touch like velvet

      — К тебе?   Уилл не отвечает сразу. Майк постукивает большим пальцем по его запястью, возвращая его обратно. Когда Уилл смотрит Майку в затылок, он судорожно глотает — во рту пересохло.   — Ко м… — пауза. Он прочищает горло. — Да. Да, я… — Он думает об отце, о Джонатане, о том, как они отреагируют на его появление с окровавленным, тёмноглазым парнем. — Конечно. Ко мне.   Майк дёргает водительскую дверь, распахивает её и молчит до тех пор, пока Уилл не забирается на своё место — всё ещё слегка оглушённый, будто не до конца здесь. Потом, заметив пустоту в глазах Уилла, Майк резко бросает взгляд в сторону, и тихо говорит:   — Прости, что тебе пришлось всё это видеть.   Как заезженная пластинка. Как будто он уже говорил это раньше — и не раз. Только сейчас он отчаянно старается, чтобы это звучало иначе.          Это кажется искренним. Хотя, возможно, это не так. Но больно не из-за этого.   Больше всего ранит то, что на самом деле Майк извиняется за то, что его ударили — прямо у Уилла на глазах. В этом аду Уиллу приходит в голову почти безумная мысль.   Он вспоминает, как всего пару часов назад сам сказал почти то же самое — и сквозь туман этого проклятого вечера думает: Накаркал. С тебя кола.

***

      Уилл Байерс всегда думал, что он мастер в искусстве «не говорить об этом». Но по дороге обратно к дому Байерсов он быстро понимает: Майк Уилер — не просто мастер. Он абсолютный повелитель молчания.       Обратная дорога мучительна ровно потому, что слишком многое не проговаривается, хотя должно. Вместо того чтобы хоть как-то разобраться со всем этим, тишину между ними заполняет приглушённое бормотание радио — и даже его почти полностью заглушает дождь, лупящий по лобовому стеклу, слегка искажая дорогу перед глазами Уилла. Успевают прозвучать Уитни Хьюстон, Eurythmics и даже Prince прежде чем они снова сворачивают на грунтовку. Уиллу кажется, будто его везут домой после свидания. И, в каком-то смысле, так и есть — только его кавалер никуда не уходит.       Я веду домой парня. Значит, всё прошло удачно? Уилл бы посмеялся или поделился этой мыслью с Майком — просто чтобы тот тоже улыбнулся, — если бы не был уверен, что его сейчас просто вырвет.       Уилл правда хочет, чтобы Майк смеялся. Всегда хотел — но сейчас особенно. Потому что меньше всего на свете ему сейчас хочется увидеть, как Майк плачет. А риск очень высокий.       Когда они наконец подъезжают к дому, в гостиной горит свет. Уилл замирает, глядя на это. Кто-то не спит. Значит, через переднюю дверь не получится. Он чуть подаётся вперёд на сиденье, дождь своим шумом смывает почти все его мысли, и он отчаянно пытается ухватиться хотя бы за какие-то. Из динамиков сладко тянется припев When Doves Cry, и Уилл заправляет за уши несколько прядей — кончики чуть завились от дождя. Он наконец поворачивается к Майку и не понимает, рад он тому, насколько лицо Майка сейчас пустое, без боли, или его это пугает. Наверное, и то и другое сразу.       — Заходим? — тихо спрашивает Майк, слегка откинув голову и наблюдая за дождём.       Уилл не отвечает сразу. Он продолжает смотреть в лобовое стекло, пока Майк глушит двигатель — темнота тут же накрывает их обоих. Уилл думает, вдруг ему повезёт и в него ударит молния, когда он выйдет из машины. Ему хочется умолять Майка поговорить. Но какой смысл? О чём вообще говорить?       Это не его вина. Не его.       Уиллу кажется, что Хокинс больше никогда не увидит солнца — только дождь. Иногда, как ни старайся, что-то просто невозможно изменить, даже если это жизненно необходимо. Отстёгивая ремень, он думает, что с людьми так же. С родителями Майка. С его собственными — тоже.       — Заходим, — тихо говорит Уилл. — Через заднее окно.       Майк наконец смотрит на него. Синтезаторы рычат в динамиках, глухо, низко.       — Тайком, — тянет он с усмешкой. — Мне нравится. Сейчас?       — Сейчас, — подтверждает Уилл.       И будто по сигналу, они одновременно выскакивают каждый со своей стороны — и ливень тут же накрывает их с головой.       Обойти дом у них получается довольно быстро, но к тому моменту, как им удаётся поддеть и открыть окно, оба уже вымокли насквозь. Они препираются пару секунд, прежде чем Майк наконец соглашается лезть первым. Он забирается на пару предусмотрительно подставленных шлакоблоков — про которые, Уилл уверен, он очень хочет спросить, но не станет, — и протискивается внутрь. В комнате темно; Уилл молится, чтобы тот ни обо что не споткнулся. Сам он подтягивается следом, больно ударяясь бедром о подоконник, пока неловко залезает следом.   Резкое отсутствие миллионов мелких капель, колотящих по плечам, кажется почти блаженством. Уилл на мгновение вздрагивает, крепче вцепившись в раму, и осторожно закрывает окно за ними, едва сдерживая шум. Он ничего не видит, но знает эту комнату как свои пять пальцев: проходит мимо дрожащего от холода Майка и почти бегом направляется к тумбочке, где щёлкает выключателем лампы. Снаружи молния на долю секунды заливает светом газон, следом грохочет тяжёлый гром. Когда Уилл оборачивается к Майку — дрожащему, насквозь мокрому, стаскивающему слегка перепачканные грязью кроссовки у окна, — у него перехватывает сердце.   — Одежда, — вот всё, что ему удаётся выдавить, и он неловко машет рукой в сторону шкафа.   Глаза Майка — даже ресницы у него мокрые — следуют за этим жестом, и он почти на цыпочках подходит к вешалке, окидывая взглядом варианты.   — Бери что хочешь. В мокром свитере спать нельзя.   — Я могу, — бормочет Майк, оглядывая комнату, но Уилл не собирается это обсуждать. Скинув обувь у кровати, он мотает головой и отворачивается, подтягивая ноги и садясь по-турецки, давая Майку переодеться.   — Можешь, но не будешь, — отвечает он и слышит за спиной тихий перезвон вешалок. На это Уилл облегчённо выдыхает. Хорошо. Значит, слушает.   Он сидит молча, различая глухой звук — мокрый свитер падает на пол, — и машинально оглядывается через плечо. И когда его взгляд цепляется за бледную фигуру Майка, возящегося с горловиной лоскутного коричнево-красного свитера, который Уилл не надевал уже сто лет, он теряет равновесие, и он едва не падает вперёд, лицом в пол. Он такой бледный, что Уилл вдруг задумывается, видел ли тот вообще хоть немного солнца в своей жизни. Он должен был—   Уилл замирает.   Майк почти натянул свитер, когда Уилл замечает это — ткань уже спускается к рёбрам, — и у него вырывается крошечное, задушенное:   — Ого.   Он не собирался говорить вслух. Это было скорее непроизвольной реакцией. Взгляд Майка дёргается в его сторону, и на секунду Уиллу кажется, что тот понял этот звук совсем не так, как нужно, потому что Майк чуть отворачивается, и он—   Уилл тяжело сглатывает; слюна во рту густая, как смола, потому что Майк Уилер краснеет. Ярко-алой, пылающей краской.       Он, должно быть, и сам это чувствует — как лицо вдруг вспыхнуло жаром, — потому что Майк отводит ошарашенный взгляд и смотрит в пол.       — Что-то не так? — спрашивает он всего лишь, спокойно, тихо.       И Уилл на секунду даже не уверен: это у Майка голос поднялся на октаву или ему просто мерещится.       