touch like velvet

      — Я больше не могу быть твоим фальшивым парнем.       Уилл произносит это с абсолютной серьёзностью — почти. В голосе слышится показное раздражение, совершенно ненастоящее. Он старается звучать убедительно. Очень старается. Но всё рушится и Уилл заливается смехом, когда Майк издаёт приглушённый, протестующий стон и всего на мгновение запрокидывает голову назад — всё-таки он за рулём. Осторожен, насколько Майк может быть.       — Чего-о? Это всё потому что я не слушаю Journey?! — смеётся Майк, голос тёплый, хрипловатый от смеха. Его пальцы отбивают ритм по рулю, пока он сворачивает на боковую улицу, где, как корни, между домами расходятся узкие проезды.       Они говорят об этом почти всю дорогу: Майк заметил кофту Уилла, спросил (проведя пальцами по алому рукаву) про любимые песни, а потом честно признался, что не слышал ни одной. Именно этого Уилл и боялся. Но, честно, всё не так страшно, как он себе представлял. Музыка у Майка хорошая. Просто он не слушает Journey. — Как можно не любить Journey?! — Они… нормальные. Я не говорил, что они плохие. Я сказал — нормальные. — «Нормальные»?! — Уилл хрипит так, будто его подстрелили, и театрально оседает в сиденье, прижимая руку к груди. Майк бросает на него взгляд, а Уилл только шире распахивает глаза. — Ты меня ранишь этим, дружище, ты в курсе? — Бедняга, — мягко дразнит Майк, и тут же получает лёгкий удар тыльной стороной ладони по предплечью. Он вскрикивает, притворно возмущённо. — Ладно! Назови мне одну хорошую песню Journey. — Одну?! — Уилл задыхается. И делает вид, что внутри у него ничего не взрывается от улыбки Майка — широкой, открытой, и от смеха, который будто наполняет всю машину. Уилл думает: если бы смех мог освещать города, Майк мог бы питать Нью-Йорк миллион лет. И на секунду он задумывается — а был ли Майк вообще хоть раз в жизни по-настоящему грустным? — Они все хорошие. Что ты у них слышал?       Майк молчит чуть дольше, чем нужно. Когда Уилл снова смотрит на него — лицо в рамке пролетающих за окном деревьев и домов — тот выглядит отчаянно смущённым.       — Эм… ну… как её… самая популярная?       Уилл почти закатывает глаза.       — Don’t Stop Believin’?       Майк кивает, смущённо улыбаясь, а потом резко раскрывает рот, когда Уилл демонстративно отодвигается к окну.       — Прости! — тянет он, протягивая руку, будто умоляя о прикосновении. Уилл очень хочет сдаться, но вместо этого аккуратно отшлёпывает его ладонь.       В машине столько смеха, столько тепла, музыка льётся поверх всего, заполняя каждую паузу. Это красиво, это... — исключительно.       — Боже… — Уилл стонет, почти всерьёз обиженно, прижимая ладонь к щеке. — Мой первый парень — и он даже не любит Journey. Где я свернул не туда?       — Хорошо, что мы не встречаемся по-настоящему, ага? — драматично вздыхает Майк, и Уилл чувствует, как эти слова тяжело оседают внутри. Он знал. Просто не был готов это услышать.       Хорошо, что мы не встречаемся по-настоящему.       Да. Хорошо.       Уилл уже собирается согласиться — или хотя бы притвориться, что согласен, — но осекается, когда машина ощутимо замедляется и мягко съезжает к обочине, а Майк подводит её к бордюру. Небо темнеет, но видно всё ещё вполне хорошо. В разгар их шуточной перепалки они свернули в тупик, и Уилл, увлечённый этой маленькой, почти блаженной поездкой с Майком, почти забыл, зачем они вообще ехали.       Теперь он вспоминает.       Небольшой жестяной почтовый ящик. Дом с тёплой, медово-коричневой и красно-кирпичной отделкой.       Ужин.       Они приехали на ужин.       Значит, вот где живёт Майк Уилер.       Уилл не знает, чего именно он ожидал, но точно не этого. Не аккуратно подстриженных газонов, не симпатичного семейного универсала и не такой красивой, ухоженной внешней отделки. Может быть, чего-то… обычного. Среднестатистического.       Он тут же поправляет себя. Это и есть обычное. Необычный здесь — он сам. Он проглатывает эту мысль, как сухую таблетку.       