Life Ahead 2

***

      Этот разговор случился несколько месяцев назад. Тэхёна вызвал к себе Ли Феликс и поделился медицинской картой Юнги. Не из праздного любопытства занимавшийся Юнги психоаналитик вызвал к себе его старшего товарища, у него на уме был тяжёлый разговор.              Тэхён никогда не любил психоаналитиков, в этом они с Юнги были солидарны, поэтому не мог расслабиться, сидя на краю дивана и сжимая ладони от напряжения. Феликс встретил его дежурной улыбкой, но она не растопила лёд. Между ними не водилось дружбы, как правило, проницательных психоаналитиков обычно сторонились. Мозгоправы, душегубцы, психи — кличек им за спиной придумывалось великое множество.              — Тэхён, я бы хотел, чтобы ты посмотрел сюда, — начал Феликс спокойным тоном, боясь резким голосом ранить. Его низкий бас звучал медитативно.              Он подошёл и сел на другой край дивана. Тэхён сначала посмотрел в его лицо. Феликс выглядел невинно-милым, с россыпью веснушек на лице и с забранными в хвост светлыми волосами. Необычные зелёные глаза смотрели осторожно, с заботой и участием, при этом цепко, с вниманием к любым мелочам. Он не давил, но и не давал расслабиться. Тэхён заметил, что он протягивал ему несколько распечаток.              — Это результаты последних трёх тестов Юнги. Возрастная когнитивная шкала, анкета эмоциональной зрелости и оценка самостоятельности по шкале Йеля-Брауна.              Тэхён на секунду закрыл глаза. Он не любил эти разговоры. Не любил цифры, которые объясняли то, что он и так чувствовал сердцем.              — И что они показывают? — спросил он негромко.              Феликс сложил руки на коленях.              — Что Юнги стабильно функционирует на уровне одиннадцатилетнего. Иногда всех шестнадцати — очень редко, в моменты всплеска мотивации. Но если смотреть на общую картину, то за последние пять лет, проведённые здесь, тут, — Феликс постучал пальцем по виску, — он совершенно не изменился.              Тэхён хотел бы возразить, что это не так. Взять хотя бы то, сколько много он изучил на его занятиях, но он понимал, что научные знания — это другое, и отвёл взгляд. Касаемо повседневной жизни, Юнги продолжал цепляться за Тэхёна, а любые решения принимал только после того, как посоветуется с ним. Тэхён сам это поощрял. Он защищал. Спасал. И, возможно… удерживал.              Феликс продолжил:              — Причина не в травме, не в интеллекте и не в гормональных сбоях. У него отличные показатели восприятия, памяти, реакции. Он не задержан в развитии. Он задержан в автономии.              Тэхён понимал:              — Хочешь сказать, что это я?              Ли кивнул:              — Да. Или точнее — ваши отношения. — В груди у Тэхёна что-то кольнуло. Феликс заметил, как болезненная гримаса перекосила его лицо, и перелистнул страницу. — Знаешь, у подростков, переживших потерю или длительную нестабильность, очень часто формируется то, что мы называем «дезорганизованной привязанностью». Но Юнги пошёл дальше. Он формирует контактно-зависимую модель. Проще говоря: он не просто привязан к тебе. Он эмоционально выживает через тебя.              Тэхён резко поднял голову:              — Я не давлю на него.              — Я этого и не утверждаю, — мягко сказал Феликс. — Ты заботишься. Но твоя забота чрезмерна. Ты не даёшь обжечься и дать понять, что играть с огнём нельзя. Ты слишком быстро подхватываешь его, не давая не то, чтобы упасть, но даже оступиться — из-за этого он не боится упасть вообще. На уровне подсознания он знает, что ты всегда его подхватишь, это блокирует процессы взросления, если говорить простыми словами. И доверие это слепо.              Тэхён сжимал в руках документы, но не разворачивал. Феликс мягко вытянул нужную распечатку и повёл пальцем по графику, чтобы Тэхён мог наглядно убедиться. Многие не верили словам психоаналитиков, им нужны были доказательства. Выведенный из прибора график казался им аргументом.              — Смотри. Уровень самостоятельного принятия решений — пятьдесят процентов от нормы. Уровень эмоциональной саморегуляции — тридцать четыре. Уровень опоры на значимого взрослого — восемьдесят девять. Это показатель зависимого ребёнка, Тэхён.              — Но он же… — голос дрогнул. Тэхён провёл ладонью по лицу. — Он же один. У него никого нет. Если не я, то кто?..              — Вот именно, — тихо сказал Феликс. — Это и есть проблема. В его жизни — только ты. И ты занял сразу три роли: спасателя, защитника и опекуна или отца.              — Погоди, но почему же он не привязался к своему биологическому отцу и относительно спокойно перенёс его смерть?              — Я не знаю, я тогда с ним ещё не работал, но смею предположить, что причиной стало то, что ты почти мгновенно заместил его, — предположил Феликс. — Стал для него самым важным. Он не растёт — потому что рост требует риска. Каждый риск ты пресекаешь, ловишь его при каждом шаге.              Между мужчинами повисла тишина: Феликс замолчал, чтобы дать Тэхёну время переварить услышанное. Впервые за долгое время Тэхён почувствовал, что его собственное сердце сжимается от понимания и следующего за этим страха — страха того, что именно он стал для мальчика стеной, через которую тот не может перешагнуть.              — Что мне делать? — наконец спросил он.              Феликс заранее знал, чем закончится разговор, свой хлеб он ел не зря. И ответ был заготовлен.              — Разъединиться, — произнёс он медленно и чётко, и каждый слог чувствовался весомым. — Вам нужно жить отдельно. Не навсегда. Но достаточно, чтобы у Юнги появился запас времени выстроить собственную систему поддержки. Свою. Не зависящую от твоего мнения, твоего взгляда, твоего присутствия за спиной.              — Это невозможно, — помотал головой Тэхён. Он подумал о том, что Юнги никогда на это не согласится. Тэхён сам на это не пойдёт. Как же он бросит Юни? — Нет, ты предлагаешь что? Переехать мне на время на космодром? — он вскочил на ноги и снова сел, дыша громко и сбивчиво.              Феликс положил ладонь ему на колени и поймал взгляд:              — Я бы посоветовал минимизировать шансы общения.              — То есть? — до Тэхёна доходило медленно. Но делать выводы он умел. — То есть — улететь?              — Если ты будешь в зоне доступности, он, не жалея себя и не думая о последствиях — не стоит забывать, что инстинкт самосохранения у Юнги сильно притуплен, — сделает всё, чтобы оказаться рядом. Он уже так поступал раньше, я читал его дело, — объяснял Феликс. — Потому что он привык, что ты — его мир. Но ты взрослый сформировавшийся человек, и ты можешь взять ответственность за него, но если мы хотим, чтобы он был самостоятельной личностью, то нужно выставить границу — это тоже в зоне твоей ответственности. Опека — это не только о том, чтобы подставить плечо, когда он падает. Это ещё и дать ему крылья, чтобы он мог взлететь.              Тэхён сжал кулаки. Феликс говорил красиво и очень правильные вещи. Умом Тэхён понимал это, но сердце болело. Он всегда считал, что его задача — защищать Юнги от рухнувшего мира. А оказалось — его нужно защитить от себя.              — Ему нужно пространство, чтобы расти. Чтобы пробовать, ошибаться, учиться. Он должен научиться жить, Тэхён, — сказал Феликс и похлопал его по колену.              Он говорил и о самом Тэхёне, приводил доводы, что это пойдёт ему на пользу, но собственное благополучие Тэхёна волновало в меньшей степени.              Этот разговор повторился позже, Феликс хотел убедиться, что Тэхён понял его. Тэхён понял: привязанность к старшему не даёт Юнги стать ментально готовым к взрослой жизни. Он, повзрослевший рано ребёнок в эмоциональном плане, словно застрял в бункере и не хочет вылезать наружу. То же было и с Чонгуком, переходный возраст которого выпал на это тяжкое время. Этот вывод Тэхён сделал сам — привязанный к старшему брату, Гук тоже не был готов к будущему. И всё же, он был самостоятельным, а Юнги — нет.              Решение он принял скрепя сердце. Хосоку причину не назвал, а самому Юнги озвучил о том, что улетает за пару недель до вылета. Просто раскололся, не смог держать это в себе.              Но всё обернулось худшим из возможных сценариев: раненый Джин, ушедший в себя Намджун, эмоционально отчуждённый Чимин, тревожный Чонгук и виноватый Юнги — каждый пострадал по-своему. И только Хосок ходил, сделав лицо кирпичом, и обещал наказать всех.

      — Хосок, давай не будем делать вид, что это произошло не с твоей подачи, — сказал ему Тэхён, когда вернулся с задания и первым делом отправился отчитаться.       — Ты о чём?       — О том, что сделали Юнги и Чимин. Что они убежали.       — Я не…       — Лучше не говори ничего, — предупредил Тэхён, перебивая его. Фактически он не имел воинского звания, поэтому не соблюдал заведённый у полковника с подчинёнными этикет. — Юнги пришёл к тебе, а после сбежал. И когда мы подняли панику, именно ты высказал предположение, где они Мими могут быть. Хосок, тут даже не нужно быть Шерлоком, чтобы понять это.       — Я не говорил ему идти к Намджуну.       — Не сказал напрямую, значит намекнул. Ты дал ему понять, что делать, — не утихал Тэхён. — Ты всегда знаешь, что говоришь.       — Он понял то, что захотел понять, — не стал оправдываться полковник. — Я ему в голову не лез.       — Надеюсь, совести у тебя хватит, чтобы не наказывать их.       — Так, Иисус Христос суперзвезда, у тебя забыл проконсультироваться. Совесть он мою мерит. Ты вообще, что бухтишь из-за этого? Иди пакуй чемоданы, — вздёрнул нос Хосок, меняя тему. Он действительно не намекал Юнги ни о чём таком, предъявы Тэхёна были мимо кассы. — Уже передал все дела? Тебе нужно скорее переехать на космодром и подготовиться к полёту. — Он постучал пальцем по экрану ручного коммутатора и поджал губы.       — Ты думаешь, после всего случившегося я хочу улететь?       — Ты думаешь, твои желания будут учитываться? — не стал обнадёживать Хосок. Он был бы рад оставить Тэхёна на базе. Раньше, когда ничего не был решено. Но его будущее уже запланировано. К тому же Хосоку не нравилось, когда решения меняются по щелчку пальцев, он не уважал непостоянство.       Тэхён прикрыл глаза и зажмурился. Стянутая грязью и кровью кожа еле слышно захрустела — как старое полотно с облупившейся краской. Было в Тэхёне что-то от изображённых на картинах прерафаэлитов мужчин — идеализированная, меланхоличная красота, — и его страдание лишь придавало ему больше сходства с ними.       — Ты через день передумаешь и снова начнёшь проситься обратно в миссию, — жёстко сказал Хосок. — Я не твоя мамка.       Эти резкие слова отрезвили. Тэхён вспомнил, по какой причине он решился улететь с Земли — чтобы перестать «быть мамкой» Юни, — и он шумно выдохнул.       — Всё могло кончиться очень плохо, — наконец сказал Тэхён.       — Земле уже давно плохо.       Хосок встал и прошёл к сейфу. Внутри лежал коньяк — старая заначка. Сейчас ей самое время. Тэхён наблюдал за его действиями исподлобья: Хосок молча плеснул из бутылки в два стакана, каждый буквально на пальчик, вручил один Тэхёну.       — И что мы празднуем? — бычился Тэхён, поднимая стакан.       — Все живы.       — Не все, — возразил Тэхён упрямо.       Перед глазами встало лицо Элли в момент, когда Тэхён выпустил в неё последний патрон — обида и ненависть сошли с её лица вместе с покинувшей её тело жизнью. Он не понимал, что чувствует. Чувства смешались: тут и жалость, и облегчение, и чувство вины.       — Все, кто должен был выжить. И мы должны быть благодарны за это, — с нажимом сказал Хосок. — Остальных помянем, — чокнулся он своим напитком и осушил его в один глоток.       Тэхён осушил свой, скривился от бодрящей горечи и вздрогнул — от крепкого спиртного по телу прошёлся импульс. Хосок кинул в него яблоком, Тэхён поймал и закусил. Как же давно он не пил алкоголь! Никогда не был большим любителем, но этот глоток пришёлся как никогда кстати. Яблоко хрустнуло на зубах, сладкий сок сделал губы липкими, а мрачные липкие мысли, наоборот, вылетели из головы.       — А теперь возьми себя в руки и расскажи всё по порядку. Я в целом в курсе, но мне нужны подробности, — сухо сказал Хосок, вновь садясь за стол и возвращая себе полковничью серьёзность.       А что, собственно, Тэхён хотел услышать? Получить извинения? Точно не от Хосока. Точно не извинения. Был ли он виноват? Косвенно — все они виноваты, Тэхён в первую очередь. Так что если кому и предъявлять, то себе самому.       Виноватый кругом отвратительный эгоцентрик, Тэхён не считал себя достойным стать частью миссии и отправиться на другую Землю, теперь ещё больше коря себя, но в то же время понимал — это лучший вариант. Юнги получит столь нужное ему время, чтобы реализоваться. Это не изменит его желания примкнуть к Тэхёну в будущем, так что Тэхён не должен его подвести. Он должен сделать всё как надо.       Он отчитается Хосоку, а потом соберёт вещи и попрощается с Юнги. Не навсегда. Тэхён боялся, что Юни поймёт его превратно, но он постарается объяснить ему так, как сможет.