Потом Уилл медленно поднимает руку и коротко тычет пальцем в его сторону. Майку требуется мгновение, чтобы снова глянуть на него, проследить за жестом и сообразить, что именно Уилл имеет в виду. И когда он понимает, румянец начинает сходить. Теперь ясно.       — У тебя—       — Татуировка? — мягко заканчивает за него Майк, и в голосе уже появляется улыбка. Он осторожно касается указательным пальцем крошечного рисунка. Это всего лишь контур — милый, минималистичный, как будто невесомый, но навсегда вбитый в кожу у бедра.       Форму Уилл узнаёт сразу — многогранный игральный кубик из Dungeons and Dragons, намертво впечатанный в его память годами детских сессий. Он не играл уже сто лет. Но от вида татуировки Майка вдруг хочется… вернуться.       — Угу. Татуировка, — кивает Уилл, не отрывая взгляда.       Майк дотягивает свитер до конца прежде, чем Уилл успевает заставить себя посмотреть в сторону.       — Нравится? Или это взгляд отвращения? — с любопытством спрашивает Майк.       — Н-нет, нравится! — слишком быстро отвечает Уилл, сильнее поджимая ноги и наклоняясь вперёд, упираясь локтями в колени.       Слишком нравится, вообще-то, думает он.       У меня никогда не было парня с татуировками.       Челюсть сжимается.       У меня вообще никогда не было парня.       И сейчас тоже нет.       — А что она значит? — добавляет Уилл, когда Майк стягивает носки и суёт их в кеды, брошенные у окна.       — Пара коллег захотели одинаковые тату, — легко отвечает Майк, по дороге к кровати. Он двигается, как призрак — будто едва здесь, держится на честном слове. Усевшись наконец, он выдыхает — глухо, с облегчением. — Мы все раньше играли в D&D. Вот и выбрали это.       — Кем ты был? — тихо спрашивает Уилл, потому что Майк выглядит так, будто может рассыпаться в любой момент.       Майк зачесывает влажные кудри со лба и как-то онемело улыбается.       — Паладином, — отвечает он уверенно. Слишком уверенно, будто это была слишком большая часть его самого.       Он всё равно чуть подбирается выше на кровати, медленно подтягивая ноги, будто не уверен, как именно ему сидеть. И, конечно, именно в этот момент — потому что мозг Уилла трещит по швам, — он решает задать вопрос, который стоило задать намного раньше. Возможно, начинает он паршиво.       — Знаешь… нам придётся поговорить.       Чёрт. Это звучит куда хуже, чем должно.       Похоже, Майк тоже так это слышит: пока он укладывается на спину, его взгляд дёргается к Уиллу, и на долю секунды он выглядит по-настоящему напуганным.       — Про D&D? — осторожно предполагает Майк. Будто это могло бы его спасти.       — Про правила, — уточняет Уилл. — Насчёт всей этой затеи.       Майк возвращает контроль. Мгновенно. Как будто он всегда его держит, просто иногда отпускает. Теперь, когда он понял, о чём речь, он заметно расслабляется, снова проводит пальцами по волосам и роняет руки на кровать.       — А, — говорит он сначала. Как будто ждал этого, просто не сейчас. Потом позволяет себе полностью утонуть в матрасе, вытягивая руки над головой.       Уилл подталкивает дальше, сцепляя пальцы у себя на коленях и наблюдая, как Майк расслабляется.       — Должны же быть какие-то правила, да? — предлагает он, немного нервно, хотя на самом деле ему просто страшно их услышать. — Дай мне хоть ориентир.       — Хм… ну, ладно, — тянет Майк, устало, почти мурлыкая. Он на секунду задумывается, взгляд блуждает по потолку, потом он прочищает горло. — Не целоваться с другими парнями, — говорит он Уиллу.       Он лежит, как в садовом шезлонге: руки закинуты над головой, взгляд спокойный, почти сонный, будто всего того, что произошло сегодня, вообще не было.       