его, делая вид, что не замирала вовсе. — Нового друга? — переспрашивает она, будто уточняя услышанное. В её реакции есть любопытство, и у Уилла от этого сжимается грудь. Он откидывается чуть назад, прочищает горло. Он знает, о чём она думает. И, чёрт, как же он устал каждый раз это прояснять. — Его зовут Майк, — добавляет Уилл. Джойс вытирает руки, внимательно впитывая каждое слово, будто губка, и вешает полотенце обратно на ручку духовки. Уилл готовится — насколько вообще можно быть готовым — к шквалу вопросов. Он старается не дёрнуться, когда она наконец открывает рот. По лёгкой улыбке он понимает: она не отреагирует так, как отреагировал бы Лонни. Он всегда это знал. И всё равно где-то внутри боится. — Он хороший? — спрашивает Джойс первой. Это звучит как разминочный вопрос перед допросом. Только Уилл не в мрачной комнате с металлическим столом. Он сидит на кухонной столешнице, в тёплом свете жёлтой лампы, слушая, как на плите кипят овощи. — Он очень хороший, — медленно отвечает Уилл, будто сдаёт экзамен. — Очень смешной. Думаю, тебе бы он понравился. Это правда. Он сразу представляет Майка и Джойс, болтающих на кухне за утренним кофе, — и тут же мысленно запрещает себе это представлять. — Любит то же, что и ты? — спрашивает она. Уилл кивает, вспоминая крышу библиотеки, закат, разговоры о сломанных костях, пластинках, семейных поездках, которых у них никогда не было, и любимых фильмах. Майк сказал, что его любимый — Назад в будущее. («Или, может, Чужой!») Ему это очень понравилось ещё тогда — а сейчас нравится ещё больше, потому что ощущается как маленький секрет, которым он может поделиться. — Да, — шепчет он. Он уже собирается что-то добавить — спасти себя, вывернуться, — но Джойс опережает его: — А что твой отец сказал, когда ты рассказал ему про этого нового мальчика? Уилл не думает, прежде чем ответить, даже несмотря на долгую паузу. Вопрос режет, как нож. — Я ему не говорил. Он произносит это медленно, будто сам ещё решает, стоит ли признаваться. Джойс замирает, её медово-карие глаза впиваются в сына, словно он только что сказал нечто совершенно неожиданное. — Это… не показалось важным, — торопливо добавляет Уилл. Конечно, это важно. Именно поэтому он рассказал Джойс. Именно поэтому не рассказал Лонни. Джойс поднимает руку и секунду теребит пуговицу на манжете свитера. Потом делает шаг к плите, снимает крышку с кастрюли и снова неловко берётся за щипцы. — Ты собираешься ему сказать? Уилл смотрит на профиль матери в свете лампы над плитой — мягкий, усталый. Видно, что в последнее время она плохо спит. Он надеется, что ошибается. Перед тем как ответить, Уилл на секунду задумывается и понимает: он любит Джойс больше, чем когда-либо смог бы полюбить себя. Любит за то, что она не давит, не вытягивает слова силой, а лишь аккуратно подводит его к тому, что он сам готов сказать. Он не знает, думает ли она о том, о чём он думает, она думает. Он надеется, что нет. И всё же качает головой. — Нет, — говорит он. — И правильно, — отвечает Джойс коротко, почти деловито, будто давно ждала возможности это сказать. Будто надеялась, что Уилл ответит именно так. Она выключает конфорку, поворачивается к нему и тянется рукой, мягко обхватывая его щёку — тёплую, с едва заметными веснушками. Уилл невольно подаётся вперёд, в это прикосновение, даже зная, что оно сейчас исчезнет. — Иди помой руки, хорошо? Пора есть. Её голос мягкий — как всегда. Такой, каким и должен быть материнский голос. Улыбка — терпеливая. Понимающая. Может быть, даже слишком. Иногда Уилл ловит себя на мысли, что Джойс, возможно, знает. Просто не говорит. Точно так же, как он не говорит ей. Может быть, знает. Но он не уверен — а значит, не станет спрашивать. Он лишь кивает и аккуратно сползает со столешницы, мягко приземляясь на пол. Уилл думает — как думал уже много раз, — что Джойс, пожалуй, единственный человек, от которого ему не нужно прятаться. Или… была единственным. Он выходит из кухни, идёт по коридору, и мысль сама собой всплывает в голове: Майк. Моя мама и Майк. Вот и всё. Он задумывается, достаточно ли этого. Наверное, да. Пока что.