***

      Чонгуку за то, что покинул место операции и передал управление в чужие, к тому же, не солдатские руки, Хосок назначил самое суровое наказание — его понизили в должности, а в качестве исправительных работ увеличили наставническую нагрузку. Этим Хосок собирался на первое время компенсировать отсутствие Тэхёна. Он принял наказание внешне спокойно — привычно выпрямив спину и держа подбородок, будто его строили на плацу. Понижение, дополнительные учебная нагрузка, выговор — всё это долетало до него как сквозь толщу воды и казалось чем-то несерьёзным. Мелочью. Последствиями, которые можно пережить. Ему было всё равно или он убеждал себя в этом, но дисциплина не позволяла лицу дрогнуть, хотя внутри поднималась тяжёлая волна понимания: он провалил операцию.       Хосок называл его действия преступной халатностью — громкие слова, которые Чонгук не слышал, все его мысли возвращались к моменту, когда рука Мими безвольно повисла, он еле дышал и пушистые ресницы слегка трепетали. Даже его «веснушки» перестали переливаться — солнце выключили. Гук до сих пор чувствовал пальцами холод его кожи. Тогда он мало соображал, быстро расставил приоритеты, передал командование в чужие руки и сбежал, сделав ставку на человека, которым дорожил больше всего на свете.       Наказание и выговор были логичны и правильны, просто сейчас Чонгук не был способен слушать. Он кивал на автомате и что-то отвечал. Даже не понял, как оказался в коридоре, не сразу осознал, куда направляется — в медицинский корпус. Понял и остановился. Нет, туда он не пойдёт. Его мысли постоянно возвращались к белой комнате, где он оставил Мими — маленького и хрупкого, ослабленного, его хотелось защищать. Он снова видел, как на лице мальчишки проступает боль, как дрожат ресницы, как срывается дыхание. Юнги тоже был там — упрямый и щетинистый, малословный, но внимательный и чуткий до мелочей, — он знал о Мими всю подноготную. Может, только из-за него Гук и смог заставить себя уйти из госпиталя.       Но легче от этого не становилось.       Всё казалось неправильным. Буквально всё. Понижение — чепуха. Дополнительная нагрузка — раз плюнуть, даже хорошо, ведь работа — лучший способ отвлечься. Но он чувствовал, что должен быть рядом с Мими, что хочет быть там и держать его за руку, пока тот спит. А не ждать сообщений от медперсонала, получившем приказ отчитываться о каждом его вдохе. Чонгук не остался рядом не потому что боялся, что тогда их отношения будут чересчур очевидны — Гук и так знал, что для многих это не секрет, — но потому что Тэхён попросил оставить его на попечение Юнги.       Разговор с ним случился сразу после того, как Тэ вышел от Хосока. Он сам нашёл Чонгука и отвёл к нему в комнату. Тэхён закрыл за ними дверь и прочистил горло несколько раз, будто всё ещё мысленно формулировал слова, прежде чем начать говорить.       — Спасибо, что не стал артачиться. Я знаю, ты хотел остаться рядом с ним, — начал он спокойно.       — Да, — не стал отрицать Чонгук. — Он в любую минуту очнётся, рука там у него, а ещё начнёт спрашивать про Джина, будет переживать за него до судорог. Я должен быть рядом и подстраховать.       — Ты ничего не должен, — перебил Тэхён и прислонился к столу пятой точкой. — Но ты хочешь. Я это вижу.       Чонгук чуть поднял подбородок, защищаясь. Он так и стоял у двери, словно готовый в любой момент дать дёру.       — Заботиться о том, кого любишь — это нормально.       — Ты ведь про… — голос Тэхёна стал ломким. Он знал о слухах, но никогда не спрашивал напрямую. Он вперил тяжёлый взгляд в Гука и ждал ответа. Гук кивнул.       — Да.       Сказал и почувствовал, как стыд подступает к щекам. Ему нечего стыдиться, это чувство чистое и светлое, но взгляд Тэхёна говорил обратное.       — Как ты можешь? — спросил Тэхён. Тон его стал особенным, его можно было сравнить с проводом в истёртой оплётке, который искрил.       — Могу что?       — Ты и… Чимин, — Тэхён покачал головой, точно не верил, что произносит это вслух. — Значит, отношения. Отношения или что между вами? Прости, но я не понимаю, как ты можешь?       — Я… — Чонгук, конечно, ожидал, что это не останется незамеченным. Он понимал, что скрывать это вечно от близких не получится, и понимал, что признаться придётся. Признаться в искренних чувствах. — Я просто не могу иначе. Иногда мне кажется, я всегда его любил. Я не о сексуальном влечении, хотя отрицать его не буду, но мне всегда хотелось быть с ним: защищать и оберегать.       Это не было попыткой оправдать свои чувства, на самом деле Чонгук довольно часто предавался пессимистическому настроению и винил себя, называя распущенным, грешником, достойным кары небес. Но бороться с этим не мог, да и не хотел. Каждый по-своему интерпретировал слово «любовь». Кто-то называл его высшей благодатью, кто-то — проклятьем, а кто-то считал, что любви вообще не существует, а под её личиной прячется обычная плотская похоть. Мими как раз был из последних. Гука это задевало.       — Поэтому ты на базу переехал? — с нечитаемым выражением лица уточнил Тэхён.       — Нет! — округлил глаза Чонгук, словно уличённый в непотребстве. — Тогда я и думать не думал о Чимине. То есть я думал о нём, как о ребёнке, не было тогда мыслей о романтических чувствах. Я не сбегал от него, как это делаешь ты. Да и знаешь, в том, что есть между нами сейчас, нет места романтике.       — Чему же есть?       — Я про то, что мы не ходим на свидания и прочее, как парочки. Просто, хм… проводим время вместе.       — Избавь меня от подробностей.       — И не собирался посвящать тебя в них. — Чонгук ожил, ощетиниваясь и защищая своё. Своего Чимина. Свою любовь к нему.       — Погоди-ка, — вдруг замер Тэхён, — что ты имел в виду под «не сбегал от него, как это делаешь ты»? Из-за чего по-твоему я сбегаю?       — Разве не из-за того, что влюбился в него и чувствуешь себя педофилом? — осторожно и в то же время дерзко предположил Чонгук. Эту мысль ему в голову вложил Чимин, но Чонгук искренне верил, что сам догадался.       Выражение лица Тэхёна из-за его слов отразило целую гамму эмоций: от неверия до шока. Чонгук прикусил язык.       — Что. Ты. Несёшь? — очень медленно выдавил из себя Тэхён, чеканя каждое слово. Его пальцы стали почти белыми, сжимая край стола так сильно, будто не держись он за него, рухнул бы. — Это бред. Ты совсем из ума выжил? Тебя что, задело в бою? Кто-то по голове стукнул?       Чонгук растерялся. Он не ожидал, что Тэхён прореагирует именно так. Но эта реакция показала, что Гук и Мими были не правы. Между Юнги и Тэхёном что-то более сложное, либо Тэхён просто не понимает себя. Нет, Чонгук не должен додумывать. Уже додумал один раз и назвал человека в лицо педофилом. Вот дурак…       — Прости, — взмолился Чонгук, делая шаг к Тэхёну и хватая его за локоть обеими руками. — Прости, я всё не так понял. Извини, что обвинил тебя на пустом месте. — Он чувствовал, как напряжён Тэхён: ни слова и искренние извинения с признанием вины, ни успокаивающее поглаживание не помогали расслабить его, но Гук не отступал. Он подумал, если Тэ от этого полегчает, то пусть вмажет ему. И он предложил это: — Ударь меня. Я дурачище.       — Нет, Чонгук, — покачал головой Тэхён, пытаясь совладать с собой. — Ты просто… олень.       Это старое прозвище, давно забытое и поросшее мхом, прозвучало вдруг освежающе. Оно не сработало как волшебное слово, но чуть разрядило обстановку. Чонгук икнул, а Тэхён не придумал ничего лучше, чем погладить его по голове, Чонгук растрогался и снова икнул. Тэхён никогда этого не делал прежде, не с Гуком — этот ребёнок всегда был сам по себе, и он вырос большим и классным, но не без проблем. Чонгуку тоже нужно повзрослеть. Сможет ли он? Тэхён решил рискнуть и предложить ему. Благо, в его возрасте разрешения специалиста по психологии не требовалось.       — В общем, тему меня и Юнги закрыли. Вернёмся к нашим баранам, — предложил он, сбрасывая с себя прошлое настроение.       — Кто эти бараны? — удивился Гук.       — Это такое выражение, — помахал ладонью Тэхён. — Метафорические.       — Не грузи.       Чонгук нахмурился и отошёл от него, садясь на кровать, Тэхён остался где стоял. Он всё ещё не пришёл в себя до конца и ноги казались ватными, хорошо хоть язык не онемел.       — Я подумал кое о чём, — не стал тянуть резину Тэхён. — Гук, ты же понимаешь, что у вас с Мими нет будущего как такового?       — Это как посмотреть.       — Глазами реалиста. Не сегодня и не завтра, но пройдёт несколько лет, Земля умрёт. Базу закроют. Потому что серьёзно, программа восстановления не даёт плодов. Я говорю как человек, который посвящён в эти дела. Если короче, то вам тоже придётся лететь на Проксиму. И придётся строить новую жизнь. Потому что, извини, но размениваться здоровыми мужчинами человечество не станет. Я понимаю весь абсурд и что это звучит не по-человечески, но если не удастся наладить демографию, то смысла в этом переселении нет. — Тэхён сделал паузу, давая Гуку переварить знакомую информацию. Он впервые хотел дать ему совет. Потому что искренне желал добра. — Позволь мне озвучить свою мысль.       — Хочешь предложить мне улететь с тобой?       — Если Хосок тебе найдёт место, то да, — подтвердил Тэхён. — Это не потому что мне претят твои отношения с Мими — это ваше дело, — но я думаю, если вы продолжите, то чувство привязанности будет лишь крепнуть.       — Тэхён, — шумно выдохнул Чонгук, сжимая под ладонями покрывало и сминая его с силой, даже не замечая, что творит. — Чимин во мне уже так глубоко, что боюсь… — он покачал головой. — Я не смогу оставить его.       — Когда это успело с тобой случиться? — спросил Тэхён, глядя в стену. Вопрос был риторическим, но Чонгук попытался найти ответ, которого не было.       — Я… не знаю, — выдохнул он и выпустил покрывало, встряхнул руками, как если бы хотел стряхнуть с пальцев липкую невидимую правду. — Просто… вдруг стало прежде, чем я понял, что происходит.       Тэхён кивнул — никаких смешков, никакого скепсиса.       — Я не смогу быть с кем-то другим, — снова сказал Чонгук. — Теперь я понял, почему ты можешь улететь — у вас по-другому всё, и в то же время я не понимаю: если он тебе дорог, как ты бросишь его ради другой семьи? Он ведь уже твоя семья.       Тэ на секунду опустил взгляд, выбирая квадратик на полу, на который легче будет закинуть камень с правдой. Он решил, что расскажет Чонгуку, ответит откровенностью на откровенность.       — Я стал для него всем, чем не должен был становиться — лучшим другом, отцом, братом, плечом и опорой, стеной. Вернее, должен, но не смог сохранить границы, и это вышло из-под контроля. — Чонгук слушал внимательно. Тэхён коротко хмыкнул, эта мысль была слишком болезненной. — Он не взрослеет рядом со мной. Застрял. Я стал ему костылём, а он — моей единственной слабостью. И если я останусь… — он резко выдохнул. — Он никогда не научится жить сам. Никогда.       Чонгук подумал — что за бред. Он вытаращил глаза на старшего, не веря, что он говорит это всерьёз. Гук всегда знал о показателях Юнги, но не думал, что проблема именно в Тэхёне. Просто у Юнги такой социотип, особенный склад характера — так считал Чонгук.       — Ты ведь не шутишь? — уточнил он на всякий случай.       — Это не я придумал, это заключение психоаналитика.       Вот теперь это ударило Чонгука — глухо и болезненно. Выходит, Тэхён жертвует собой — а что это, как не жертва? — ради благополучия Юни.       — Поэтому ты улетаешь, — тихо резюмировал Гук.       — Да, — просто подтвердил Тэхён. — Если ты думаешь, что я горю желанием вступить в программу, то ты ошибаешься. Я человек старой закалки, для меня отношения с женщиной никогда не были целью, а именно шагом к отношениям. Но новый мир диктует новые правила. Теперь брак — это цель, дети — это цель. Счастье? Счастье — тоже цель. Нам нужно строить самим своё счастье из ничего.       — Звучит удручающе.       — Ничего, нужно просто перетерпеть, — уверенно сказал Тэхён. Сердце обливалось кровью, но он решил, что не будет поддаваться грусти. — Пройдёт время, и Юнги повзрослеет, тоже прилетит на Проксиму, у него будет своя семья. Но я буду его ждать всё равно.       — Я бы пожелал Юнги, чтобы он за это время не только повзрослел, но и забыл тебя, — с детской обидчивостью произнёс Чонгук. Ему казалось нечестным, что всё будет складываться по описанному Тэхёном сценарию. То есть он там будет женихаться, рожать детей и строить счастье, а бедный Юни страдать и пытаться научиться жить без него. Это точно «психи» насоветовали, а не ИИ-чат?       — Это было бы… — Хорошо? Тэхён хотел сказать «хорошо», но не смог. Тэ посмотрел на Чонгука и сказал вместо этого другое: — Иногда правильнее оставить, чем держать.       Оба замолчали. Тэхён вскоре ушёл, а Чонгук решил не возвращаться в палату к Чимину. Ему стало стыдно: Тэхён идёт на такие жертвы, а Чонгук ведёт себя… как Юнги. Но если подумать, то из них двоих Чимин казался более взрослым, нежели сам Гук. Мысль была ошеломляющей. Он чувствовал, что всё внутри перестраивается — как будто чужие слова нашли слабые места и аккуратно, но беспощадно их перекроили.       Он всегда смотрел на Тэхёна как на того, кто знает, что делает. Как на уверенного, иногда жёсткого лидера — а лидерские качества у него от брата, вот у Гука от брата только шило в заднице, — который умеет объяснить, помочь и направить. В его дисциплине, хладнокровии, способности контролировать ситуацию Чонгук видел силу. И когда он узнал, что Тэхён решил улететь, он его резко разуважал. Подумал, что это признак слабости, что Тэ решил сдаться и пойти на эшафот с поднятыми руками.       Теперь он видел другое. Разглядел, что эта сила не только внутренний стержень, но и постоянный выбор. Тэхён держит на плечах не только работу и вверенных ему людей, но в первую очередь тех, кого любит. Он не избегает боли, принимает её с высоко поднятой головой, если считает, что это кому-то нужно. Это открытие било по живому.       Не выдерживая напряжения, Чонгук встал и стал мерить комнату широкими шагами. Потом остановился у стены, привалился затылком к покрытому краской прохладному металлу и закрыл глаза. Ему вспомнилось, как Тэхён говорил о Юнги — с усталой, взрослой нежностью. Как делился правдой и смотрел прямо, не прятался. В этом прямом взгляде была обычная решимость человека, который всегда поступает по совести, потому что сердца близких ему дороже любых решений. Чонгук вдруг поймал себя на том, что уважает его ещё больше: за то, что Тэхён идёт против себя ради тех, кто младше, слабее и зависимее; за то, что он делает то, чего сам Чонгук не смог бы: отпустить любимого человека ради его будущего.       Чонгук тихо выдохнул. Он всю жизнь считал Тэхёна сверхчеловеком — неуязвимым, дальновидным, сильным настолько, что рядом с ним хотелось вытянуться на цыпочки, чтобы хоть чуть-чуть достать до его уровня. А теперь видел: Тэхён обычный человек. Он ошибается, привязывается, ломается. Только вместо того чтобы прятать обломки и закапывать ошибки, он делает выбор сделать работу над ошибками — выбор правильный, хоть и болезненный. В этом и есть его сила — в способности делать шаг навстречу, шагая назад.       Сердце кольнуло, Чонгук заломил брови. Ему сильно захотелось стать таким же сильным как Тэхён. Впервые он ставил себе примером не великолепного Чон Хосока, а волшебного, со слов Юнги, Ким Тэхёна. Это было ново, но чувствовалось верным. Хосок не ушёл с Олимпа, но отошёл на второй план.