Из-под одолженного у Уилла свитера выглядывает полоска живота — бледная, как лист бумаги. Свитер явно коротковат. И всё равно на нём он сидит лучше, чем на мне, думает Уилл.       Чёрт. Я обожаю мужчин.       — А ч-что если мне нравится целоваться с девушками? — пробует Уилл, и голос у него точно на октаву выше, чем у человека, который хочет звучать спокойно.       Он и сам не понимает, зачем это говорит. Фраза звучит как: «Смотрите, я вообще-то натурал, самый что ни на есть!» Майк это считывает. Сто процентов. Уилл видит это по медленно расползающейся улыбке на его лице, будто тот только что взломал особенно ценный зашифрованный код.       — Ну… тогда правило то же самое, — говорит Майк. — Ты что, хочешь сказать, что тебе не нравится целоваться с парнями?       Он спрашивает это тем самым тоном, каким родители спрашивают, устроил ли ты бардак, который явно мог устроить только ты. Уилл ёрзает. Вопрос ужасный. Не потому что сложный — а потому что Уилл вовсе не ненавидит целоваться с парнями. Если уж начистоту… он предпочитает целоваться только с парнями.       — А тебе? — парирует он.       Теперь он и правда звучит как ребёнок. Но Майка это, похоже, не задевает. Он просто смотрит на Уилла — внимательно, терпеливо. А потом ухмыляется.       — Ещё бы, — отвечает Майк.       И в этот момент сердце Уилла, по ощущениям, перестаёт биться. Секунд на пять. Минимум.       Румянец, который тут же заливает его щёки, безжалостно его сдаёт.       — У тебя была девушка, — шепчет Уилл резко, словно боится, что их услышит весь дом, хотя все скорее всего давно спят.       — Была, — спокойно отвечает Майк. — Ты с ней знаком. У неё огромные тараканы, если понимаешь, о чём я.       — Н-Но—       — Я и с девчонками целовался, Уилл, — уверяет Майк, поднимая руку из-за головы и кладя её себе на живот.       Он смотрит на Уилла из-под полуопущенных век, тёмно-карие глаза внимательно изучают его лицо. Уиллу это совсем не нравится.       — Т-Так можно? — спрашивает он, прекрасно зная, что звучит так, будто вообще не понимает, как устроена жизнь. В основном потому, что он правда не понимает.       Губы Майка трогает лёгкая улыбка.       — Можно целоваться с кем хочешь, — говорит он. — Если они тоже хотят. Парни, девушки — без разницы.       Отлично. Теперь я определённо слишком много думаю о поцелуях с Майком Уилером.       — То есть… ты целуешься с кем хочешь? — шепчет Уилл, будто это какая-то тайна.       Улыбка Майка становится ещё шире. Сердце Уилла едва выдерживает.       — Ага, — просто отвечает Майк.       — Если они тоже хотят?       Майк кивает.       — И кем это тебя делает? — спрашивает Уилл, поджимая ноги чуть сильнее и глядя на Майка сверху вниз.       Сначала это было про Уилла. Теперь — полностью про Майка. И Уилл ни капли не против.       Майк слегка наклоняет голову, недавно подстриженные тёмные волосы падают ему на глаза. Он приподнимает брови — будто Уилл только что зашёл слишком далеко. Но прежде чем Уилл успевает даже подумать об извинениях, Майк встречает его растерянный взгляд уверенным и тянет, с тихим смешком:       — Тем, кто хорошо целуется.       Уиллу кажется, что он сейчас просто провалится сквозь пол.       — А… ещё какие-нибудь правила, которые мне стоит знать? — выдавливает он, думая: Боже, если я буду ещё очевиднее, мне проще написать это на лбу. Я не хочу целоваться ни с какими другими парнями, тем более с девчонками! Я хочу целоваться с тобой! Если ты не против!       Майк смотрит на него так, будто знает что-то, чего Уилл не знает. Пальцы Уилла сжимаются сильнее, пока он наблюдает за этим молчанием.       — Не-а, — Майк аккуратно пожимает плечами, вытаскивая вторую руку из-за шеи и кладя её себе на грудь. — Не изменять своему фальшивому парню. Вот и всё.       Вот и всё, думает Уилл. Не изменять своему фальшивому парню.       Уилл уже собирается открыть рот — наверняка чтобы сказать что-нибудь, чего говорить не стоит, — когда Майк слегка приподнимает голову и бросает взгляд в другую сторону комнаты. Он начинает садиться, выбираясь из расслабленной позы, подтягивает ноги под одеяло.       — Слушай, а можно мы—       Уилл ещё долго будет гадать, что Майк хотел сказать. Но он так никогда и не узнает. Может, Майк хотел открыть окно. Или включить музыку. Или — господи, кто знает. Если бы в этот самый момент не рванул гром. Если бы лампа Уилла не мигнула и не погасла с тихим тинь, когда вырубило электричество — может, он бы услышал продолжение. Но этого не происходит. Уилл издаёт самый жалкий, детский писк из всех возможных, когда их внезапно накрывает почти полная темнота — только бледный свет луны за окном подсвечивает капли дождя, барабанящие по стеклу.       — …Боже, — глухо бормочет Майк, двигаясь куда-то в темноте, судя по всему пытаясь сориентироваться. — Ты— эй, ты в порядке, чувак?       И именно сейчас, потому что всё случилось так резко, так на автомате, Уилл понимает: он сделал что-то феерически глупое. И, что ещё хуже, — феерически не традиционное.       Отдёргивая руку от запястья Майка, Уилл уверен, что его лицо сейчас светится, как новогодняя ёлка. Слава богу, Майк его не видит.       — Нормально, — резко выдыхает он, ладонь ещё горит, будто её подержали над открытым огнём. — Я просто… не люблю темноту. Напугался.       — Верю, — бормочет Майк в ответ. Из его горла вырывается тихий, воздушный смешок, и он, кажется, снова откидывается назад, совершенно не парясь из-за внезапной темноты. — Ничего. Эм… я тоже, — добавляет он, тонко противореча своим действиям, и Уилл не понимает, говорит ли он это, чтобы поддержать, или правда так чувствует.       В любом случае, Уилл подсознательно решает вести себя как идиот. Делать вид, будто его свободная рука не вцепилась в простыни как можно дальше от Майка.       — Знаешь, — шепчет он, нарочито драматично, таким издевательским тоном, что почти больно, — обнимашки отпугивают монстров.       Майк смеётся. И пусть смех тихий — Уиллу плевать, если они сейчас разбудят всех в радиусе двадцати миль. Он просто хочет услышать его ещё раз.       — Дельное предложение, — отвечает Майк тоже почти шёпотом.       И в темноте улыбка сама появляется на губах Уилла. Он настолько теряется в этом мягком смехе, что почти не слышит, как открывается дверь его комнаты. Он замечает фонарик раньше, чем успевает что-то сделать: резкий луч режет темноту, как лазер. В этот раз Уилл вскрикивает по-настоящему, подтягивает колени к груди и вскидывает руку, прикрывая глаза.       — Эй-эй, спокойно, — быстро говорит знакомый голос из-за света фонаря.       Это немного успокаивает Уилла, но лишь чуть-чуть. Он щурится, пытаясь разглядеть силуэт брата. Луч обшаривает одеяла, будто что-то ищет, а потом останавливается на груди Уилла.       — Это я. Я подумал, что слышал тебя тут.       — Это вообще-то моя комната, — бурчит Уилл, чуть слишком резко, поправляя ноги — колени уже ноют. — Стучатся не учили?       — Ты не входил через переднюю дверь. Я подумал, что кто-то—       Джонатан осекается, будто что-то понял, прежде чем Уилл успевает сообразить, что именно. Луч фонаря скользит по кровати за спину Уилла, и Джонатан направляет свет на Майка. Уилл морщится, когда Майк поднимает руку, защищая глаза.       — Значит, ты и есть тот самый новый парень, — спокойно произносит Джонатан, с заинтересованной ноткой в голосе.       