***

В доме Байерсов телефон почти никогда не звонит. Поэтому особенно странно, что за семь минут до полуночи — в канун Нового года — он вдруг оживает. Когда раздаётся звонок, Уилл в доме один. Ну, не совсем один: Джойс и Джонатан уже вышли на задний двор, по пути вытаскивая через дверь сложенные садовые стулья. У Уилла тоже есть свой — он зажат у него под мышкой; сам он тонет в тёмно-синем свитере с маленьким солнышком на груди, справа. Он понятия не имеет, что этот значок означает, но знает главное: внутри у свитера плотная подкладка. Этого вполне достаточно. Он почти выволакивает стул к задней двери, когда резкий звонок прорезает дом. Уилл дёргается, едва не роняет стул, раздражённо шипит и прислоняет его к столешнице. Взгляд сам собой цепляется за телефон — трубка лежит на базе, спокойно и невинно, будто это не она только что напугала его до чёртиков. Номер он видит даже с пары шагов. Без имени. Совершенно незнакомый. Но код — Хокинс. Несколько секунд Уилл вообще думает не подходить. Потом колеблется — и всё-таки идёт обратно к маленькому столику у стены. Он снимает трубку на последнем гудке. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что, может, стоило просто дать звонку уйти на автоответчик — если телефонные мошенники вообще настолько настойчивы. — Алло? — осторожно произносит Уилл и прислушивается. Тишина. Странно. Он уже почти кладёт трубку обратно, но тут на том конце наконец раздаётся голос. — Знаешь, если ты и дальше будешь названивать мне в такое время, моя жена начнёт что-то подозревать, — тянет Майк. Голос гладкий, тёплый, откровенно довольный собой. Уиллу приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не выдать себя каким-нибудь слишком счастливым, слишком явным звуком. Он бросает быстрый взгляд через кухонное окно — на двор, где в темноте маячат силуэты мамы и Джонатана, — и снова поворачивается к телефону. — Ты ещё с ней не расстался? — тянет он почти жалобно, подсовывая пальцы под основание аппарата и подтягивая его к себе, ища шнур. Он быстро находит его: в розетке, аккуратно перехваченный пластиковым хомутом. Уилл зажимает трубку между плечом и ухом и наклоняется, чтобы освободить провод. В динамике раздаётся смех Майка — лёгкий, искренний, заразительный. Уилл на секунду замирает, просто слушает, будто весь мир поставили на паузу ради этого звука. Потом всё-таки дёргает хомут и освобождает шнур. — За кого ты меня принимаешь, Байерс? — возмущается Майк с напускным шоком; следом — ещё пара смешков. — А где твои родители? Ты разве не должен сейчас праздновать? — Я и праздную. — Судя по всему — разговаривая со мной? Уилл коротко выдыхает и тянет телефон к заднему крыльцу, осторожно протаскивая его вместе со шнуром за москитную дверь. Холодный воздух тут же кусает щёки. — Это ты мне позвонил, между прочим, — мурлычет он. — И вообще, у нас тут всё как надо. Фейерверки. Украшения. Праздник. Шнур начинает натягиваться — до нижней ступеньки его не хватит, но и не нужно. Уилл усаживается прямо на верхнюю, подтягивает ноги к груди и ставит телефон себе на колени. — …Так как ты вообще этот номер нашёл? — Телефонный справочник, мой добрый сэр, — невозмутимо отвечает Майк. — В Хокинсе не так уж много Байерсов. Уиллу приходится буквально сжать губы, иначе они так и останутся разинутыми неизвестно на сколько. — Псих, — шепчет он в трубку. В ответ — смешок. На самом деле сердце у него колотится так, будто вот-вот вырвется из груди. — Заодно хотел сразу спросить, откуда тебя забирать. — Мё— эм… На пересечении Корнуоллис и Кёрли есть грунтовка направо. Серый домик. Но… — Уилл качает головой, словно Майк может его видеть. — …Уверен, ты бы всё равно как-нибудь вычислил, где я живу. — Я просто перезвонил на номер, с которого ты мне звонил, — слышно, как Майк закатывает глаза. — Никто не ответил. Вот я и решил проверить. А как ещё мне поздравить тебя с Новым годом? Уилл тихо цокает языком и снова мотает головой — даже зная, что это бесполезно. Он старается не думать о