***

      Чимин очнулся в ту же ночь и заявил, что у него ничего не болит, он уходит. Перевязанная рука его не волновала.       — Не болит, потому что ты на таблетках! — осадил его караулящий у кровати переклеенный пластырями Юнги. Физически он не сильно пострадал, отделался ссадинами и порезами. В свете ночника он казался ещё бледнее — как вампир. Мими обязательно пошутил бы на эту тему, но настроение не благоволило.       — Я нормально себя чувствую! — хрипло огрызнулся Чимин. Он сел в кровати и тут же почувствовал тяжесть в руке, но сделал вид, что всё хорошо: — Прекрати воображать из себя, я могу уйти!       — Ты не можешь уйти, — отчеканил Юнги таким тоном, будто это он был старшим братом. — Ты потерял сознание, у тебя сломана рука. Мими, я видел, как торчала кость! — Хорошо хоть не голую, подумал про себя Юнги, иначе он бы сам в обморок хлопнулся.       — Неженка. Костей никогда не видел?       — Тебя трясёт. Сядь.       — Не дрожу я…       Но рука, которой он придерживал край одеяла, слегка подрагивала. Юнги косо посмотрел на неё и только хмыкнул.       — Мими, — голос его стал раздражающе спокойным, — если ты сейчас встанешь, я тебе сам накостыляю. Лежи и не рыпайся. — Это было так похоже на рассерженного Чонгука, что Чимин присмирел. И сам же себя отругал за это. Какое ему дело вообще до него? А вот… Он вспомнил о Джине и перевёл опасливый, полный тревоги взгляд на Юнги. Он боялся услышать страшное, поэтому не спрашивал голосом, спрашивали его большие глаза. Юнги понял его. — Джин после операции. Восстанавливается. Его жизни ничто не угрожает. А твоей, — Юнги понизил голос, — угрожаю я. Быстро лёг под одеяло.       — Чего ты командуешь вообще? Ты мне не нянька! Мэри Поппинс, до свидания! — вмиг вызверился Мими, успокоенный новостями о старшем. Джин в порядке. Относительном, но порядке. Это будто решало все проблемы. Но нет, не решало. Чимину нужно было увидеть его своими глазами.       — Ведёшь себя как маленький, — бросил Юнги, вставая и поправляя подушку Чимина, как нечто жизненно важное. — Лежи.       — Не беси меня. Я не маленький!       — Уверен? — Юнги вскинул бровь. Юнги иногда казался поразительно взрослым, но чаще сам был ребёнком, сам поступал необдуманно, и в упрямом поведении Мими Юнги видел себя. — Ведёшь себя как эгоист, — сказал он ему, но словно говорил в зеркало.       Чимин не прочувствовал тонкости, нахмурился:       — Да пошёл ты! — Он сердито отвернулся.       — Вот, — кивнул Юнги. — Что и требовалось доказать. Обиженка.       Чимин открыл рот, чтобы выдать тираду, но резкое движения вызвало боль в боку, он судорожно втянул воздух.       Юнги увидел это и смягчился. Он сел рядом, прислонившись плечом к спинке кровати, и тихо попросил:       — Ночь, тебе нужно поспать и набраться сил. Пожалуйста. — Голос Юнги не был требовательным — уставшим, не вызывающим желания с ним спорить.       Чимин, скривившись, поворчав для вида, всё же лёг обратно, накрываясь с головой одеялом. Юнги знал, что дракону, тем более когда он находится в уязвимом и уязвлённом состоянии, доверять нельзя. Поэтому он подвязал себя к нему верёвочкой: если Чимин проснётся и закопошится, Юни тут же проснётся следом и поставит его на место.       Чимин знал наверняка, что самопровозглашённый Кулибин, тайно считающий себя волшебником, уже что-то придумал, чтобы не дать Чимину сбежать. Поэтому он притворился спящим, а когда через некоторое время услышал ровное дыхание брата, аккуратно высунул нос наружу. Как он и предполагал, Юни не придумал ничего умного, верёвку Чимин отвязал в два счёта, а затем тихо, чтобы не разбудить его, слез, скатившись, с кровати. Ноги чуть дрогнули, но удержались. Руку он всё ещё не чувствовал, вернее, чувствовал, что она висит как куль. Он понадеялся, что действие обезболивающего не спадёт, как пророчил Юни.       Он посмотрел на скрюченного у кровати брата: ноги поджаты, плечи сведены, подбородок лежит на груди, а на щеке наверняка отпечатается сгиб одежды — и в груди разлилось слабое тепло. Упёртость — это их семейная черта. Мими бы тоже не ушёл, но точно придумал что получше верёвки. Он не стал задерживаться и вышел в безлюдный коридор, окна здесь не были зашторены, блеклый свет подступающего утра лежал как туман. Сохрани наивность детской фантазии, и можно было представить, что это потусторонний мир, но Мими давно уже разучился фантазировать, предпочитая смотреть на вещи без искажающей призмы. Это минимизировало размер и количество разочарований.       Чимин шёл, не цепляясь взглядом за номера палат, он и не знал, какая именно ему нужна, но Юнги сказал, что Джин только после скальпеля хирурга, а значит место ему в отделении реанимации и интенсивной терапии. Чимин знал расположение корпусов, поэтому добрался быстро.       Палата нашлась сама собой — на короткой кушетке рядом со входом сидел сгорбленный Ким Намджун. Он не спал и это не было праздным ожиданием — он сидел как сторожевой пёс под хозяйской дверью. Рядом на полу стояла не тронутая бутылка воды. Свет лампы резал его лицо, подчёркивая тени под глазами.       Стоило Мими появиться в коридоре, он не шелохнулся, но Мими чувствовал, что пойман взглядом, пусть поза не давала этого понять: локти упёрты в колени, ладони сжаты в кулаки, пустой взгляд смотрит в стену.       Подходя ближе, Чимин замедлил шаг.       — Намджун? — тихо позвал он, обозначая своё присутствие.       Намджун даже не вздрогнул, но перевёл взгляд на Чимина. Взгляд его стал изучающим. Всё ещё тёмным, но уже не пустым: из-за этого парня Джин подставился под выстрел, но почему-то злиться на него не получалось. Намджун не мог понять, что же в нём такого ценного, в то же время он понимал, что на месте Сокджина поступил бы так же.       Эти цветы жизни отнимали слишком много.       — Ты… чего не в палате? — осипшим от продолжительного молчания голосом спросил Намджун.       — Хотел проверить, как он, — пожал плечами Чимин. — Юнги сказал, что Джин… — он запнулся: имя застряло в горле. Намджун коротко кивнул, подтверждая вспыхнувшую в глазах Мими надежду — он прочитал её без слов. Чимин нашёл глазами дверь палаты и спросил: — Ты был у него? — Намджун чуть сильнее сжал кулаки, но молчал. Не был — понял Чимин. — Почему?       И снова повисло молчание, словно Намджун исчерпал лимит слов. А Намджун не мог ни зайти, ни сказать, что не может зайти к Джину. Потому что видеть его в таком состоянии невыносимо! Но разве может этот мальчишка понять? Джун и сам себя понять не мог. Он просто сидел и слушал, как шумят приборы, отбивая правильный ритм. Это его успокаивало.       «Слабак», — эта мысль сформировалась чётко, но Чимин не стал говорить, что разочарован этим «лидером», просто закатил глаза и дёрнул дверную ручку вниз, дверь открылась мягко, без лишнего шума. Но стоило ему сделать шаг внутрь — всего один шаг в стерильное, подсвеченное голубыми лампами пространство, — как что-то глубоко внутри оборвалось.       Стерильность здесь была почти пугающей. Воздух пах антисептиком и чем-то металлическим. Палата была рассчитана на одного пациента: одна кровать, три монитора, стойка с несколькими инфузоматами — зелёные и белые огоньки плавно мигали, отслеживая подачу препаратов и жидкости, капельница и две дренажные трубки аккуратно выведены к контейнеру — там едва слышно капало. Всё это напоминало больше любимую лабораторию Юнги или склеп, чем место, где держат живого человека, но аппаратура тихо гудела, издавая спокойные, ровные электронные вздохи, это говорило о том, что подключённый к приборам человек жив.       Джин был неестественно бледен, будто его оттёрли белизной. Едва заметное ровное дыхание ложилось на сухие губы, от чего короткие волоски над губой еле двигались. С левой стороны, ближе к рёбрам, под плотным хирургическим бинтом угадывалась форма повязки — след после операции, над ней — ленты датчиков ЭКГ. Серый монитор справа выводил линии сердечного ритма: стабильные, но слабые. Капельница медленно капала, прозрачная трубка входила в вену на руке, зафиксированную тейпом. На соседнем мониторе — пульс и сатурация.       Чимин на автомате сделал пару шагов и остановился, ударяясь о невидимую стену, стоял и смотрел. Каждый пик монитора отзывался в груди набатом — один, второй, третий… А в следующий момент грудь сжалась, колени подломились, он схватился за косяк и часто задышал.       Намджун появился за спиной как тень: он приобнял Мими за плечи и, бросив печальный взгляд на Джина, стал уводить парня.       Чимин вдруг ясно осознал, почему он не заходил. Потому что, увидев всё это… Увидев Джина таким… Он сам едва не распался. Значит, он тоже слабак. Но это по-настоящему страшно — до тошноты, до дрожи, до застрявшего где-то под рёбрами крика. Он прижал ладонь ко рту, чтобы не застонать, сам рванул к выходу. Ещё шаг — и он почти побежал.       Вернувшись в свою палату, он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и всё никак не мог выровнять дыхание, как если бы Намджун гнался за ним. Но он отпустил его сразу же, стоило Чимину дёрнуть плечом.       Юнги проснулся от хлопка двери, сел и стал оглядываться, опухший от сна и взъерошенный как воробей. Увидев его мятую щёку, Мими на мгновение стало спокойнее.       — Ты где был? — спросил его Юнги хриплым со сна голосом.       Чимин не ответил. Он пытался совладать с учащённым дыханием, бурлящими эмоциями и клюющими его мыслями, но не выдержал и просто залез под одеяло, сворачиваясь в комочек. Через некоторое время Юнги услышал тихий всхлип.       Ходят слухи, что иногда драконы плачут. Их слёзы до того редкое явление, что они на вес золота. Вообще, драконов сложно растрогать, выдавить из них слёзы очень сложно. Но это возможно, и тогда они льются потоком, но в один момент слёзы заканчиваются — слёзные каналы забиваются, — и тогда невыплаканные слёзы начинают накапливаться внутри. Из-за этого драконы застывают как каменные изваяния. Вокруг может рушиться мир — они не шелохнутся, у них слишком крепкая броня, чтобы пораниться, поэтому они и не думают о защите. Они глупые, на самом деле. Да и люди — глупые. Ведь драконьи слёзы — это слухи. Никто их никогда не видел. Юнги тоже не приводилось.       Он выдохнул и осторожно положил ладонь Мими на спину.       — Я рядом, — пробормотал он. — Всё нормально. — Юнги и сам не знал, будет ли.       Но он очень хотел в это верить.