Уиллу хочется закрыть глаза и уши и нырнуть под одеяло с головой. Вместо этого он оборачивается и видит, как улыбка Майка, подсвеченная фонариком, становится шире — в ней явное веселье, а затенённые глаза скользят к Уиллу, сидящему рядом, со скрещёнными ногами. Уилл резко отводит взгляд — но не раньше, чем их глаза встречаются на долю секунды.       — Наверное, да, — отвечает Майк, не отрывая взгляда от лица Уилла. — Но можно просто Майк.       — Джонатан, — коротко отвечает брат, дружелюбно, несмотря на сухость.       — Отец спит? — резко спрашивает Уилл, будто резкая смена темы способна сделать всё это менее неловким.       Не делает. Только подчёркивает неловкость. Луч фонаря снова дёргается в его сторону, а фигура брата всё так же остаётся за светом.       — Похоже, его вообще нет дома. Так что вы двое вполне спокойно могли зайти через переднюю дверь, — протягивает Джонатан, слишком уж довольный всем этим зрелищем. Он наблюдает, как взгляд Уилла падает на одеяло. Уиллу кажется, будто он стоит на сцене, а этот чёртов фонарик — софит прямо в лицо. Хочется просто выбить его из руки брата, лишь бы скрыть накрывающий румянец. — Я поэтому специально не стал закрывать.       Уиллу совсем не хочется представлять ту довольную улыбку, которая, наверняка, сейчас расползается по лицу Майка.       — Мы старались никого не разбудить, — отвечает Майк за него, слегка всех удивляя. Он опирается на локоть поудобнее и убирает руку с глаз, опуская её обратно на одеяло.       — Ясно, — бормочет Джонатан с тихим смешком, опуская луч света на кровать. — Вам нужен свет?       — Мы всё равно спать собираемся, — торопливо говорит Уилл, наблюдая, как луч уходит вниз, а брат отступает к двери.       — Ладно. Кричи, если что?       — Обязательно, — быстро отвечает Уилл. В основном потому, что знает — не понадобится. И потому, что хочет, чтобы Джонатан ушёл как можно быстрее.       — Рад познакомиться, парень, — бросает Джонатан в сторону Майка.       Уилл чувствует, как тот шевелится за его спиной, и не знает — и не хочет знать — что именно он делает.       — Взаимно, — отвечает Майк мягко. Почти так же, как Уилл разговаривал с его родителями раньше этим вечером.       Джонатан коротко кивает. Его силуэт едва различим. Он разворачивается, выходит и аккуратно прикрывает за собой дверь. Темнота снова накрывает комнату. Уилл широко раскрытыми глазами смотрит в абсолютную пустоту и позволяет себе откинуться назад на кровать. Майк молчит. Они оба молчат несколько долгих секунд, прежде чем Уилл кладёт руку себе на живот — и почти одновременно Майк подаёт голос.       — Спокойной ночи, Уилл, — шепчет он.       Уилл на мгновение замирает, представляя Майка — в его лоскутном, коротковатом свитере, уютно устроившегося под его одеялами. Мысль опасная. Спать не хочется. Совсем.       — Спокойной ночи, Майк, — отвечает он, хотя сказать хочется куда больше.       И вдруг всё затихает. Только погода не даёт их миру рухнуть в глухую, пустую тишину. Уилл думает, что они и правда сейчас уснут — по-настоящему. Потому что слышит, как дыхание Майка становится глубже, ровнее. И ему кажется, что он никогда в жизни не слышал ничего настолько спокойного.       Проходит всего минут пять этого блаженства, прежде чем Майк — хороший, милый Майк — всхлипывает. А потом бормочет, искренне:       — Прости.       Уилл распахивает глаза, хотя прекрасно знает, что не разглядит Майка, ни на сантиметр.       — За что? — тихо спрашивает он, не будучи уверенным, что хочет знать ответ.       