том неприятном, липком чувстве, которое оставляют эти слова. Он звонил в дом. Звонил — и никто не ответил. Боже, а если бы трубку взял Лонни?.. Так вот зачем ты позвонил? Из-за Нового года? — А откуда ты знал, что попадёшь именно на меня, а не на какого-нибудь другого Байерса? — спрашивает Уилл. —Ну, я и не знал, — спокойно отвечает Майк, голос чёткий, уверенный. — Либо мне бы подсказали, как тебя найти, либо трубку взяла бы какая-нибудь женщина по имени Джойс. Хотя… — он делает паузу, — может, я бы и не отказался с ней поболтать. Она дома? Если бы Майк стоял рядом, Уилл уже зарядил бы ему локтем под рёбра. — Это моя мама, идиот, — пищит от возмущённо, и тут же косится во двор, где Джойс и Джонатан возятся со складными креслами под луной. — А ты сам вообще празднуешь? Или просто решил испортить мне веселье? — Тут собираются фейерверки запускать. Если это вообще считается праздником, — бурчит Майк. Восторга — ноль. — Не фанат? — осторожно спрашивает Уилл. На том конце слишком длинная пауза. — Не особо. Я… секунду, ладно? — тихо говорит Майк. В микрофон шуршит ткань, и раздаётся глухой тук. Уилл машинально отводит телефон от уха. Уилл прочищает горло. — Майк? — неуверенно зовёт он. — Да, я тут. Всё тип-топ, — отзывается тот. Слова бодрые, но голос кисловатый. Уилл собирается что-то сказать, но Джойс вдруг оборачивается и ищет его взглядом. Увидев сына, она машет. — Спускайся! Осталось две минуты! — зовёт она. Уилл лениво машет в ответ, прижимает трубку к груди. — Слишком шумно! Я тут посмотрю! — кричит он. Джойс кивает. Уилл снова зажимает трубку между ухом и плечом. На том конце Майк тихо напевает что-то себе под нос. — Можно вопрос? — говорит Уилл. Напев тут же обрывается. — Валяй, — мягко отвечает Майк. Уилл тянет паузу. Дольше, чем стоило бы. — У тебя номер домашнего телефона не менялся? — наконец спрашивает он. Вопрос вроде бы безобидный. Но Уилл вдруг понимает, что узнал тот звук, который раньше не смог определить. И он в замешательстве. Ведь сегодня Новый год. Ну, почти. Ещё две минуты. А тот тук слишком уж похож на звук монет, падающих в автомат. Майк на том конце швыркает носом. От этого невысказанный ответ становится только нужнее. — М-м… э-э… насколько я знаю — нет, — тянет Майк неуверенно. Голос у него чуть осипший, будто простужен. Он снова шмыгает носом и только потом продолжает: — А что? Ты звонил, и не прошло? Уилл чуть поправляет трубку на плече. — Нет, — отвечает он осторожно, уже жалея, что вообще задал этот вопрос. — Просто… номер, с которого ты звонишь. Он другой. На том конце линии повисает пауза. — А, — только и говорит он спустя пару секунд. Потом в трубке звучит тонкий, нервный смешок, будто Уилл отпустил глупую шутку. — Я, э-э… — начинает он и замолкает. Уилл легко представляет, как Майк потирает затылок тонкими пальцами. В голосе слышна тревога. — Я не... Я не из дома звоню. В целом, Уилл этого ждал. Брови сами собой сходятся на переносице. Он даёт Майку шанс его опровергнуть. И потому говорит — осторожно, почти умоляюще. Скажи, что ты просто у кого-то в гостях, пожалуйста. — Так значит, у Майка Уилера всё-таки есть друзья? Тусуешься где-нибудь, да? — тихо тянет он. Даже сквозь тревогу, жужжащую в голове, как осиное гнездо, короткий смешок Майка заземляет его. Уилл переводит взгляд на газон, тусклый под луной. — Не… не тусуюсь. И, прости, разочарую, — отвечает Майк слабо, голос у него мягкий, осторожный. — Друзей всё так же нет. Ну. Кроме тебя. Кроме меня. Я — твой друг. Ого. — Тогда… номер? — спрашивает Уилл уже прямо. Хватит ходить кругами. Снова возня. Снова тот же звук. — Да, эм… мои… — пауза, — мои предки меня выгнали. Он говорит это так буднично, будто такое случается через день. Уилл замирает — и от холода, и от этих слов. Майк продолжает, заполняя тишину: — Так что я звоню тебе с таксофона. Трачу на тебя четвертаки, Байерс. Мы теперь на новом уровне фальшивых отношений. — Майк, — перебивает Уилл, потому что картинки, которые рисуются у него в голове, ему