***

      Тэхён обещал прийти на разговор, Юнги смиренно ждал, но на вторые сутки к горлу комком начало подкатывать сомнение: неужели, он просто отмахнулся от него, а сам… сбежал? Юнги не позволял себе верить в это, ведь настоящие волшебники всегда держат данное слово, но нет-нет и взгляд его грустнел. Мими молчал, его самого снедало несколько печалей сразу: новостей об улучшении состоянии Джина не поступало — Юнги держал руку на пульсе и исправно бегал на разведку, поэтому они были в курсе — и Чонгук ещё — обходил его палату стороной, как прокажённого. Если бы заглянул, Чимин бы его послал, но Гук не заглядывал. Это отдавало в груди чувством обиды.       Чимина забрали на процедуры, а Юнги забрали на свои — к Ли Феликсу. Юнги ненавидел его, ненавидел всё, что «псих» ему говорил, не хотел идти к нему. Снова зарядит свою пластинку про то, что Юнги нужно стать более самостоятельным. Будто Юнги не самостоятельный! Да он самостоятельнее многих своих сверстников. И умнее. И вообще, пусть лечит других.       С этими мыслями Юнги свернул в другой коридор. Он решил, что разговор ему нужен с другим человеком. Потому что с Юнги хватит. Как говорил Джин и дедуля Хан (Чимин даже задумывался, уж не одного ли они возраста), если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе, поэтому он поспешил к Тэхёну. Нашёл его в лаборатории, там он собирал свои вещи и готовил документацию.       Тэхён заметил его сразу, заметил блеск в глазах, в котором была щепотка надежды и горсточка радости — Юни всегда начинал светиться, когда Тэхён попадал в поле его зрения, заметил как он нерешительно заламывает руки и — в противовес — решительно держит подбородок.       — Я сейчас немного занят, Юнги, готовлюсь к передаче дел, — объяснил Тэхён коротко.       — Так ты всё-таки… улетаешь? — неверяще спросил Юнги, не собираясь уходить. Ему обещали разговор, Юнги его получит. Сейчас. Иначе когда? Перед самым отлётом, когда у него не останется времени повлиять?       — Да, и это не обсуждается.       — Почему ты хочешь улететь?       — Всегда хотел.       — Ты даже не хотел переезжать на базу, так что свою лапшу здесь можешь не развешивать, — упрямо сказал Юнги. Тэхён скептично осмотрел его небольшие уши и хмыкнул — там даже вермишель не задержится.       У Тэ были причины не хотеть ехать на базу тогда, одной из них был Юни, но объяснять этого он не стал. Вместо этого он сложил бумаги в стопку, отложил их в сторону и предложил Юнги занять место за партой. Сам сел рядом. А потом сделал строгое лицо и напомнил о том, что случилось на днях.       — Я всё могу понять, Юнги, — и снова это сухое «Юнги» резало слух, причём обоим. — Но твоя последняя выходка — это выше моего понимания.       — Я лишь хотел встретиться с Ким Намджуном. — Юнги не собирался врать Тэхёну, но нервничал и сцепил пальцы под столешницей.       Тэхёну ответ не понравился:       — Чтобы мой старший брат надоумил меня остаться? Потому что старших нужно слушать?       — Типа того.       — Я старший для тебя. Почему ты меня не слушаешь? — вывернул Тэхён его слова, тыча себе в грудь большим пальцем, выставленным из кулака.       — Не утрируй, пожалуйста, — вспыхнули глаза Юнги.       Тэхён медленно выдохнул, словно собираясь с терпением, которое у него подходило к концу. На самом деле Тэхён большим образом злился на себя, он понимал, что поступок Юнги лишь очередное доказательство слов специалиста, но считал важным донести до младшего суть его ошибки и убедиться, что он всецело осознаёт, чего она стоила. Больно, невыразимо больно ранить любимого человека, но Тэхён решил не быть мягким.       — Своими действиями ты поставил под угрозу выживание людей в общежитиях, тех же Намджуна и Джина. Они ждали людей Хосока, но пришли вы и им пришлось спасать тебя и Чимина. Их жизни были в опасности, как и людей, которых ты даже не видел никогда и больше не увидишь, — сказал он ровно, но в голосе сквозила сталь, на щеках гуляли желваки, а в глазах не осталось и крошки тепла. Потому что выжили не все. — Ради чего? Ради того, чтобы проверить, что скажет Намджун?       — Я думал… — Юнги попытался выдать что-то дельное, но слова рассыпались.       — Ты думал неправильно, — Тэхён повысил голос, он не кричал, но говорил жёстко, как с маленьким, как Юнги терпеть не мог, потому что он-то взрослый. — Ты даже не сообщил никому, что уходишь. Кто бы тебя искал, если бы что-то случилось? Ты об этом подумал?       Юнги сжал челюсть и молчал. Сказать в свою защиту было нечего. Тэхён продолжил:       — Ты не беспокоился о себе — ладно. Но ты втянул в это своего брата, своего родного человека, и только по счастливой случайности он не пострадал сильнее, — распалялся Тэхён.       — Но ты же нас спас.       — Ты хочешь, чтобы я всю жизнь тебя спасал? — спросил Тэхён с явным намерением услышать отрицательный ответ. Юнги сомкнул губы и молчал. Потому что — да, он хотел этого. — Я мог бы этим заниматься. Мне хочется быть опорой, — в глазах Юнги замерцал еле заметный огонёк надежды. Не огонёк даже — искорка. Тэхён её быстро погасил: — Но ещё больше мне хочется, чтобы ты научился делать это сам. И мог защищать других. Но пока я всё ещё вижу маленького самоуверенного мальчика.       Юнги вспыхнул. Это звучало обидно и… правдиво. Он действительно думал и думает только о себе. То есть он думает о других, но…       — Ты умный парень. Даже слишком умный для своего возраста. Но есть вещи, которые ты не видишь или не хочешь видеть. Ты не можешь подвергать опасности других, просто потому что тебе взбрело что-то в голову. И пока ты не поймёшь это, боюсь, говорить не о чем.       — Так получилось… — пробормотал Юнги, потому что ответить что-то нужно было.       — Не «так получилось», а «ты решил так сделать». — Тэхён ткнул пальцем в стол, будто фиксируя факт.       Юнги вздрогнул. Он понимал, что был неправ. Понимал это с момента, когда дверь после посещения полковника Чона захлопнулась за его спиной, понимал, но принял решение, что всё равно сделает это.       — Я… не думал, что всё так серьёзно будет, — всё же прошептал он.       — Вот именно. Ты не думал. — Тэхён откинулся на спинку стула. — А должен был. Ты же не маленький.       Тэхён замолчал поняв, что если не сделает этого или не переведёт тему, то наговорит лишнее. Феликс предупреждал, что лучше не обговаривать причины сейчас. Юнги должен сделать эти выводы сам, а Ли будет его направлять в нужное русло. К тому же, посещения кабинета психоаналитика у Юнги теперь назначено на постоянной основе. Своего рода наказание, приказ о котором Хосок подписал с огромным удовольствием.       Его слова ударили Юнги. Он почувствовал, как внутри всё сжалось — больно, обидно, неприятно. Юнги ожидал критики, но не такой беспощадной. Именно потому слова попадали в цель. Юнги резко вскинул голову:       — Я не маленький, я уже… Я хотел помочь, — сказал Юнги глухо. — Хотел сделать правильно. Хотел, чтобы ты… ну… чтобы ты не улетел. Я знал, что если поговорю с Намджуном, он скажет тебе остаться. Или подскажет, как тебя убедить. Я… пытался. Хотел, чтобы ты понял: ты мне нужен здесь. — Он снова спрятал руки под стол, а хотелось бы спрятаться там самому, и продолжил: — Я пошёл туда, пошёл к Намджуну, — он кивнул, подтверждая, что это был его собственный выбор. — Хотел сделать что угодно, чтобы ты не сбежал отсюда. От меня. — Он тряхнул головой. — Да, я поступил глупо. И знаю, что мог умереть. И знаю, что ты прав. Но… я просто не хотел, чтобы ты уходил, как будто я тебе мешаю. — Он посмотрел в стол, плечи его опустились.       Тэхён долго молчал.       — Во-первых, это не побег. А во-вторых, смотри, — он заговорил тише, но отнюдь не мягче, держать такой тон было непросто, — это и есть проблема. Ты хочешь, чтобы я делал выбор из-за тебя. Только из-за тебя. Ты хочешь, чтобы я жил рядом, всегда был доступен, всегда решал то, что ты боишься решать сам.       Юнги дёрнулся.       — Это не… — начал он, но Тэхён перебил его движением руки.       — Это не нормально. Не нормально для парня, который умнее половины взрослых на базе. Понимаешь?       Юнги промолчал.       Понимал.       И не хотел понимать.       — Я не прошу тебя вести себя как они, — сказал Тэхён. — Я прошу хотя бы начать думать, что любое твоё действие влияет на других. Ты не один. И от твоих решений зависит что-то или кто-то.       В груди Юнги что-то дрогнуло. Эта мымра (слово из лексикона Джина, конечно) Элли умерла, Тэхёну пришлось её убить, потому что иначе она бы убила Намджуна. Если бы Юнги не сделал глупость, Тэхёна бы там вообще не было. А Джин? Он пострадал физически. Чимин вообще, казалось, с ума сошёл. И всё это по вине Юнги. Он не мог смотреть на Тэхёна — слишком тяжело, слишком совестно. Но он нашёл в себе силы признаться.       Тэхён удержался от того, чтобы погладить его по спине и сказать, что он верит тому, что Юнги не хотел худа. Он верил, но решил, что раз начал дистанцироваться, то не нужно идти на попятную. Он встал и поспешил оставить его в кабинете одного — не нужно больше слов, от них обоим больнее.       Это не Юнги мешал, это Тэхён мешал Юнги взрослеть.       И всё же он сказал кое-что напоследок:       — Ты же обещал мне вырасти красивым.       Эти слова для Юнги оказались разорвавшимся снарядом.       Он не задержался там надолго, сердце колотилось как бешеное и требовало спустить пар. Он вспомнил о груше только тогда, когда понял, что ноги привели его не в зал и не в палату, а в собственную комнату. Ну и что он здесь забыл?       Он хлопнул дверью и привалился к ней спиной. В ушах стоял глухой звон и отголосок «ты обещал мне вырасти красивым», а в груди появилось неприятное ощущение, точно кто-то взял сердце в кулак и медленно сдавливает. Он стоял так какое-то время, потеряв счёт ему, пытаясь дышать ровнее, но с каждым новым вдохом претерпевая неудачу — дурацкое сердце трепыхалось в тисках как шальное. Юнги сжал зубы, заморгал часто-часто и зло — как будто мог так выдавить боль из груди, но и это не получалось. Груша?.. Да какая к чёрту груша, у него так руки дрожат, что скорее, груша сама бы ему наваляла.       Юнги провёл ладонью по лицу и перевёл взгляд на противоположную стену, туда, где под кроватью всегда прятался его маленький волшебный мир, подаренный ему Тэхёном — синтезатор. Его пальцы вдруг перестали дрожать, тело вспомнило ощущение игры раньше, чем голова. Юнги подошёл и опустился на колени, вытащил из-под кровати длинную коробку. Медленно и аккуратно, боясь поломать, он открыл её и достал инструмент, клавиши, маня коснуться себя, блеснули под светом лампы. Юнги положил его перед собой, привычным движением подключил наушники, подкрутил настройки и проверил заряд батареи — не новая, она быстро разряжалась, Юнги думал о том, что нужно её заменить, да всё руки не доходили.       Он некрасивый, но он умеет красиво играть.       Он закрыл глаза, но, зная множество композиций, не знал, что хочет сыграть. Он любил играть для других, для Тэхёна, и на самом деле не задумывался, что ему хочется сыграть для себя, всегда — что ему хочется сыграть для Тэхёна. Каждый раз, разучив новую мелодию, Юнги приглашал его и отдавал наушники, а сам играл, представляя мелодию мысленно, как если бы он был глухим как Бах. Но Юнги действительно не нужно было слышать музыку, чтобы знать, как она звучит, у него была многолетняя практика игры на нарисованных клавишах. И всё же, играл он не для себя. Играл, чтобы услышать пение Тэхёна.       Но сейчас ему хотелось оглушить себя музыкой. Нужная мелодия сама нашлась, будто стояла за спиной и дышала в затылок. Он просто провёл пальцами по клавишам, сыграв первые аккорды, и она, чувствуя своё превосходство, полилась. Ноты падали, как удары — тревожные, низкие, как глухие выстрелы в том, последнем бою. Юнги не думал о том, что играет, процесс поглотил его; знакомая мелодия вибрировала под пальцами и била по ушам. Когда-то давно Тэхён включал ему оригинальную композицию, Юнги она запала в душу, он подобрал версию для клавиш. Играл её, однако, нечасто. От неё душу наизнанку выворачивало — именно то, что нужно сейчас: мелодия перемалывала все внутренности как мясорубка. Властью Юнги «Вечный свет» заструился и звучал как реквием его собственным мечтам, а Юнги бил по клавишам так сильно, словно хотел вдавить пальцы в них и отпечататься в этом панихидном молебне.       Он играл с яростью, с болью, с той самой безысходной тоской, которую никто и никогда не должен был слышать.       Некрасивый.       Некрасивый!       НЕКРАСИВЫЙ!..       Мелодия, стремительная как гроза, и сломанная, и плавная, и щекочущая изнутри, она душила и выходила наружу не только нотами, но и слезами: крупные слёзы текли сами по себе, жгли щёки и, казалось, оставляли борозды. Юнги не трогал их, весь его мир превратился в мутную чёрно-белую ленту клавиш, а слёзы всё лились, падали на инструмент, смешивались с рваными аккордами.       Музыка стала ещё жёстче — клавиши стонали под силой ударов, а Юнги не замечал ничего вокруг. Он не заметил, как дверь отворилась, а на пороге появился Чимин, который решил не терять время и сбежать, пока его персональный надсмотрщик Юнги отлучился, но тут же наткнулся на него, счастливчик. Он хотел скорее закрыть дверь, не сделав и шага внутрь, но заметил дрожащие плечи, напряжённую спину брата, бешеные движения пальцев и громкие всхлипы, будто они и были мелодией.       Чимин открыл рот, чтобы позвать его, спросить, всё ли в порядке, но не смог. Понял, что не стоит. Юнги был в другом мире — слишком далёком, слишком личном. Чимин понял, что влезать туда — преступление. Он поспешно закрыл дверь, а сам решил вернуться в палату. Потому что знал, что после того, как выпустит боль, Юнги к нему вернётся. Чимин должен быть там для Юни.       Он вздрогнул, услышав грохот в комнате, но сдержался и не обернулся, не вошёл, не стал лезть, как он делал обычно. Он решил проявить уважение.       Юнги не слышал брата. Он так нещадно жал по клавишам дышащего на ладан инструмента, что на одном из аккордов синтезатор не выдержал. Что-то хрустнуло — громко и нелепо, как-то не по-настоящему. Несколько клавиш провалились внутрь. Юнги остолбенел. Секунда — и он понял, что произошло.       И что-то в нём оборвалось.       — Нет… нет-нет-нет… — зашептал он срывающимся голосом. — Это некрасиво…       Он снял с себя наушники рывком и отбросил их в сторону. Слёзы теперь лились без остановки. Он размазывал их ладонями по лицу и задыхался — рыдания рвались наружу, глубокие, болючие, безостановочные.       Юнги ударил себя кулаком по груди, а потом по корпусу синтезатора — с отчаянием и силой. Потом ещё раз. И наконец, в ярости и бессилии, схватил его обеими руками и швырнул в стену, тот раскололся, оставляя в месте удара царапину, тут же рассыпаясь клавишами и деталями. Одна из них прилетела Юнги в лоб, но он не почувствовал. Потому что обратился в камень.       Навалилась гулкая тишина, под её тяжестью Юнги сглотнул и резко сполз на пол. Он подполз и сгрёб клавиши руками, прижал их к себе и сбился в комок на полу. Его плечи дрожали, слёзы снова встали в глазах. Он снова плакал и не мог остановиться.