Майк подтягивает одеяло ближе. Повисает длинная пауза — секунд пять, может десять — прежде чем он продолжает:       — Испачкал тебе пол, — бормочет он сонно, голос убаюкивающий, почти бессвязный.       Уилл замирает, вжимаясь затылком в подушку, пытаясь понять: Майк извиняется за что-то другое или правда имеет в виду именно это. Он застревает где-то посередине. Ему плевать на грязь. Господи, ему плевать, плевать, плевать. И Майку тоже. Майку, кажется, плевать на всё, что сегодня произошло — а вот за грязь он решил извиниться?       — Отмоется. Пол же, — бормочет Уилл.       В ответ — только согласное мычание. Шум дождя глушит всё, что Майк, возможно, хотел бы сказать дальше. Уиллу кажется, что Майк просто подбирал «безопасный» ответ. Что-то другое, вместо того, что на самом деле вертелось у него на языке.       В этой густой темноте, где Уилл уверен, что слышит, как из груди Майка срывается дрожащий выдох, он всё-таки говорит:       — Помнишь, что ты мне раньше сказал? — шепчет Уилл под глухой стук дождя по окнам. — Про то, что это не моя вина, что мой отец — мудак?       Майк не отвечает. Довольно долго. Потом он поворачивается — кровать почти не издаёт звука.       — Хэй, ну, не надо, — тихо бормочет Майк, голос напряжённый и сонный. По тому, как звук доходит до Уилла, ясно — он повернулся к нему лицом.       Уилл думает, краснеет ли Майк. И от одной этой мысли краснеет сам.       — Это и не твоя вина тоже, — добавляет Уилл, глядя в потолок — точнее, в ту плотную тьму, где он должен быть. Мир вокруг будто начинает плыть, отдаляясь от них с каждой секундой. — Просто потому что… потому что твоя семья — сборище мудаков, это не значит, что ты такой же.       — Да это так, просто фиг—       — Не… — обрывает Уилл коротко и тихо. Голос дрожит, потому что господи, я вообще не начинаю такие разговоры. Я всегда тот, кто их просто слушает. — Не отмахивайся. Ладно? Это не твоя вина. Правда. Ты ничего плохого не сделал.       — Уилл… — выдыхает Майк. Его голос становится меньше, тише. Он не отмахивается — скорее умоляет. Пожалуйста, давай не будем сейчас об этом. Имя застаёт Уилла врасплох. Для Майка он почти всегда Байерс. И каждый раз, когда он называет его по имени — их можно пересчитать по пальцам — это никогда не в шутку.       Уилл переворачивается на бок, лицом к пустоте, где где-то в темноте лежит Майк.       Господи, пожалуйста, пусть свет не включается. Я не знаю, что буду делать, если он сейчас включится.       — Я просто хочу, чтобы ты понял, — бормочет Уилл, и собственный голос кажется ему слишком детским.       — Я слышу тебя, — медленно, терпеливо шепчет Майк. Это звучит скорее как если я скажу, что понял, ты отстанешь?, но Уилл принимает и это. Иногда легче не говорить. Иногда разговоры только делают хуже. Уилл это знает. — Я слышу. Правда. Но я не могу. Не сейчас.       С той половины кровати, на которой лежит Уилл, Майк ощущается так, будто он за сотню миль — в тёмно-синих простынях, в чужом свитере, под чужим одеялом. Ничего из этого ему не принадлежит — но всё может стать его, если он захочет. Он лежит под одеялами, как затонувший корабль с сокровищами на дне бушующего океана. Майк несчастен — Уиллу не нужно к нему прикасаться или видеть его, чтобы это знать.       — Хорошо, Майк, — устало отвечает Уилл, снова закрывая глаза. — Не сейчас.       Всю оставшуюся ночь, утопая во снах о золотых монетах, обросших ракушками кубках и разбитых губах, Уилл чувствует, будто захлёбывается. И когда Майк — всего один раз, где-то под утро — нащупывает его в этом море простыней, словно проверяя, что Уилл всё ещё рядом, всего в паре шагов, Уилл не отдёргивается.