Уилл разглядывает черепицу на крыше, когда Майк слегка толкает его локтем.       — Нервничаешь? — спрашивает он, уже поставив машину на ручник и убрав ногу с педали, пока Уилл блуждал где-то в своих мыслях.       Отрывая взгляд от дома (у них, чёрт возьми, даже садовые гномы есть), Уилл встречает вопросительный взгляд Майка слабой улыбкой.       — Немного.       — Никогда раньше не знакомился с родителями?       Уилл слегка ёрзает на сиденье, вдруг остро осознавая каждый сантиметр обивки под собой. Нет, он никогда раньше не знакомился с родителями. Он вообще ни с кем раньше не был — по-настоящему. И, если уж на то пошло, сейчас это тоже не по-настоящему. Для него просто никогда не было родителей, с которыми нужно было бы знакомиться.       — Нет, — признаётся Уилл.       Майк при этом не останавливается ни на секунду — засовывает ключи в карман свитера, продолжая говорить. Уилл следит за его движениями и зеркалит их: так проще не думать о том, что будет дальше. Майк отстёгивает ремень— Уилл делает то же самое. Майк выходит — Уилл выходит следом.       Через крышу машины Майк смотрит на него и дарит тёплую, маленькую улыбку.       — Ну, ладно, — говорит он, захлопывая дверь с глухим стуком. Уилл повторяет за ним. — Тогда просто… избегай зрительного контакта и постарайся казаться больше. Ну, знаешь: руки в стороны, громкие звуки—       Уилл бы шутливо стукнул Майка, будь тот поближе. Приоткрыв губы, с улыбкой, затаившейся в уголках рта, он наблюдает, как Майк обходит машину спереди и жестом зовёт его за собой. Уилл идёт следом, плетясь, как потерявшийся щенок.       — Ну, — заканчивает Майк, выдыхая в холодный зимний воздух, — как бурые медведи.       — Да понял я, — тихо огрызается Уилл, не в силах скрыть выражение на лице — беспорядочную смесь тревоги, веселья и беспокойства.       Он рад, что Майк смотрит вперёд, когда ведёт их к входной двери. Такое чувство, будто они идут прямиком в разинутую пасть самой смерти — даже когда дверь распахивается и их накрывает приветливый свет. Тепло из дома выплёскивается наружу и мгновенно бьёт по щекам Уилла, когда он заходит внутрь и отступает в сторону, позволяя Майку закрыть за ними дверь.       Их дом? Он хороший. Даже слишком. Что-то в нём отдаёт достатком. Декоративный столик с изящной тарелкой, выставленной напоказ, большая картина, растянувшаяся вдоль коридора напротив входа. Всё вокруг залито тёплым светом, и Уиллу вдруг кажется, что он бы не отказался тут всё осмотреть. Ещё ему хочется увидеть комнату Майка — он будет искренне поражён, если она хоть немного похожа на это. Но додумать эту мысль он не успевает: из-за угла, вероятно из столовой, появляется стройная фигура — в медово-коричневых брюках и рубашке в тон.    — Ах, хорошо. Я уже начала гадать, когда вы наконец появитесь, — негромко тянет женщина. В её голосе нет откровенной злости — скорее, проверка. Она протягивает руку, задерживает взгляд на одежде Уилла на пару секунд, а потом её губы складываются в тонкую улыбку. — Карен. Ты, должно быть, Уилл. Тот самый, о котором я столько слышала.   Она выглядит вполне дружелюбной. И явно ухоженной: волосы до плеч аккуратно уложены, лицо свежее, глаза живые. Она немного похожа на фарфор, который, судя по всему, коллекционирует.   — Мам, — хрипло бросает Майк, проскальзывая мимо них вглубь дома. В его голосе — нетерпение, будто все эти церемонии ему поперёк горла.   У Уилла слегка перехватывает горло от её слов. О котором я столько слышала. Значит, Майк говорил обо мне. Но… в каком контексте? Вглядываясь в её руку, Уилл замечает ухоженные ногти. Он даже не помнит, когда в последний раз видел, чтобы его мама вообще красила ногти — не говоря уже о маникюре.   Так вот ты какая — милая женщина, которая выставила Майка из дома посреди зимы. В канун Нового года, между прочим.   Вот что Уилл хотел бы сказать.   Вместо этого он осторожно пожимает Карен руку. Кожа гладкая, но холодная. И это почему-то неприятно.   — Приятно познакомиться, миссис Уилер.   