***

      Прошло несколько мучительно длинных и в то же время коротких, как вспышка, дней, и Чимина выписали. Юнги был только рад этому, потому что Мими и раньше был невыносим, но Мими на больничной койке — это босс невыносимости. Юни догадывался, что он вёл себя так специально, чтобы Юнги не скучал и не предавался меланхолии, но доказать этого не мог. Зато он обыграл Чимина — дракона, на минуточку! — в «Подземелья и драконы» и гордился этим. А в свободные минутки думал и думал о разговоре с Тэхёном, но ни к каким толковым выводам прийти не мог, тут гордиться было нечем.       Видимо, у Юнги в жизни наступила беспросветная чёрная полоса, но сколько бы он ни говорил своему отражению в зеркале, что чёрный ему к лицу, это не работало, тревожные мысли не покидали головы. Он всё делал не так: главным образом, не мог найти нужных слов для Тэхёна, а потом взял и разрушил его подарок. Он долго сидел над останками синтезатора, жалея и ругая себя, прежде чем сгрести их в мусорное ведро, потому что волшебником Юнги был только начинающим, и знаний, чтобы собрать инструмент, у него было недостаточно. Когда позже он вернулся в комнату, решив, что сходит с этим ведром к Тэхёну и попросит его помагичить, обнаружил, что мусор уже вынесли. От этого стало совсем невыносимо, но снова Чимин нашёл как перетянуть внимание на себя.       Юнги мог бы догадаться, что у Чимина на душе совсем не лучше и что он каждую ночь бегает к палате Джина и сидит плечом к плечу с Намджуном — странным образом, этот гигант его успокаивал: в Намджуне Чимин находил отголоски своего беспокойства за Джина, — но Юнги не замечал ничего. Мими варился в этом самостоятельно — как привык.       В ночь выписки Чимин снова пришёл по знакомому маршруту. Сегодня — в последний раз, потому что после выписки сможет приходить только в дневное время, а днём и настроение другое, и атмосфера, и вообще не похандришь: вся больница будет стоять на ушах, громыхать каталками, звучать всевозможными диагнозами и кого-то спасать — вся её кровеносная система будет функционировать; это ночью врачи спят как растения и можно страдать в собственное удовольствие, а днём — пожалуйста, не мешайте своими соплями.       Джин уже очнулся. Все дни напролёт Намджун проводил с ним в палате, но ночью, когда он засыпал, Джун выходил в коридор и ждал Чимина. Знал — он снова придёт, и не хотел оставлять его один на один со своими терзаниями. Он ждал его на узкой скамье у стены, которая давно уже должна была продавиться от чужих ожиданий и тревоги, но всё ещё держалась. Все они держались.       Чимин пришёл и сел молча рядом, втянув голову в плечи, пытаясь уменьшить себя. В пальцах он мял край рукава, взгляд то и дело скользил к двери палаты, но всякий раз он спохватывался и отводил глаза.       Намджун молчал, просто дышал рядом — тихо, ненавязчиво. Чимин реагировал на него как птенец на тёплый свет: не смотрел прямо, но неизбежно тянулся.       — Он давно очнулся, — наконец сказал Намджун мягко. — Уже несколько дней.       Чимин кивнул, но не поднял головы.       — Почему не заходишь? — голос у Намджуна был спокойный, совсем не осуждающий. — Джин будет рад тебе. Правда.       — Рад? — огрызнулся Чимин, почти шёпотом, но резко. — Ну, я тоже рад, что он очнулся. — Голос его ни о какой радости не говорил.       Намджун усмехнулся уголком губ, но ничего не сказал на это. Он видел Чимина насквозь: напряжённые плечи, дыхание, которое сбивалось, стоило произнести имя Джина. Видел, как тот злился, ершась. Намджун знал, что он зол на него из-за того, что Намджун стал причиной, по которой Сокджин не переезжал на базу. И знал, что он зол на Сокджина за этот выбор. Эгоизм в этом мальчике откликался в Намджуне — он так же злился на него, когда Джин проводил время с этими детьми, с ними, а не с ним.       — Я не слабак, понял? — ткнул Чимин пальцем в дверь, не зная, что хочет этим показать: какой он смелый или какой упрямый. Получалось, что за вторым терялось первое.       Намджун не стал это комментировать.       — Он скучает по тебе, — просто сказал он. — Каждый день спрашивает как ты, — он чуть улыбнулся.       У Чимина будто под кожей зажгли лампочку — тепло разлилось по телу и он внутренне засветился, скидывая на долю секунды броню. Тут же испуганно захлопал глазами и нахмурился, чтобы скрыть это.       — Передай, что я супер. Лучше всех, — фыркнул Чимин.       — Ты сам можешь сказать ему это.       — Велика честь.       Намджун приподнял бровь:       — Ты, я гляжу, специалист по драме, а я думал, это его роль.       Чимин фыркнул и уткнулся взглядом в пол. Они ещё немного говорили и спорили о мелочах и чуть-чуть о важном, посмеялись с того, что Хосок притащил Сокджину цветы и пожелал скорейшего выздоровления, а у Джина они тут же вызвали аллергию.       Голоса их были тихими, почти шёпотом — как если бы кнопка громкости по умолчанию устанавливалась на минимальное значение с наступлением ночи. Но в палате за дверью лежал человек, который не спал и старательно прислушивался, он слышал не каждое слово, но жадно ловил их и в конце концов не смог удержаться.       Из-за двери послышалось движение — лёгкий, хриплый вздох. Потом:       — Мими?       Оба замерли, переглянулись, как пойманные на горяченьком. Голос был слабым и в то же время уверенным, Джин не просто так его звал, он звал его, настроенный на встречу.       — Мими, зайди, пожалуйста.       Чимин поднял голову, будто не сам, а кто-то взял его за подбородок. Глаза мгновенно наполнились отчаянной надеждой. Намджун положил руку ему на плечо и чуть сжал. В одно мгновение наполнившись уверенностью, Чимин встал и скользнул к двери, но стоило коснуться холодного металла ручки, как вся уверенность слетела, но он собрал остатки смелости, которые хранил как раз на подобный случай, и потянул её вниз. Дверь тихо скрипнула, все накопленные ночами страхи растворились в одном единственном слове, которым Джин встретил только его:       — Я так соскучился.       В полумраке, в котором только лампа над кроватью светила мягким, приглушённым светом, рисуя фигуры из теней на стене, Джин выглядел одновременно таким знакомым и совершенно новым: глаза усталые, но взгляд тёплый; лицо осунувшееся и до боли родное. В сравнении с тем Джином, которого Чимин наблюдал после операции, этот выглядел бодрым, с румянцем на щеках и блестящими глазами. Свежая повязка опоясывала место ранения, сам он полусидел на кровати       Чимин застыл у порога — дышал неглубоко, словно воздух внутри палаты сгустился настолько, что диафрагма с трудом справлялась       — Мими… — выдохнул Джин. Имя вплелось в его дыхание.       У Джина в груди разворачивалось тяжёлое, тягучее чувство вины, которое копилось годами. Чувство, что он однажды оставил ребёнка, который смотрел на него, как на целый мир. А этот ребёнок теперь стоял перед ним взрослым, старался казаться сильным… и стал невероятно красивым. И умным. И всё ещё — его маленьким Чимином, которого он потерял из-за собственного выбора.       Но сильнее вины было другое — тихая, почти болезненная радость. Она всегда приходит только после долгой разлуки, когда не веришь, что видишь лицо, которое снилось ночами.       — Подойди… пожалуйста.       Чимин шагнул, но остановился в двух шагах от кровати. Глаза блестели, губы сжаты в упрямую линию.       — Ты… — он сглотнул, прочистил горло, расправил плечи и ухмыльнулся: — Ты выглядишь ужасно.       Джин слабо улыбнулся. Он видел, что дерзость у него напускная, ненастоящая.       — А ты… — взгляд мягко пробежал по лицу Чимина, по линии скул, по глазам, которые смотрели прямо и уверенно. — Ты стал… таким взрослым и красивым. Я горжусь тобой, Чимин.       Слова ударили в самое сердце. Чимин резко отвёл взгляд, как если бы слова обожгли его. Он хотел обозлиться. Хотел напомнить ему, как тот ушёл и отправил Чимина на базу одного. Как Чимин ненавидел себя за то, что продолжал ждать. Гордость? Чимин собой не гордился, и Джину нечем гордиться. Дурной. Но вместо злости в нём росла другая жажда — жажда шагнуть ближе, ощутить себя в объятиях Джина, спрятаться в них, как раньше.       Но он держал дистанцию.       Джин видел эту борьбу — она отражалась в каждом взгляде Чимина, в каждом движении его пальцев здоровой руки, которые то сжимались, то разжимались у бедра. Он вдохнул поглубже, собираясь с силами.       — Мими… — голос стал чуть хриплым. — Я… хочу извиниться. За то, что тогда… принял такое решение.       Внутри Чимина что-то болезненно дрогнуло, но он не шелохнулся. Он так долго ждал этих слов. Представлял, что услышит их, и… Думал, что именно они должны были облегчить боль. Но, стоя здесь и сейчас, он понял — это не то, чего он ждал.       Он просто хотел, чтобы Джин сказал, что вернулся к нему. Но Джин вернулся по другой причине. И это нормально. Сейчас это нормально, повторил сам себе Чимин. Он сделал глубокий вдох и выдохнул, успокаивая себя. Он решил отключить ненужные эмоции.       — Да ладно, — растянул он губы в фальшивой улыбке и плюхнулся в продавленное кресло, в котором дневал Намджун. — Кстати, говоришь я повзрослел, а называешь детским прозвищем. Давай так не делай, ладно? — капризно попросил он, контролируя тон.       Джин заметил, как он изменился, но решил подыграть. Если ему так легче, то Джин не вправе рушить его зону комфорта. Снова.       — Хорошо, Ми… Чимин. Как скажешь.       — Класс. Здорово, что мы на одном вайбе, — он сделал сердечко из пальцев и подмигнул Джину.       — Боже мой, это словечко из словаря Чон Чонгука? — деланно ужаснулся Джин.       — Кстати, он вообще-то уважаемый преподаватель, — вздёрнул нос Чимин, усмехаясь.       А Джин принялся мысленно считать сказанные им «кстати», которые Чимин забыл контролировать.       — Кстати, а знаешь, я всегда тяготел к вам двоим немного больше, — Чимин старательно избегал слова «любить». — В детстве, когда я не знал, что Намджун охмурил тебя, я даже мечтал, что вы с Чонгуком поженитесь и усыновите нас с Юни. — Чимин рассмеялся, будто рассказал хороший анекдот.       Джин опешил, но решил поддержать шутку. Шутку, в которой есть доля правды.       — Ты готов был отдать мне Чонгука?       — Тоже мне ценность, — надул щёки Чимин.       — Он приходил ко мне до тебя, — мягко сказал Джин. — Поделился тем, что на сердце.       — Он индюк с длинным языком, — выдохнул Чимин, немного паникуя, потому что сам не знал, что у Гука на сердце. Зато был в курсе, что у него в штанах. И если он растрепал об их «отношениях», то это испанский стыд, снова используя выражение из словаря Чон Чонгука. Чимин покраснел и отвернулся, решив немного скорректировать тему разговора: — Растрезвонил всем, что я его обокрал! Наглая ложь. Я лишь позаимствовал. — «И не вернул», — осталось невысказанным.       Чонгук тоже хорош — взял сердце Чимина и тоже не вернул. Так что один-один.       — Он не из вредности это сделал, ты же знаешь, — потянулся и успокаивающе погладил его по руке Джин.       Чимин позволил это, но внутренне напрягся. А про мотивацию Гука он и так знал. Чонгук паниковал, когда потерял Чимина и Юнги. Неожиданно обнаружил пропажу вещей, и всё слилось в один комок. Не поделись он своими соображениями, подмога с базы могла припоздниться.       — Всё равно, — упрямо гнул своё Чимин. — И о чём он натрещал? На меня жаловался?       — Не жаловался, а признался.       — В чём?       — Этого я не скажу, — Джин изобразил, что закрывает рот на замок.       — Фи, ну и не надо, — сложил руки на груди Чимин и надулся ещё сильнее, становясь как воздушный шарик.       Джин поймал себя на мысли, что хочет положить пальцы на его щёки — округлые и мягкие как спелые персики — и надавить, смеясь. Раньше это легко можно было провернуть, сейчас — к этому нужно будет долго идти. Но ведь он вернулся к нему, вернулся к своему Мими, теперь Джину даже море казалось по колено.