совсем не нравятся. — Где ты сейчас? — Эм, где-то в центре. Не знаю точно… — голос напрягается, потом Майк вздыхает. — Не вижу отсюда название улицы. Но тут рядом парк. Какие-то придурки сейчас будут запускать фейерверки прямо с газона. Он говорит это так, будто ничего страшного. Уилл думает, не в первый ли это раз. — Майк… — начинает он, и сам слышит, что звучит как его мамочка. — Не переживай. — Почему бы тебе не приехать к нам? Я могу… могу тебя забрать, — выпаливает Уилл, и тут же в голове включается сирена. Ты что, приглашаешь его? Зачем? На чай с печеньем? Кто сказал, что он вообще хочет видеть тебя? У тебя даже машины нет. — Думаю, это всего на ночь, — говорит Майк, голос слегка потерянный, вялый. — Но, э-э… спасибо. Мне, наверное, даже полезно проветриться. — За что тебя вообще выгнали? — выпаливает Уилл, и голос у него заметно срывается от беспокойства. Он поднимает взгляд на луну и носком ботинка сковыривает с края ступеньки засохший комок грязи. — Сегодня же Новый год. — Скажи же? — бормочет Майк, соглашаясь; слышно, как он шевелит трубку. — Я не… э-э… в этот раз я сам до конца не понял. — В этот раз? — Уилл почти пискнул. Повисает пауза. — Думаю, — наконец говорит Майк, — им просто захотелось позвать гостей. — И ради этого они выгнали собственного сына? — Угу, — соглашается Майк. Кажется, он улыбается. — Социальный статус, знаешь ли. А у меня язык без костей. Думаю, они предпочли бы, чтобы их чокнутый сын не маячил рядом с их напыщенными друзьями. Сквозь страх Уилл чуть-чуть над этим улыбается. — Язык без костей? Да ла-адно, — отзывается он. — Эй, — Майк негромко тянет в трубку; где-то далеко на фоне слышны крики, но до Уилла они доходят едва-едва. — Тебе же это нравится. Признайся. Нравится. Уиллу вообще много чего в Майке нравится. Но он, конечно, этого не скажет. — Десять секунд! Уилл резко поднимает голову и смотрит на лужайку — тёмную, освещённую лишь редкими пятнами света. Крик донёсся откуда-то со стороны соседей. А может, это был Джонатан. Уилл не уверен. — Майк? — М? — У тебя есть куда пойти? — Семь! Пауза. — Шесть! Пять! Слишком много пауз. — Да. Найдётся. — Четыре! Три! Два! Это соседи. Уилл слышит их даже отсюда, со ступенек. Найдётся. Найдётся. Что это вообще значит? — Майк— — начинает Уилл, но в этот момент над деревьями взрываются фейерверки. Небо рвётся на цветные всполохи, и всё, что он хотел сказать, тонет в грохоте. Уилл поднимает голову, рот приоткрывается сам собой. Крики соседей тонут в беспорядочных хлопках и треске, разрывающих воздух над домами. Уилл вдруг думает, что, наверное, только этот контекст спасает его от страха. Иногда ему кажется, что чаще он вообще живёт без контекста. Майк что-то говорит — конечно, говорит, — но Уилл замечает это только в короткую паузу между золотыми полосами и алыми вспышками, вспыхивающими в небе, как огненные маяки. — У нас тут тоже начали запускать. Я… ну, ты, наверное, слышишь, — говорит Майк, и по тону Уилл легко представляет его гримасу. Но ему это нравится. Он тихо смеётся, подтягивает телефонный шнур ближе и обматывает его вокруг пальца. Крики и улюлюканье соседей прорываются сквозь деревья, пьяные, волчьи. Свет скользит по тёмной одежде Уилла, переливается на ней, будто солнечные лучи сквозь витражное стекло. — Они же хотя бы красивые? — спрашивает он. — Слишком они, — отзывается Майк вяло— Яркие. Громкие. Но… красивые, наверное. Уилл чувствует себя ребёнком: сидит на заднем крыльце, прямо на полу, с домашним телефоном на коленях, и смотрит, как небо снова и снова вспыхивает цветом. Фейерверки ему всегда нравились. Не звук — вид. Красивые. Как сказал Майк. Как сам Майк. Был. Есть. Он не знает, далеко ли сейчас Майк. Но представляет, что совсем рядом. Как будто они вместе. — С Новым годом, Майк, — тихо говорит Уилл, глядя вверх, купаясь в свете. На том конце Майк снова что-то мычит, словно думая, а потом шепчет в ответ — почти не слышно сквозь очередной взрыв, но Уилл всё равно ловит: — С Новым годом, Уилл.