Улыбка у него выходит нервной — в основном потому, что он буквально чувствует натянутость, исходящую от женщины напротив. Она всё равно отвечает ему сжатой улыбкой, переводя взгляд с Уилла на сына, пока Майк проскальзывает дальше, едва удостоив мать нормального приветствия. Он оглядывается через плечо — тёмно-карие глаза светятся ожиданием — и кивает Уиллу, мол, иди за мной. Уилл смотрит на него секунду, потом медленно кивает и торопливо идёт следом, с осторожной, слегка смущённой миной.   Запах накрывает сразу. Овощи — морковь, что-то ещё. Точно курица… или, может, жаркое. Что бы это ни было — господи, пахнет потрясающе. Пахнет домом. Только… другим.   Здесь что-то не так. Не как в доме с привидениями — скорее, как в доме без них, где стены всё равно что-то помнят. История здесь есть. Недавняя или нет — неважно. Уилл чувствует это, пока идёт за Майком, Карен остаётся позади, а он изо всех сил сдерживается, чтобы не схватить Майка за рукав, лишь бы не отстать. Свет тёплый, золотистый. Обои слегка устаревшие, но безупречные. Запах воска — полусгоревшие свечи на журнальных столиках. Четыре тарелки на столе — для дома, который кажется слишком пустым.   Осознание приходит постепенно — когда он видит фарфоровые фигурки и сколы на посуде за стеклом.   Постановка, — думает Уилл, глядя, как Майк подходит к накрытому столу. Всё здесь будто нарочно расставлено.   Он пока не знает, хорошо это или плохо.

***

      Майк Уилер сломал правое запястье в двух местах сразу, когда ему было девять. Майк Уилер так и не научился кататься на велосипеде, зато в детстве обожал лазить по деревьям. У него есть младшая сестра Холли — сегодня она ночует у подруги — и старшая сестра Нэнси, которая должна появиться с минуты на минуту. Он не очень любит горошек — но Уиллу об этом никто не сказал. Он догадывается сам: Майк отодвигает горошины в сторону, чтобы добраться до моркови, будто это не еда, а помеха, и смотрит в тарелку, рассеянно подтверждая обрывки детских историй, когда они всплывают в разговоре, без особого интереса.   Еда потрясающая — Уилл, впрочем, и не ожидал меньшего. Он отрывается от тарелки лишь изредка, чтобы застенчиво отвечать на вопросы. Довольно быстро разговор, разумеется, переходит к нему самому, и тогда — ну что ж — он тоже начинает обходить горошек на своей тарелке. Теперь уже Майк украдкой наблюдает за ним.   Поначалу всё безобидно. Вы учитесь в одном классе? Да. В Хокинс Хай? Да. Где работает твоя мама? Уилл медлит с ответом, потому что сразу понимает: родители Майка — именно те люди, которым его мать вынуждена улыбаться на своей работе с девяти до пяти, даже если они роняют товар и уходят, не сказав спасибо. Когда он отвечает, он видит ту самую натянутую улыбку, которой они улыбаются его матери, и от этого ему становится не по себе. Он думает, что Майк чувствует это тоже, потому что, когда Уилл после вопроса бросает на него взгляд, их глаза сразу встречаются, и взгляд Майка — короткий, почти мгновенный, прежде чем он снова уставится в тарелку, — извиняющийся. Будто он понимает, о чём думает Уилл. Он смотрит так уже не в первый раз, и это не просто сочувствие «из приличия».   Потом вопросы становятся сложнее. Где работает твой отец? Он не работает, конечно, но Уилл говорит, что тот работает в лесозаготовительной компании за городом — и это, в общем-то, не ложь. Он там работал. Раньше. Кем ты хочешь быть после школы? Здесь Уиллу тоже приходится врать. Когда-то он думал — иллюстратором. Может быть, режиссёром. Сейчас? Сейчас он не знает. Поэтому он натягивает улыбку и говорит, что хочет быть художником. Этого тоже недостаточно. Он видит это в их глазах. Он проиграл, даже если игру никто не объявлял. Впрочем, это не так уж важно. Разговор постепенно сходит на нет, уступая место звону приборов. И когда отец Майка — Тед, как он представился, — снова подаёт голос, Уиллу приходится удержаться, чтобы не поблагодарить его за то, что он разрушил тишину.   — Что-то редко у Майка здесь гости бывают, — бормочет Тед в салфетку. Не упрёк — просто констатация, с которой, кажется, молча соглашается весь стол. Даже Майк, который насаживает зелёную фасоль на вилку и с раздражением стягивает её зубами. — Вы над чем-то вместе работаете?   А это уже вызывает у Майка совсем другую реакцию. Прямо посреди жевания он вскидывает голову, брови взлетают вверх, он торопливо глотает, бросает взгляд влево — и дарит Уиллу кривоватую, знающую улыбку, сопровождаемую самым мимолётным подмигиванием в истории. Таким коротким, что если бы Уилл моргнул хоть на долю секунды раньше, он бы его пропустил. Он жалеет, что не моргнул.   Ужин идёт хорошо, но Уилл понимает, что доесть он не успеет.   — А, ну да! Типа того, — начинает Майк бодрым, почти деловым тоном, но, господи, Уилл знает — ничем хорошим это не закончится. Он улыбается родителям, которые оба замирают и смотрят на внезапно оживившегося сына с удивлением. Потом Майк тыкает вилкой в мягкий кусочек моркови на краю тарелки, пожимает плечами и с энтузиазмом заявляет: — Видите ли, мы вообще-то состоим в однополых отношениях.   Вилка с громким звоном падает на тарелку Уилла, но никто этого не замечает. Все застывают. Движения останавливаются, как на грязноватой ренессансной картине, пропитанной тревогой и смятением. Никто не говорит. Никто не двигается. Первым — и, в общем-то, неудивительно — приходит в движение Майк. Он подносит вилку ко рту и спокойно доедает свой кусок. Уилл не может оторвать взгляд от родителей Майка: сдержанная злость на лице отца резко контрастирует с ошарашенным, почти растерянным выражением матери. Когда ни один из них не двигается и не произносит ни слова, Майк прожёвывает ещё пару раз, глотает и прочищает горло.   — Ну, типа… прям вместе-вместе, — добавляет он, наблюдая, как его отец кладёт вилку на салфетку.   — Только не за уж— — начинает Тед тяжёлым, предупреждающим тоном.   — Мы траха...   — Майкл! — рявкает мать, и её слова тонут в густом тумане злости. Голос — высокий, резкий, без фильтров — заставляет всех за столом вздрогнуть. Даже Майка. У Уилла ощущение, будто внутренности выворачиваются наизнанку. Майк же откидывается на спинку стула, словно сидит на курорте.   — Ты как-то напряжена, мам. Тебе курица тоже кажется жёсткой? — язвительно бросает он, и Уилл видит, как Карен выпрямляется, не веря своим ушам. Всё это было бы даже смешно, если бы Уилл смотрел сериал. Он всё-таки выпускает крошечный смешок — высокий, воздушный, почти неслышный. Скорее хрип, чем смех. Карен этого писка не замечает, но Тед бросает на Уилла короткий взгляд, прежде чем сцена окончательно превращается в ситком: входная дверь распахивается. В сериалах двери всегда так открываются, да? Никто не стучит. Любой дом — проходной двор. И всё же эта сцена ощущается слишком личной.       Все оборачиваются на звук — кроме Майка, который лениво закидывает в рот зелёную фасоль.   Когда Уилл разворачивается на стуле, он видит худощавую девушку, которая со спины кажется примерно его возраста, может, чуть старше. С первого взгляда не понять. Она стаскивает зимние ботинки, сбрасывает с плеч тонкое пальто, и каштановые волосы до плеч рассыпаются по щекам.   — Как вкусно пахнет! — восклицает она в пустоту, обладательница знакомого голоса, того самого, что Уилл слышал по телефону. Очевидно, она уверена, что в доме кто-то есть. Так и есть — целых четверо. Вот только никто из них не спешит принять комплимент. Воздух сейчас кажется затхлым и вязким, будто мыльная плёнка, облепившая всех за столом. Никто не говорит. Никто не в состоянии выдавить из себя хоть какую-то реакцию. Девушка, не получив ответа, вешает пальто и оборачивается с недоумением.   Уилл видит её лицо — и ощущает, как ему в живот с размаху ударяет стотонный стальной кирпич.   Да вы издеваетесь.   — …Что тут происходит? — спрашивает девушка, оглядывая семью, пока её взгляд не останавливается на Уилле. Он меняется так резко, что у Уилла встают дыбом волосы на затылке. Майк, разворачиваясь на стуле к ней лицом, этого прожигающего взгляда будто не замечает.   — Как всегда, вовремя, Нэнси. Мы тут с родителями просто обсуждаем, насколько я, оказывается, голубой, — легко тянет Майк, пока за его спиной мать что-то бессвязно лепечет, не зная, что вообще сказать собственному сыну. Его взгляд задерживается на сестре ещё на секунду, потом скользит по Уиллу и возвращается к родителям. Уилл же продолжает смотреть, потому что Нэнси так и стоит в прихожей, впиваясь в него взглядом, как бык, увидевший красное. Он чувствует, как её глаза сверлят его: сначала шок, потом недоверие. Он понимает её реакцию. Именно поэтому ему хочется буквально раствориться в подушке стула. Прошли месяцы. Даже больше — почти год, кажется, с тех пор, как он видел лицо Нэнси так близко. И вот она здесь.   Нэнси Уилер, думает он. Так вот кто ты такая. Уиллу кажется, что его сейчас вырвет.   Уилл знает Нэнси. Вернее, знает её лицо. Он, конечно, никогда этого не скажет. Признаться, что он знает Нэнси, — значит выдать себя целиком. А ему этого не нужно. Он даже не знает, как это сказать, если бы захотел. Как объяснить, что он знает эти жемчужно-голубые глаза, знает, каким удивлением они умеют наполняться. Признаться, что он знает Нэнси, — значит признаться, что и она знает его. А это значит признаться, что она застала его за тем, чего ему делать не следовало.   А это, в свою очередь, потребовало бы объяснений. И Уилл точно не готов объяснять, что в первый раз, когда он столкнулся с Нэнси Уилер, он был зажат между красными шкафчиками и капитаном футбольной команды Хокинс Хай. Девон? Его самодовольное, снисходительное лицо вспыхивает у него в голове, и Уилл едва сдерживает рвотный позыв. Как это объяснить? Как вообще можно такое рассказать?   Никак. Не в мире Уилла Байерса.   Он не может объяснить никому — тем более Нэнси — что она сделала. Какую лавину запустила. Она смогла притвориться, что этого никогда не было. Для неё это, наверное, было просто. Ему тоже пришлось забыть — не потому что он хотел, а потому что выбора у него не оставалось. Только вот забывать оказалось сложно, учитывая, что тот самый парень, с которым он был близок, теперь при любой возможности врезается в него в коридорах.   Нэнси смогла забыть. Уилл — нет. И он думает, что если бы это был ситком, в духе его собственных мыслей, зрительный зал сейчас бы онемел.   «Загнан в ловушку» — вот слово, которое приходит Уиллу в голову, когда он думает о ситуации, в которую тогда попал. О ситуации, которой, официально, не существовало, хотя он знает, что сам себя поставил в такое положение. Но «ловушка» больше подходит для другого. Для того, как он чувствует себя сейчас — сидя за ужином у Уилеров, зажатый ровно посередине между обвиняющим взглядом Нэнси и ссорой за своей спиной.   Он знает её. Да. Она знакома ему в худшем возможном проявлении. И Уилл знаком ей тоже — уязвимым, беззащитным. Уилл привык винить себя почти во всём. Он не против подставлять себя под огонь собственных мыслей. Но Нэнси…   Нэнси, возможно, причинила ему больше вреда, чем кто-либо другой, сама того не понимая. Теперь, когда у лица появилось имя, всё стало только хуже.   Каждая деталь того воспоминания — Нэнси, слёзы, мольбы, разговор с директором о важности спортивных стипендий, это липкое ощущение «грязи» его секрета — всё накрывает Уилла разом, за считанные секунды. Но по ощущениям — как будто он часами проживает это снова.       — Для чего ты это делаешь? — спрашивает Тэд, и Карен от этого вопроса будто физически передёргивает: она издаёт глухой, презрительный звук и как попало кладёт приборы обратно на стол. Уилл это слышит, но не видит, потому что всё ещё застрял в молчаливой дуэли взглядов с Нэнси, которая так и не сдвинулась с места у входа. — Ты злишься? В этом дело?   Смех, который вырывается у Майка следом, пугает Уилла так сильно, что тот резко оборачивается к парню рядом. Смех грубый, злой, почти жестокий. Он больно жалит — даже Уилла.   — Злюсь ли я? Злю… — вау… — Майк фыркает, не веря своим ушам, складывает салфетку и бросает её на тарелку. Почти неслышно — тихий шорох ткани о фарфор. Но сам жест — оглушительный. — Ты серьёзно сейчас это спрашиваешь?   — Майкл... — шипит Тэд.       Майк делает вид, что его вообще не существует. Он переводит взгляд — жёсткий, испытывающий — на мать. Уилл не смотрит на Карен. Он не уверен, что хочет видеть всё, что сейчас, наверняка, написано у неё на лице. Он смотрит только на Майка. Майка, который выставляет его как наживку перед двумя злыми псами. Уилла, который ему это позволяет. Позже он подумает, что, если понадобится, позволил бы снова.       — Ты правда думаешь, что дело в злости? — шепчет Майк, и Уилл думает, что это потому, что между бормотанием и криком у него просто не осталось пространства.   — Убирайся.   Вот это — номер. Кульминация очередной серии «Майк Уилер и его талант рушить себе жизнь». За столом повисает тишина. И, что удивительно, первой говорит Нэнси.   — Майк, что за херня вообще происходит? — срывается у неё, голос дрожит от растерянности. Краем глаза Уилл замечает, как Тэд ёрзает, будто собирается отчитать её за выражения.       — Он просто привлекает внимание. Майкл, послушай... — начинает Тед.       Уилл видит, как Майк напрягается, как его лицо из растерянно-весёлого становится откровенно недоверчивым.   — Привлекаю внимание? Да пошёл ты, — резко бросает Майк, и где-то на середине фразы срывается на смех.   — Следи за языком! — рявкает Тэд.   Оба — и Майк, и Нэнси — резко поворачивают головы, как сурикаты из норы.       — Убирайся, — повторяет Карен. Её голос тонкий, напряжённый до предела. Лицо залито красным — цвета смешались, как на ещё влажной акварели. Где раньше она казалась хрупкой, сейчас кажется, что её вот-вот разорвёт. Майк издаёт тихий звук, почти смех, и Уилл нервно на него смотрит.   — И куда, интересно? — легко, даже весело спрашивает Майк… а потом у него появляется тот самый взгляд. Взгляд «у меня идея». Уиллу становится плохо.   — Майк, — выдыхает он жалобно. Остановись, умоляет он. Пока ещё не поздно   Конечно, Майк не остановится. Уилл знает его достаточно, чтобы понять это.   Уилл отводит взгляд, голова кружится от паники. Майк разводит руки, ладонями вверх, будто только что придумал гениальный план. Уилл зажат между молотом и наковальней. Точнее, между двумя двухсоттонными грузовиками, которые медленно расплющивают его.       — Ну что ж! — вздыхает Майк приторно-сладким голосом с ядовитой горечью. — Буду спать там же, где и так сплю уже давно!   Вот тут должен включиться закадровый смех. Или сверчки. Или титры. Да, точно — титры. Шоу, мать его, окончено.       Уилл смотрит, не в силах пошевелиться от ужаса, как мать Майка поднимается, бросает салфетку на скатерть, будто грязную тряпку, и бьёт сына по лицу раскрытой ладонью.   Удар резкий, можно даже сказать — чрезмерно жёсткий. Его слышат и чувствуют все за столом. Даже Нэнси, стоящая позади, ошеломлённая внезапной сменой атмосферы в комнате. Карен не намеревалась рассечь кожу. Это пощёчина человека, который пытается вырвать другого из ступора, привести в чувство во время истерики. Не удар, которым калечат всерьёз — но ранят, да. Только Майк не в истерике.   Уилл не сразу осознаёт, что сам дёрнулся: пальцы вцепились в ткань брюк под столом. Он не сразу понимает, что весь напрягся. Его внимание приковано к одному — Майк даже не шелохнулся. Просто замер. Уилл не смотрит прямо на него, сначала — его взгляд цепляется за солонки, перечницы, нетронутые ножи для масла, пока он лихорадочно думает: есть всего две причины, почему хороший мальчик из благополучной на вид семьи не вздрагивает от пощёчины матери. Первая — ты не ожидал. Не успел среагировать.   Уилл заставляет пальцы разжаться, костяшки ноют от боли, когда напряжение отпускает.   Вторая, думает Уилл. Вторая причина — ты ждал этого. Это уже случалось.   Когда Уилл поднимает взгляд на Майка, он сначала видит его руки: они будто парят у него на коленях, запястья безвольно лежат, призрачные — словно кто-то вырвал душу прямо из его рук. В эту паузу, в этом узком коридоре тишины, пока взгляд Уилла скользит от рук Майка к его лицу, он вдруг понимает, что эта мёртвая тишина, повисшая над Уилерами, пугающе напоминает его дом.   