***

      Дверь комнаты тихо пискнула, принимая правильный пароль, в ту же секунду проснувшийся Чонгук не вздрогнул и не открыл глаз, чтобы убедиться. Только один человек мог приходить так — бесшумно, уверенно, будто это его личное пространство.       Чимин.       Тёплым котёнком он нырнул к Чонгуку под бок, словно искал там спасение. Гук мгновенно обнял его, прижимая к груди. Ни секунды сомнения, ни одного вопроса. Он притянул Чимина ближе, спрятал нос в его волосах, вдохнул родной запах и впервые за эту неделю почувствовал себя хорошо — Мими здоров, пришёл сам и не ворчит. Пока.       Но что поделать, даже его ворчание для ушей Чонгука звучало как музыка. Он уже давно признал для себя, что любит его. Больше — он признался в этом Тэхёну и Джину, своим старшим товарищам. Он и Хосоку рассказал, но Хо отмахнулся со словами, что это блажь, пройдёт. Но Чонгук не против казаться блаженным в его глазах, лишь бы обнимать Чимина каждую ночь. Потому что это не пройдёт. Просто Хосок, кажется, никогда не любил, ему не понять.       — Врачи отпустили или ты сбежал? — спросил Гук сонно, поглаживая Чимина по спине и глядя на него из-под полуопущенных ресниц. Тёплый свет ночника ложился на его кожу и вновь нарисованные веснушки мерцали, как звёздочки.       — Я примерный так-то, — привычно огрызнулся тот, но голос был мягок — он не хотел спорить сейчас.       Они полулежали, переплетённые, в каком-то ленивом, ночном уюте. Обычно именно в такие минуты хотелось быть искренним до кончиков ногтей.       — Хочешь поговорить? — осторожно спросил Чонгук.       — Не хочу, — буркнул Чимин. — Но говори.       Чонгук фыркнул — это так типично по-чиминовски: не хочу, но ты делай, если хочешь. Всё же он решил сказать:       — Ты обманул меня.       — Фактически — нет.       — Как раз фактически я оказался обманут, — не согласился Чонгук.       — Сам лопух, — пробурчал Чимин. — Мог и сменить код от двери, раз уж ты такая дама в беде.       Чонгук не стал отвечать на это. Сменить код и запретить Мими проскальзывать к нему в комнату, как этой ночью? Ну не дурак ли, такое предлагать.       — Чего молчишь? — заворчал Чимин. — Тоже скажешь, что это глупо было?       — Нет. Я скажу другое. — Чонгук сжал его крепче и прошептал: — Мими, больше так не делай. — Это прозвучало честнее, чем любой запрет, потому что он не был запретом как таковым — это была просьба.       — Почему? — Чимин поднял глаза на него, щурясь. — Тебе какое дело до этого?       Он спрашивал с вызовом, в то же время его большие глаза алкали получить ответ. Чонгук видел это ясно: он знает ответ, он хочет его услышать, но боится, потому что другие губы уже говорили ему, что любят, обещали не оставлять и заботиться, но не выполнили обещания.       Чонгук знал, что поступать так не станет, поэтому наклонил к нему голову, шепча:       — Потому что я люб…       Глаза Чимина округлились в диком ужасе, ладошка легла на губы Чонгука, запечатывая его.       — Замолчи сейчас же. Не надо, — зашептал он. — Не говори тут громких слов, Чон Чонгук.       Сердце Чонгука провалилось куда-то вниз. Слова ударили по нему сильнее, чем он ожидал. Но он видел — за резкостью Чимин прятал страх. Тот самый страх вновь поверить и остаться в дураках.       Он мягко убрал его ладонь с губ и спросил:       — Думаешь, если не сказать вслух, то этого нет?       — Думаю, тебе нужно научиться думать, прежде чем открывать рот.       — Люблю. Люблю. Люблю, — несколько раз повторил Чонгук.       — Не говори мне о любви, Чонгук! Я этого накушался. Аж тошнит, — вскричал побледневший Чимин, кончики ушей которого полыхали. — Не нужно! — Он не был тем, кто раздаривает свою любовь, но Джина, он любил искренне. А тот его предал. Пусть характер чувств отличался, но дважды входить в одну воду — воду надежды и доверия — он не собирался. — Так что засунь эти слова себе обратно и заткнись!       — Даже такого истеричного — люблю, — вредно сказал Чонгук.       Чимин понимал, что просить Гука что-то не делать — верный способ заставить его это сделать, но было поздно. Теперь никакие слова не сработают. Но он очень хотел заставить его замолчать, поэтому вместо дальнейших препирательств накрыл его губы своими. Он хотел просто заставить его молчать, но почувствовав вкус губ, которые не целовал уже больше недели, стал вдруг жадным. Поцелуй стал несдержанным и требовательным, потому что Чимин изголодался по его телу и теплу.       Мими боялся слов, но не прикосновений. Чонгук понимал это и отвечал ему тем же — он тоже скучал, но между вдохами он шептал своё упорное «люблю», а Чимин бесновался и кусался. Долгожданный поцелуй был сумбурным, глубоким, перехватывающим дыхание. Они цеплялись друг за друга, как если бы это был последний миг, перед тем как они исчезнут.       — Замолчи! — выдохнул ему в губы Чимин, отстраняясь на миг, после того как съел очередное «люблю». — Почему ты никак не перестанешь?       Он оттолкнул Чонгука и встал. Чонгук нахмурился       — Тогда мне, может, тоже улететь, — тихо произнёс он, вспомнив совет Тэхёна.       Ему казалось, это прозвучало как бравада. Особенно когда он увидел как бледность лица Мими сменилась пепельным оттенком, а зацелованные губы дрогнули, он понял, что перегнул.       Мими сделал шаг назад — к двери, как затравленный зверёк, а Чонгук чуть не свалился с кровати, поспешив вскочить с неё, чтобы не позволить ему уйти раньше, чем они обсудят сказанную Гуком глупость.       — Ты… что? — прошептал Чимин глухо. В этих двух словах была вся боль от предательства. Он же говорил ему замолчать. Предупреждал. А Чонгук… Для него всё это игра? Чимин не мог поверить в эти выводы, которые напрашивались сами собой.       Чонгук не успел дойти — Чимин сам кинулся к нему. Не чтобы обнять — а чтобы толкнуть. Они столкнулись, завозились, потеряли равновесие и вместе рухнули на пол. Чимин оказался сверху — растрёпанный, дышащий рвано, с блестящими как ёлочные шары глазами — в них собрались слёзы, которые ещё не успели упасть. Он отпихивался от рук Чонгука и пытался ударить кулаками, совершенно забыв, что удар у него поставлен, выбить зубы Гуку, изловчившись, он мог без проблем. Но конкретно сейчас его мозги отключились, а сам он превратился в маленького обиженного мальчика, которого снова хотят бросить.       Чонгук смотрел на него снизу, блокировал удары на автомате и думал о том, что ему хочется вырвать себе язык. Он сам не понимал, зачем это сказал, он ведь даже не обдумывал этот вариант — сразу Тэхёну сказал, что без Мими он никуда. Но чёрт дёрнул за язык, теперь перед собой он видел не сильного дерзкого парня, который однажды пришёл к нему и сказал «давай поцелуемся», он видел, что непоколебимая фигура пошла трещинами, обнажая спрятанную внутри боль. Гуку захотелось собрать всю её руками и раздавить.       Он перехватил тонкие запястья и прошептал:       — Я никуда. Слышишь? Никуда не денусь. Никогда тебя не брошу.       Чимин хотел послать его. Хотел рвануться, выдернуть руки, ударить сильнее. Хотел что-то сказать — что-нибудь колкое, холодное и способное оттолкнуть Чонгука, вытолкнуть его из собственного сердца и головы на расстояние, где уже не будет больно. Но слова застряли, горло сжало.       — Пусти… — прохрипел он, это звучало не требовательно — отчаянно.       Чонгук не пустил. Он применил мягкую силу: держал его аккуратно, ладони обхватывали запястья с нежностью, но крепко, словно говорили: ты можешь биться и злиться, можешь сделать мне больно, я выдержу.       — Не уйду, — повторил он ещё тише. — Не от тебя.       Но Чимин, всё ещё взвинченный до дрожи, не мог поверить. Он рванулся ещё раз, попытался выдернуть руки — мышцы под кожей дёргались, дышать стало ещё труднее.       — Неправда! — выплюнул он, как Юни делал это ребёнком. У него был период, когда он на всё отвечал «неправда», рыча букву «р» и страшно гордясь, что научился выговаривать её. Это воспоминание всегда заставляло улыбнуться, но сейчас схема не работала. Лицо Мими скривилось: — Все говорят, что не бросят, пока не бросят.       Каждое слово резало самого же Чимина — он чувствовал это, но всё равно говорил, потому что эта боль была неистребима — столько лет она с ним, даже Джин уже рядом, а всё равно болит.       — Чимин. — Голос был глухим, серьёзным. — Я понимаю, почему ты боишься верить.       — Ты ни хрена не понимаешь! — выкрикнул он.       Дрожь прошла по его рукам — Чонгук почувствовал и скользнул ладонями вверх по локтям и плечам, сам поднялся и приподнял Чимина вместе с собой, притянул его чуть ближе, заставляя смотреть себе в глаза. Одну руку он положил ему на щёку, Мими вздрогнул, но не оттолкнул, отвёл взгляд, отвернулся и заморгал часто-часто.       Чонгук не мог не заметить, что ресницы стали влажными.       — Эй… — выдохнул он мягко. — Посмотри на меня.       Чимин упрямился, нижняя губа задрожала.       — Пожалуйста.       Ещё секунда — и Чимин повернул голову. Медленно, будто нехотя. Будто это стоило ему огромных усилий. И Чонгук увидел — глаза, полные паники, ещё не пролитых слёз и боли, которую Чимин хранил много лет. Увидел того мальчишку, который хотел быть любимым, но очень боялся.       — Я здесь, — сказал он. — Я с тобой. И никуда не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.       Слова проникали в Чимина как пули: выпущенные изо рта Гука, они наталкивались на стены внутри него — высокие, толстые, выстроенные годами — и дробили их силой удара. Он дышал рвано, неровно, пальцы сжимали футболку Чонгука так сильно, что тот почти чувствовал, как ногти впиваются в кожу.       Чимин сдавил кулаками ворот — словно хотел убедиться, что тот не исчезнет. Слеза сорвалась. Чимин тут же смахнул её резко, раздражённо — стыдливо. Но следом покатилась вторая, третья. Он пытался отвернуться, Чонгук бережно придержал его и развернул обратно.       — Не смотри… — выдохнул Чимин, еле слышно. — Не смотри на меня таким…       — Каким? — спросил Чонгук.       Чимин хотел ответить, но не нашёл слов. Чонгук решил проблему — поцеловал его. На этот раз тягуче и мягко, но всё ещё жадно. Этот поцелуй со вкусом слёз, с дрожью, с пронзительным безмолвным обещанием остаться рядом был не долгим.       Оторвавшись от губ Чонгука, Чимин грудью навалился на него, словно искал убежище, прижался холодным лбом к его плечу. Чонгук только крепче обнял его, осторожно, почти несмело, коснулся губами его виска.       — Тихо… — шепнул он. — Я здесь. И никуда, слышишь? Никуда не уйду.       Ангел может спускаться смело — пусть спускается и ест Чонгука, но Чимина он защитит.       Чимин сжал его сильнее, пальцы дрожали, он сделал какое-то подобие кивка. Крошечное движение — но для Чонгука оно значило всё: Мими ему верит, даже сердце застучало ровнее. Он почувствовал, как дышать становится легче и как тело Чимина постепенно тяжелеет на нём — он тоже расслабился.       Последовавшая за этим интимная близость была ленивой — как штиль после бури. Это было им несвойственно — обычно оба предпочитали более энергозатратное мероприятие, — но сейчас было необходимо именно так: двигаться не из-за страсти, а из-за желания быть рядом — так близко, как только возможно. Пальцы скользили по плечам и спине, рисуя невидимые узоры. Влажные поцелуи падали на губы, на плечи, на ладони, на бёдра — куда придётся. В каждом прикосновении — нежность и забота, не стремление овладеть, а желание отдаться и удержать друг друга в этом редком моменте.              К себе Чимин ушёл под утро. Просто сбежал, а Чонгук позволил. Но оба знали, что что-то изменилось, и обратного пути нет. Чимин не говорил слов любви, он показал свои чувства, обнажая душу. Это было громче и правдивее всяких слов.       — Где ты ночевал? — встретил Чимина строгий голос Юнги. На его лице пролегли тени — он всю ночь не спал.       Мими не нравилось, что он продолжает над ним квохтать. Он вообще-то старше.       — У Чонгука. — Чимин сказал это как само собой разумеющееся. — Мы любовники. — Он специально уточнил это для того, чтобы Юнги уронил челюсть.       Так и случилось.       Нет, Юнги давно знал, что между Гуком и озабоченным Мими что-то есть, но услышать это в лоб было неожиданно. Юнги долго моргал как крутящийся значок при попытке перезагрузить систему. Когда наконец заговорил, голос был хриплым:       — Вы… что?       — Сексом занимались, — невозмутимо пояснил Чимин. — Много, кстати. Чонгук выносливый.       Юнги зажмурился и прикрыл лицо рукой:       — Спасибо за информацию, без которой я мог бы прожить всю жизнь.       — Ты спрашивал, я ответил, — пожал плечами Чимин, доставая из шкафа вещи для душа. Прошедшая ночь перевернула внутри него многое и вернула прежнего беззаботного Чимина.       — Я спрашивал, где ты ночевал, а не подробности, — провёл ладонью по лицу Юнги.       — Так это я без подробностей, — невинно хлопнул ресницами Чимин. — Вот если тебе интересно, какой у Чонгука…       — Замолчи, — прикрикнул на него Юнги.       — И не надо так смотреть, — бросил через плечо Чимин, проходя мимо Юнги. — Это нормально. Всё просто.       У Чимина всегда и всё просто: дёргает за волосы — хочет тебя, проявляет заботу — хочет тебя, в упор не замечает — хочет тебя. У него пубертат головного мозга, Юнги сомневался, что это лечится.       — В твоей голове много чего нормально и просто, — скрестил он руки на груди.       — Ты можешь этого не понимать, потому что не пробовал, но секс решает большинство проблем, — поделился Чимин. Он уже почти зашёл в ванную комнату, но внезапно развернулся и встал, как человек, которому срочно понадобилось что-то объяснить. — Гук здоровый взрослый мужчина, ему нужен секс. И мне нужен секс. И Тэхёну, кстати, тоже нужен секс. Намджуну с Сокджином — тоже, поэтому они и вместе. Кто там ещё? А, Хосок, — Чимин приставил пальцы к подбородку, задумавшись, но в итоге покачал головой: — Про него не скажу, он странный. Но Тэхёну точно нужен секс.       Юнги покрутил пальцем у виска и присвистнул. Свист получился хорошим, не зря учился.       — Интересная диагностика. Ты диплом где взял? — спросил он брата, приподняв бровь.       — Я эксперт, — не моргнув глазом, ответил Чимин. — У меня развито чувство сексуального голода у других. — Он ткнул Юнги пальцем в грудь: — Вот у тебя, например, вообще ничего. Ты питаешься буквами и нотами.       — Я тебе сейчас… — замахнулся на него Юнги.       — Но Тэхён! — перебил Чимин, подняв палец вверх. — Он тоже здоровый взрослый мужчина. Ему, сто процентов, нужен секс. Думаешь, почему он решил улететь? Потому что ты даже не дал ему жену завести и позволить себя усыновить. А всё почему? Просто ты сам на него глаз положил.       — Тупость! — перебил его Юнги.       Чимин замахал руками:       — Нет, ты послушай, а потом делай выводы. В общем, ты блокируешь ему обычные физические потребности, сам ничего взамен не предлагаешь, а ещё возмущён, что он улетает.       — По-твоему, он летит в поисках… секса? — Юнги это слово неприятно было произносить. Оно казалось бездушным. Даже книжные герои, которых он встречал на страницах, занимались любовью.       — Секс-вояж, — хихикнул Мими, но поймал гневный взгляд Юнги и присмирел. — Ты просто не пробовал, вот и не можешь понять. Физическое слияние, все дела, — соединил он указательные пальцы.       — Такая физика меня не интересует, — был категоричен Юнги.       — Хорошо, я могу и другими словами. При недостатке половой жизни или из-за гормональных скачков, например высокий уровень тестостерона, как побочный эффект, происходит сексуальное возбуждение. Чем больше недостатка, тем больше хочется. И кстати, это возбуждение нельзя игнорировать. Это может привести к эректильной дисфункции. Поверь, такая физика Тэхёна интересует.       — Откуда тебе знать?       — Я же сказал, я эксперт по этой части.       — Перестань пудрить мне мозги.       — Перестань сходить с ума, — парировал Чимин. Он решительным шагом подошёл к его кровати и вытащил из-под неё коробку, открыл и показал Юнги, что она пустая. — Где бренчалка? Разбил её?       — Как ты понял? — отвёл глаза Юнги.       — Сложил дважды два. Мне на кровать прилетела одна клавиша, — выдохнул Чимин. Он достал её из-под подушки и вручил Юни. — Держи. Остальное выкинул?       Юнги изобразил что-то наподобие кивка и понурил голову.       — Это спермотоксикоз, — сделал вывод Чимин.       — Это просто музыка… была некрасивой.       — Или ты?       — Или я, — согласился Юнги.       — С каждым моим словом соглашаться будешь? — вспыхнул Чимин. — Подотри сопли и действуй, сестра. — Так иногда говорил Джин. Чимину нравилось это выражение, поэтому он часто его использовал. Обычно Юнги не выкупал шутку и куксился, а сейчас проглотил, даже слова не сказал. Чимин решил дожать. — У него всё сложно. Ему нужен кто-то рядом. Спокойный и надёжный. Как ты.       Юнги почувствовал, как внутри поднимается волна нехорошего предчувствия. Чимин сейчас на что намекнул — на то самое? Ему жить надоело?       — Нет. Нет, стой. Ты же не хочешь сказать?       — Хочу, — кивнул Чимин. — Но не буду. В общем, ты меня услышал, а что с этим делать и как интерпретировать — решай сам. — Он помахал рукой и окончательно скрылся за дверью ванной комнаты.              Погружённый в размышления Юнги остался наедине со своими мыслями. Он вроде бы и задумался о жизнеспособности теории Мими, но всё же сомневался, что дело выгорит. С другой стороны — а что Юнги теряет?       Тэхёна он хотел себе целиком и полностью. Факт. Но раньше Юнги не думал об интимной составляющей. Вспомнилось, как несколько лет назад Юнги с Мими стали свидетелями подобной близости с участием Тэхёна. Тогда Юнги жутко заревновал, потому что думал, что Тэ таким образом делает себе другого ребёнка — своего, будто Юни не был его, будто хотел заменить его, или… в общем, Юни тогда знатно намучился, навыдумывав то, чего не было. Потому что оказалось, что дело было в обычном, свойственном взрослому мужчине желании совокупления, или, говоря словами Мими, Тэхёну просто хотелось секса. И вряд ли сейчас хочется меньше, а значит в словах Чимина есть смысл. Эксперт, конечно, громко сказано, но он точно фанат подобного жанра.       Юнги упёрся ладонями о край стола и выдохнул, наклоняясь над ним и чувствуя, как внутри всё натягивается. Он снова прокрутил в голове слова брата «Тэхёну нужен секс». Юнги поморщился. Слова казались дешёвой драмой, каким-то фарсом, который должен существовать только в голове Чимина или в дешёвом бульварном чтиве — Юнги такое не читал, но Юнги не был идиотом. Тэхён вёл себя странно: срывался, уходил в себя, задумывался так, как если бы внутри него шли жесточайшие дебаты. Всё это время Юнги думал, что это просто стресс. Давление. Страх. Но если… если дело действительно в том, что он слишком долго один… в этом самом плане? Он ведь не стал говорить Юнги прямо, что хочет улететь для создания семьи, он стал отгораживаться всякими выдуманными причинами: «тебе надо повзрослеть», «ты слишком маленький». Юнги начинал догадываться, что Тэхён просто не хотел обсуждать с ним интимную составляющую. Но это не значит, что её нет!       Юнги выдохнул через нос, прикрыв глаза. Он не знал ничего: кого Тэхён любил, нужен ли ему кто-то рядом, как давно у него вообще была близость. Чимин, конечно, сформулировал это как обычно — грубо и без тормозов, — но суть была правдивой: человек не машина, иногда телу нужен контакт с другим телом, почувствовать тепло. Юнги было достаточно объятий, но если Тэхён такой взрослый и страждущий, и если ему действительно нужно чувствовать больше, чем объятия, то винить его не за что.       Тэхён… Тэхён для Юнги был одновременно самым понятным и самым сложным из всех. Нежный внутри, как камень снаружи, слишком закрытый, привыкший держать в себе мысли и эмоции.       И Юнги собирался предложить ему себя.       Он сел на край кровати, сцепив руки в замок, уронил на них голову. Это звучало ужасно! Словно он собирался разложить себя перед Тэхёном как рекламный буклет «Специальное предложение недели, успей воспользоваться».       Да он бы первый себя ударил в нос за такое. Но если Тэ действительно это нужно… Юнги вздохнул, вспомнив, как Тэхён иногда смотрел на него — не в упор, а боковым взглядом, точно боялся, что его заметят — тихо и осторожно. Внутри что-то шевельнулось — ответственность. И снова вспомнились слова Тэхёна о том, что Юнги поступает как маленький.       Может в этом и был смысл слов — Юнги нужно начать думать как взрослый во всех планах?       Если так, то Юнги не будет лениться и научится. Мысль была абсурдной, но искренней. Хоть сейчас садись и штудируй Камасутру, всю от корки до корки, он же всегда хорошо разбирался в том, что казалось сложным. Он тоже может стать экспертом, но в отличие от Мими, настоящим, а не самопровозглашённым. И он возьмёт на себя эту ответственность — обеспечит Тэхёну требуемую поддержку, даже если это будет единственным, что Тэхёну будет от него нужно.       Видимо, они не Артур и Монтанелли. Видимо, они герои другого романа. Может и любовь в этом романе другая. Если так, то Чимин и правда в них специалист.       Он провёл ладонью по лицу и сел ровнее. Было страшно не только думать об этом, но и предложить — сказать вслух. До дрожи в коленках стыдно. Но молча смотреть на то, как Тэхён улетает за тем, что может получить здесь, Юнги не мог себе позволить. Юнги протянет руку. Он должен. Он обязан.       И он справится.

***

      В класс Юнги вошёл последним, но сразу понял, что что-то не так. На месте Тэхёна, опершись ладонями о стол, стоял Ким Намджун — лицо ровное и спокойное, но из-за этого становилось тревожнее.       Ученики притихли, переглядывались, вопросов не задавали — дело не в дисциплине, они просто побаивались его. Он не был солдатом, но был воином: отпечаток этот был вшит в черты его лица. Казалось, даже воздух дрожал вокруг него — настолько сильна была аура нового преподавателя.       — Все, займите места, — попросил Намджун своим обычным тоном. Для учеников, не привыкших ещё к нему, он звучал как приказ, никто не посмел ослушаться.       Сидящий за одной партой с Юнги Чимин подтянулся к нему ближе и ворчливо шепнул на ухо:       — А он вообще учить умеет? А сам хоть что-то знает? — Чимин выглядел недоверчиво. — Очень сомневаюсь.       Юнги не отвечал, у него в груди стоял тугой ком. Он боялся открыть рот и спросить, чтобы узнать то, чего боялся больше смерти: что Тэхён… уже улетел. Но Чимин не умел молчать, он продолжал капризно чихвостить Намджуна, пока тот не повернул голову. Весь класс затаил дыхание, но Чимин даже не заметил и продолжал бурчать.       — Чимин, — ровно произнёс Намджун, — дополнительная домашняя работа.       — За что? — подпрыгнул Чимин на месте. Класс взорвался тихими смешками.       — Две домашние работы.       — А это за ч?..       — Три, — вёл счёт Намджун, спокойно ожидая, когда Чимин поймёт, каким образом происходит генерация. Он даже не смотрел в его сторону — делал запись в журнале.       Чимин хотел снова задать вопрос и внести ясность, но успел прикусить язык и ядовито сощурить глаза. Вот гад. Полнедели домашек по предмету, который он терпеть не может. Он окинул взглядом веселящихся одноклассников, те сразу попрятали глаза. Знали, что смеяться над Чимином нельзя, себе дороже.       Все молчали, Намджун по-стариковски шуршал карандашом, а Чимин из-за этого сильнее раздувался — все давно перешли на электронику, но Намджун слишком старпёр, и этот допотопный человек будет его учителем? Негодование почти клубами шло у Мими из ушей.       Юнги не замечал этого и вообще ничего не слышал. У него сердце как ушло в пятки, так и не вернулось на место. Он держался как мог, но рука сама потянулась вверх, Юнги сразу же спросил:       — Где… Ким Тэхён? — Голос не принадлежал ему — глухой и слабый, как тысячная копия его настоящего.       Карандаш Намджуна замер на мгновение, сам он поднял голову и повёл взглядом над головами учеников, не задерживаясь ни на ком:       — Ким Тэхён больше вам преподавать не будет.       Класс загудел как улей: стулья скрипнули, кто-то охнул, кто-то зашипел. В воздухе повисли вопросы, но никто не решился задать их вслух. Намджун один раз ударил ладонью по столу, в то же мгновение воцарилась тишина.       Он остановил взгляд на Юнги — он точно знал, для кого говорит следующее:       — Если у кого-то есть вопросы, — сказал он медленно и чётко, — Ким Тэхёна можно найти после занятий и спросить лично.       «Можно найти после», — эти слова прозвучали как спасение. Юнги выдохнул — Тэхён всё ещё здесь. Не ушёл. Не улетел. А значит, у Юнги есть время. Он уже настроился на разговор, теперь мысль о нём не пугала так, как мысль, что возможности поговорить уже нет.              К удивлению Чимина занятие прошло очень интересно. Намджун был теоретически подкован, но что поражало — его практические знания. На любую тема у него находился случай, слушали его все распахнув рты. Кроме Чимина — он наперекор всем делал вид, что верить на слово не станет, перепроверит в библиотеке, а когда найдёт ошибку, вот тогда зазнайка Ким Намджун спустится с небес. Потому что наказывать отличника не нужно было, лучше бы журнал с оценками проверил сначала.       План был железобетонным. Так что только занятие закончилось и Чимину персонально выдали листок с заданиями, он потянул Юнги за собой — в библиотеку:       — Пойдём, мы всё перепроверим.       — Зачем ещё? — скривил лицо Юнги. Он собирался воспользоваться советом Намджуна и пойти поискать Тэхёна. Но говорить об этом Чимину он не хотел, потому что знал — он снова заставит его краснеть.       — А ты собираешься верить ему на слово?       — Чимин ты совсем ку-ку?       Чимин был не только ку-ку, но и кукареку, он схватил Юнги за локоть и потащил по коридору. На полпути они наткнулись на Чонгука. Он выглядел так, словно только что выиграл в лотерею: глаза блестят, плечи расслаблены, настроение — прехоршее. Юнги казалось, что Чонгук чувствует себя легко и хорошо, как воздушный шарик.       Чимин тут же подался вперёд:       — Этот ваш Намджун — тиран! Ты представляешь, что он сделал?       — Что сделал? — тут же напрягся Гук. Шарик больше не витал в воздухе, его за верёвочку притянули к земле.       — Домашки мне надавал! — округлили глаза Чимин. — Мне! Три штуки! И даже не объяснил почему.       Чонгук выдохнул, на лицо вернулась дурацкая счастливая улыбка. Чимин очень злился, но глядя в лицо Гуку, удержать сердитую маску было сложно, он сам расплылся в глуповатой улыбке, но тут же спохватился и нацепил обратно суровый вид.       — Тиран и деспот, — он махал руками, будто резал на части подброшенного в воздух невидимого Намджуна. Пробегающие мимо оглядывались на него и бежали дальше по своим делам. — Сволочь. Козё…       — Мими, тише, вдруг он тебя услышит и задаст ещё больше? — подмигнул ему Чонгук.       — Он может, — процедил Чимин, сощурив глаза. — Вообще, мы, — он подтянул Юнги и взял его под руку, прижимая к себе, — ему не особо верим. Ещё доказать надо, что он по-настоящему знания имеет, а не выдумывает на ходу.       Юнги посмотрел на Мими как на умалишённого.       — Мы? — переспросил он со скепсисом.       — Лучше к Джину сходите, — посоветовал Гук. — Лучше него Намджуна никто не знает.       — Он будет его защищать, — нахмурил лоб Чимин, заранее сомневаясь в достоверности показаний Джина.       — Разве тебя проведёшь? — хмыкнул Чонгук, подмигивая.       Юнги смотрел то на одного, то на другого, он понять не мог — как другие не замечают этого очевидного флирта? Хотя он и сам прозрел только накануне. В любом случае, Чонгуку тоже надо домашек впаять, чтобы не слонялся по коридорам.       — Всё, я пошёл, — попытался вытащить руку Юнги, но Мими не дал.       — Сейчас вместе пойдём.       — Ты, кажется, нашёл себе другое занятие, — съязвил Юнги, поигрывая бровями и косясь на глупо улыбающегося Гука.       — Важнее разоблачения Ким Намджуна? — ужаснулся Чимин. — Нет уж, это важнее всего. Пойдём к Джину, устроим ему допрос.       Чимин не попрощался с Чонгуком, просто махнул ему, отправляя воздушный поцелуй. Чонгук сделал вид, что схватился за сердце. Юнги закатил глаза, попытался отцепить от себя брата, но не смог — тот вцепился в него как голодный в хлебную крошку.       Юнги не удержался, огрызнулся:       — У меня может свои дела есть?       — О, как раз десять, — сверил Чимин время. — У тебя же сеанс у «психа»?       Юнги совершенно забыл о нём, как только Мими помнит? Чёртова драконья память. Глаза забегали, он хотел соврать ему, что пойдёт туда, но на самом деле знал, что прогуляет, но солгать не мог, враньё — это из категории некрасивых поступков.       — Ладно, — произнёс он сквозь зубы. — Пойдём навестим Джина.              Любому гостю Джин радовался как празднику. В его палате было тихо и спокойно, ему это не нравилось. Было заметно, что он устал от этой утомительной монотонности. Он и выглядел гораздо лучше, и чувствовал себя бодрячком, и подозревал всех в сговоре, чтобы его не выписывали.       Стоило мальчикам войти после короткого стука, Джин сразу выдал:       — У меня есть подозрение, что Хосок пытается меня того, — он провёл ребром ладони под острым подбородком, — убить.       Ещё один фантазёр, подумалось Юнги. Была у них детская книжка, герои которой постоянно что-то выдумывали. Юнги казалось, Джин с Мими являются их прототипами. Хотя нет, книга-то одного возраста с Сокджином, если не старше, а эти двое просто комбинаторы какие-то.       — Как? — ахнул Чимин, плюхаясь в кресло.       — А ты послушай, — тут же нашёл в нём благодарного слушателя Джин. — Он прислал корзину. Со сладким.       — И в чём махинация? — не понял Юнги.       — Мне нельзя сладкое! Он это знает! Это покушение.       Чимин хихикнул в ладошку, Юнги удержался, чтобы не покрутить пальцем у виска, но гримасу скорчил.       — Кстати, сначала цветы аллергические прислал, — согласно закивал Чимин. — Теперь это. Определённо, Хосок палится как желторотик, — потёр он ладони как заговорщик. — Я бы даже сказал, тут не просто подозрением попахивает.       Джин согласно кивнул.       — Зачем он вообще шлёт подарки? — спросил привалившийся спиной к стене Юнги.       — Цветы — как извинение за пулю, — уже без шуток пояснил Сокджин, — сладости — как извинение за конфуз с цветами.       — Его там вообще не было, за что извиняться? — не понимал Юнги.       — Вот за это — что его не было, — объяснил Джин, критично оглядывая повязку. Он понимал, что Хосок не столько перед ним извиняется, сколько через прощение хочет успокоить собственное сердце, чтобы совесть не грызла по ночам.       — Когда он соберётся извиняться за сладкое, что бы ни прислал, сначала дай попробовать Намджуну, — важно посоветовал Чимин.       — А если яд? — вновь принялся хохмить Джин.       — Тем более.       — За что? — удивился Джин. Ему казалось, Мими с Намджуном нашли общий язык.       — Потому что он меня сегодня завалил. В смысле, учёбой завалил. Просто так взял и «тебе, Чимин, миллион домашек», — утрировал Чимин, пересказывая случившееся на занятии.       — Ты шумел, он тебя наказал, — поправил его Юнги, тыча в него пальцем.       — Всё равно! Даже при стрельбе сначала дают предупредительный, а не шмаляют в упор.       — Лексикон, — строгим тоном предупредил его Джин, и Мими кивнул — принимается. Юнги лишь подивился тому, как иногда покладисты бывают драконы, если знать к ним подход. — Так вы пришли на Намджуна пожаловаться?       Юнги покосился на Чимина и фыркнул, Чимин показал ему язык, а потом озвучил свои опасения:       — Намджун вообще школу хоть окончил?       — Намджун почти профессор, — огорошил его Сокджин. — Он очень хорошо учился в университете, постоянно принимал участие в олимпиадах. Остался в аспирантуре. Если сравнивать его и Тэхёна, то Тэ — уникум, у него талант от рождения, а Намджун сделал себя сам. У него поразительный мозг. На самом деле, — завосхищался им Джин.       — Фу, когда говоришь о нём, у тебя лицо таким глупым становится, — вредно осадил его Чимин, внутри негодуя от того, что оказался не прав. «Чуть ли не профессор», «поразительный мозг» — передразнивал он Джина про себя.       — Что поделать, — пожал плечами Джин, — теперь он на своём месте. И я очень рад, что вернулся к вам.       Это было именно то, что Чимин хотел услышать и ждал. Он замер, перестал дышать и, поймав тёплый взгляд Сокджина, улыбнулся в ответ. Обида на него не уйдёт в один момент, но он чувствовал, что она начинает уменьшаться.       Толерантный Юнги коротко поблагодарил Джина и признался, что тоже скучал.       У Джина заблестели глаза.       Всё рисковало обратиться в слезливую оперу, но «идиллию» нарушил врач. Он разогнал посетителей и отругал за то, что заставляют больного волноваться. Чимин пошутил, что этот больной сам кого хочет заставит волноваться, врач согласился. Оказалось, это он оперировал Джина и назвал его счастливчиком: привези его немного позже, и возможно, спасти его не удалось бы. Головы синхронно поникли — каждый из братьев считал себя виноватым, ведь не приди они в общежитие, перестрелки бы не было.       Понурые, они вернулись в комнату.       Дверь ещё даже не успела закрыться, как Юнги поспешил выскользнуть обратно. Чимин придержал его за руку. По дороге обратно он крепко задумался и теперь сам не понимал, правильным ли был его вчерашний совет. Этим утром он тоже сделал вывод — вывод о Намджуне, но оказалось, что он ошибся в нём. А ещё ошибся, когда решил, что идти в общежитие отличная идея. Да, Чимин был стопроцентно уверен, но… ошибся. Может и с выводами о Тэхёне и его нуждах он был не прав?       — Ты что творишь? Пусти меня, — шлёпнул его по руке Юнги.       — Погоди, — Чимин старался звучать убедительно. — Ты ведь ещё не говорил с Тэхёном? Уверен?       — Уверен в чём? — разозлился Юнги.       — В том, о чём собираешься с ним разговаривать?       — Я не собираюсь обсуждать это с тобой.       — Хорошо, — Чимин отпустил его. — Но учти, самое главное — это чего хочешь ты.       — Единственное, чего я хочу, чтобы ты отстал от меня и чтобы Тэхён остался, — выкрикнул ему в лицо Юнги и громко хлопнул дверью.       Грохот отозвался внутри, но Чимин решил, что не будет лезть с советами. Такой себе из него советчик. Он достал домашку и сел за парту, поход к психоаналитику он тоже решил прогулять. Сейчас он слишком уязвим, Ли Феликс просто подковырнёт его, и он расколется, как фисташка. Чимин к этому не готов.