Ту самую немую паузу между ним и Джонатаном, когда он тянется за чем-то на верхней полке шкафа, а Джонатан видит розоватые, в форме большого пальца пятна, расплывающиеся на его горле, как медузы в океанском течении. Такая тишина. Тишина, основанная на понимании, что разговор иногда делает только хуже.   Все понимают, что произошло. И что это значит. Уилл — тоже. Ему не обязательно быть родным по крови, чтобы это почувствовать. Он видит это на лице Майка и без слов знает: это не как с Лизой. Когда Лиза ударила его (Уилл помнит это так ясно, будто прошёл не месяц, а было вчера), Майк рассмеялся. Он отвернулся к столу, прижал ладонь к пылающей щеке и рассмеялся так ошеломлённо, что Уиллу пришлось сдерживаться, чтобы не сделать то же самое — от чистого шока. Когда Лиза дала Майку пощёчину, обозвала его, сделала всё, только что в лицо не плюнула, он среагировал иначе.   Сейчас он выглядит просто несчастным ребёнком.   Сгорбленный за столом, повернувшийся к Уиллу, с опущенной головой, вжатый в спинку стула так, будто скатерть может обжечь кожу, Майк держится за лицо дальней от Уилла рукой. Пальцы впиваются в кожу над скулой. Кровь — едва заметная, тонкая полоска на розовой коже у рта, тянущаяся к середине губ. Брови сведены, глаза стеклянные, пустые. Ничто в его лице не выглядит настоящим. Уиллу хочется протянуть руку и самому обхватить его щёку. Почувствовать жар. Сказать, что он знает этот ожог. Не тот, что оставляет удар — глубже. Тот, что насилие зажигает изнутри. Он хочет прижать Майка к себе, как ребёнка, уткнуть лицом в свитер, предложить лёд, слова, утешение — что угодно, чёрт возьми, что угодно. Но он не знает, как.   Уилл всегда был тем, кто просил воды, льда. Никогда — тем, кто помогает. Только тем, кому больно.   Он не знает, как помочь Майку сейчас. И от этого ещё хуже, потому что это — единственное, чего он хочет больше всего на свете.   Майк выглядит так, будто вот-вот заплачет. Уилл думает, что так и будет. Наверное, поэтому он так резко отталкивает стул, поднимается, задерживая руку на щеке ещё на секунду, прежде чем встать. Уилл смотрит на него, оглушённый, с тошнотой в груди.   Он даже на мгновение забывает о Нэнси — о том до боли знакомом лице на фоне бледных обоев. Он не знает, что ненавидит в этой ситуации больше всего, потому что хорошего в ней нет вообще ничего. Ни грамма. Уилл не может заставить себя смотреть на кого-то за столом. Он не хочет видеть взгляды, направленные на него. Он и не смотрит — потому что знает, что они есть. Он просто двигается, резко, как порыв ветра, почти не слыша, что говорит Майк, пока не оборачивается и не видит, как тот стаскивает куртку со спинки стула.   Миссис Уилер что-то говорит, слёзы уже стоят в глазах, но Уилл чувствует себя отсодинённым, оторванным. Или наоборот подключённым, но как красный провод в жёлтом разъёме. Он не может даже взглянуть на Нэнси, представить себе ту ярость, которая наверняка всё ещё плещется в её глубоких голубых глазах. Он может это вообразить, но не смотрит. Он просто смотрит безучастно на перепалку, пока Майк не оборачивается к нему, не ловит его взгляд на долю секунды — и тут же опускает глаза. Его тонкие пальцы обвиваются вокруг запястья Уилла — осторожно, едва заметно, но достаточно, чтобы утащить его прочь. Уилл не знает, куда они идут. Только то, что они уходят. Прочь. Куда угодно. Шум гудит в ушах, не пропуская смысл слов. Он не понимает, почему чувствует себя таким оторванным, пока не осознаёт, что его сильно трясёт. Они оказываются снаружи раньше, чем он это понимает, и зимний воздух врезается в него, как поезд на полном ходу. Он паникует. Вот что это. Он паникует — но не пугается. Если раньше паника была как удар током от дверной ручки, теперь это ощущение, будто он сам воткнул вилку в розетку. О боже, я паникую, думает он. Так буднично, что становится жутко.   — К тебе?