***

      Юнги казалось, лучше всего вывести Тэхёна на разговор в конце дня, когда сил защищаться и сопротивляться не останется. Но он подумал и понял, что у него самого сил тоже не останется, а потом ещё немного подумал и понял, что все его «позже», «потом», «завтра» — это банальная трусость, боязнь получить отказ. Он решил, что бояться и откладывать бессмысленно, лучше бояться и делать, и отправился к нему сразу, как только избавился от Мими.       Он шёл и слушал собственное сердце — громкое и требовательное — и понимал: если не сейчас, то никогда. Он шёл знакомыми коридорами, то пёр как танк, то вилял как змея, остановился только тогда, когда увидел нужную дверь — дверь Тэхёна.       Юнги втянул воздух, будто готовился прыгнуть в ледяную воду, сжал кулак и разжал. Снова сжал, поднял его и постучал тихо, почти неслышно.       Дверь открылась сразу, Юнги представил, что Тэхён караулил прямо под ней и ждал. У него были покрасневшие глаза человека, который провёл ночь без сна и продолжал марафон бессонницы днём. У Юнги сжалось сердце. Это бесполезное глупое сердце всегда подводило и мешало.       Тэхён смотрел с пониманием, он знал, что Юнги снова начнёт его уговаривать, но и запретить этого ему не мог. Видеть его скорбное лицо было тяжело. Когда Хосок предложил Намджуну приступить скорее к занятиям, Тэхён только обрадовался. А с утра загрустил, потому что ему нравилось преподавать, нравилось видеть в глазах учеников азарт и интерес, а глаза Юнги всегда горели ярче любых других глаз. Тэхён понимал, что будет скучать по этому, уже скучает.       Юнги сглотнул, ощутил, что в горле стало сухо и пальцы дрожат.       — Нам нужно поговорить, — хрипло произнёс он. Собственный голос казался незнакомым.       — Заходи.       Тэхён отошёл в сторону, освобождая проход. Юнги прошёл внутрь. Комната была в подозрительно идеальном порядке. Вещи Тэхёна были сложены в аккуратные стопки и даже разложены по цветам; в нём явно проснулся перфекционист и не знал чем занять руки всю ночь напролёт.       Тэхён закрыл дверь и встал к ней спиной. Между ними повисла тишина. Юнги знал, что Тэ не начнёт первым — начать придётся ему. Он медленно выдохнул, облокотился о стол пальцами, этим жестом как якорем закрепляя себя в пространстве.       — Так ты всё решил?       — Я уже говорил об этом. — Тэхён сложил руки на груди и приподнял подбородок.       — Сегодня на занятии вместо тебя вёл Намджун, — сказал Юнги очень стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Да.       Юнги сделал шаг к нему. Не слишком близко, но и не слишком далеко — боялся, что если будет держать между ними слишком большую дистанцию, Тэхён улучит момент и растворится в воздухе, а если короткую — то оттолкнёт.       — Это из-за меня? — спросил он. Не обвиняюще, скорее — испуганно.       Тэхён тихо выдохнул. Мелкий, нервный смешок вышел сам собой.       — Не льсти себе, Юнги, — сказал он, но голос предательски дрогнул.       Юнги сузил глаза. Ему казалось, он слышал больше того, что сказано, что скрыто между слов.       — Не льщу, — спокойно ответил он. — Я спрашиваю.       — Это… — Тэхён замолчал. Провёл ладонью по лицу, задержал пальцы на переносице. — Это не то, что нам следует обсуждать.       Юнги не выдержал — Тэхён казался таким потерянным, что страх испарился, он подошёл ближе, вставая почти вплотную. Он видел тёмные круги под глазами Тэхёна, напряжённые жилки на шее, судорожно сжимающиеся пальцы и то, как мускулы играли под коротким рукавом футболки.       — Объясни мне, — попросил он тихо. — Я хочу понять.       Тэхён вскинул взгляд. Юнги нашёл в его всегда внимательных, тёплых шоколадных глазах усталую злость, обиду — на самого Юнги или на весь мир? — безысходность, и Юнги на мгновение сбился.       — Тебе не нужно понимать прямо сейчас, — выдохнул Тэхён. — Ты поймёшь в своё время, когда придёшь к этому самостоятельно. Мои поступки сейчас не твоя проблема.       Юнги почувствовал обиду.       — Твои или мои — какая разница? У нас всё общее, и проблемы тоже. Ты сам так говорил, — напомнил он.       «И не отказываюсь от своих слов. Я решаю наши проблемы!» — мысленно прокричал Тэхён. Юнги не мог этого услышать, но он замер, так и не сводя глаз с Тэхёна, как если бы слышал его слова. Маленькие чёрные бусины глаз переливались и мерцали, скрывая за собой миллион вопросов, упрямый лоб хмурился. Тэхён наблюдал за ним и расстраивался — потому что не мог объяснить всего и вынужден был вести себя отстранённо и холодно, когда безумно хотелось обнять мальчишку, прижать к себе и пообещать никогда-никогда его не бросать. Но он не мог позволить себе поступать опрометчиво.       Тэхён оттолкнулся от двери и, слегка толкнув Юнги плечом, отошёл от него, сел на стул и снова сложил руки на груди, отгораживаясь.       Это ранило так сильно, что Юнги почти кинулся к двери, но заставил себя остаться, потому что ещё не всё сказал. Он не сдастся, не опустит руки. Пусть Тэхён язвит, но Юнги верит, что если чего-то сильно желать, можно мир перевернуть. Так писали в книгах. А потом мир перевернулся, но вряд ли это было чьим-то желанием. Юнги живёт в этом перевёрнутом мире, а значит ему двойне сложнее — ломать не строить. Но в тех же книгах писали, что пока жива надежда, живы мы.       Юнги хотел казаться уверенным, но следующие слова прозвучали как мольба:       — Но я же тебя люблю… — произнёс он, пряча лицо. Не стесняясь чувств, но боясь не найти взаимности.       — И я тебя люблю, Юни.       — Я не так люблю, — помотал он головой, оборачиваясь, — я люблю так, что умереть за тебя могу. Или без тебя. — И глаза его пылали любовью — ярким огнём.       Если первую фразу Тэхён выдал мгновенно, забыв отфильтровать «Юни», то последующую он немного подержал на языке, прочувствовал её горечь, только после этого сказал:       — Это не любовь, это какое-то рабство.       Юнги замолчал, переваривая страшное сравнение. Он знал, кем были рабы — подневольными. Однако, как герои книг, они, зачастую, не печалились своей судьбе, но если желали чего-то, то обязательно следовали зову сердца. Вспомнить хотя бы фантастическое путешествие Джима с Гекльберри Финном. Джим действовал так, как подсказывало сердце. Юни тоже подсказывает сердце. Словами Тэхёна — рабское сердце.       — Это зов сердца, — сказал Юнги честно.       — У меня складывается ощущение, что мы говорим на разных языках.       Юнги нахмурился. Разные языки — это когда было вообще? Языки стёрлись вместе с нациями, когда люди каким-то образом сумели договориться об унификации. Юнги ещё не родился, когда было принято общее наречие. Некоторые люди, ярые националисты, называли апокалипсис божественной карой за то, что народы потеряли свою идентичность, но Юнги не мог понять этого.       Зато прекрасно помнил стихи.       — То есть я усталый холод, а ты свет весны? Я — песок на мёртвых берегах, а ты — златоцвет? — спросил он с долей ехидства.       — И вот снова, — прокомментировал Тэхён, устало смежив веки. Он хотел бы сказать, что в его примере всё нужно перевернуть: Тэхён — холод, Юнги — свет, но не хотел давать ему пустую надежду.       — Ты не хочешь меня услышать, вот в чём дело, — сказал Юнги.       — Я слушаю.       И мускул не дрогнул на его лице, но Юнги казалось, что он видел, как в Тэ что-то ломается, как хрупкая льдинка. Уж в самом Юнги всё точно переломалось.       — Ты не понимаешь, — тихо сказал он. — Я хочу сказать, что я позволяю тебе… себя.       Тэхён ненадолго завис, распахнул глаза и воззрился на побледневшего Юнги с непониманием:       — Это ещё что должно значить?       Юнги почувствовал, как сердце сжимается — оттолкнёт и разочаруется или поломается и согласится? — но отступать он не намеревался.       — Я говорю, что если ты улетаешь из-за того, что тебе не с кем делить постель, то этим человеком могу быть я, — сказал он на одном дыхании и тут же принялся объяснять: — Ты ведь взрослый мужчина с потребностями, я понимаю. Но и я не маленький, я могу научиться всему. Я научусь, и тебе будет хорошо со мной.       Тэхён редко повышал голос — практически никогда, но услышав предложение Юнги, он натурально вскричал:       — Господи, даже предлагать мне это не смей! — Тэхён был шокирован. Он побледнел, затем побагровел, покрылся пятнами и так сильно впился пальцами в собственные предплечья, что даже кончики ногтей обескровились.       — Почему? Я на самом деле буду стараться. Не веришь?       Юнги действительно не понимал. Он разве предложил что-то странное? Совокупление — это неотъемлемая часть жизни взрослых. Тэхён сказал, что Юнги нужно повзрослеть. Юнги нашёл способ это сделать, но вместо того, чтобы принять предложение Юнги с благодарностью, Тэхён припоминает имя Господа, в которого не верит.       — Замолчи, — прикрикнул на него Тэхён, перебивая. — Ты ведь не серьёзно сейчас?       — Я серьёзно.       Тэхён покачал головой, затем схватился за неё и болезненно надломил брови. Юнги встал рядом. Ему хотелось положить пальчик на складку меж бровей, но он не решился касаться Тэхёна. Тэхён поднял на него глаза и, глубоко вдохнув, попытался объяснить, в чём весь ужас.       — Даже не учитывая нашу разницу в возрасте, отношения, любовь между мужчинами — это же просто безумие. Бог создал мужчину и женщину…       — Богу плевать! — перебил Юнги. — Всё, что якобы сказано Богом, это было просто написано в книге обычными людьми. Вольная интерпретация. А Бога вообще нет, и наш реальный мир тому подтверждение.       — Я не буду спорить с тобой о религии.       — Но всё, что ты делаешь, это споришь со мной. Ты не хочешь меня слушать, я даже не знаю, какие аргументы привести.       — Никакие аргументы не нужно приводить.       — Как ты думаешь…       — Всё, что я думаю, — оборвал он Юнги, — я тебе уже сказал.       — Тебе это не нравится. Может мне вообще перестать думать?       Тэхён задумался. Сказать на это ему было нечего, думать Юнги умел прекрасно, он интересно размышлял и всегда делал, какие-либо выводы. Но те идеи, с которыми он пришёл сейчас — эта доверительная, наивная готовность стать кем угодно, — они Тэхёну были чужды. Дело не в гомофобии, гомофобом он никогда не был, но как можно допускать интимную близость с тем, кто вырос на твоих глазах? У них разница в возрасте почти пятнадцать лет — это длительность жизни одного тинейджера, это целая пропасть, к тому же, он всё ещё ребёнок, он любит искренне и беззаветно, ради своей любви он готов на всё. Он совершенно не понимает, что некоторые вещи невозможны. Потому что примера нормальных отношений перед его глазами никогда не было.       — Что, тебе нечего сказать мне? — по-своему, расценил его молчание Юнги. — А мне есть что. Чонгук вот с Мими…       — Это их дело. И отношения у них другие. Ты мне как сын, понимаешь? — постучал он пальцем по твёрдому лбу Юнги.       — Отцы не бросают сыновей.       — Нет, но отцы дают им крылья и выпускают в жизнь, Юни, — использовал Тэхён идиому Феликса.       — Тогда напомню, что ты мне не отец. Или тебе так важно быть отцом? — задумался Юнги. — Ты поэтому хочешь завести семью — чтобы завести нормальных детей?       — Почему это ты не нормальный?       — Потому что меня ты не хочешь ни так, ни эдак, — взмахнул руками Юнги. — Называешь то сыном, то братом, признаёшься в любви, но всё равно решил улететь. Бросить.       — Это не означает бросить, малыш, — Тэхён перехватил его руки и остановил мельтешения. Юнги замер. Тэхён смотрел ему прямо в глаза и снова говорил — и снова не то, что Юнги хотел услышать. — К тому же, я ведь предлагал тебя усыновить, — по-детски напомнил он.       Юнги помнил об этом — как забыть? Тэ хотел снова связаться с женщиной, как ранее с Гингемой, а женщины только и ждали этого, смотрели на него как на лакомый кусочек. Но в сложившихся реалиях делиться сладким Юнги был не намерен и сказал, что против усыновления.       — А если бы я согласился, ты бы не бросил меня сейчас? — вдруг спросил он. Страшно было услышать ответ и понять, что облажался.       Тэхён отвёл глаза — он понимал, что усыновление, скорее всего, усугубило бы ситуацию, но он не хотел в этом признаваться. Он решил уйти от ответа.       — Ты не хуже меня знаешь, в чём заключается наша миссия. Я хочу быть достойным членом общества. В этом суть человечества: ты рождаешься, растёшь, затем ты даёшь потомство.       — А что насчёт любви? — захлопал ресницами Юнги. Глаза жгло, будто на слизистую что-то попало. — Что-то я не услышал этого слова в сценарии жизни.       — Семья подразумевает в себе любовь, и ты — моя семья, Юнги. Я люблю тебя.       — И свою новую семью будешь любить, а меня забудешь! — выплюнул Юнги, попытавшись вырваться.       — Глупости не говори.       — Я говорю тебе о своих чувствах. Ты понимаешь? Ты понимаешь мою любовь? Она уже во мне, и что мне делать? Как мне вытащить её из себя? Может вскрыть грудную клетку? Ты думаешь, это поможет?       Юнги кричал и вертелся в крепкой хватке Тэхёна как сырая рыба, а он не выпускал его.       — Тише, тише, — приговаривал при этом Тэхён. Ему были понятны и очень знакомы его чувства.       Когда у Юнги закончилось дыхание, Тэ перехватил его крепче и прижал к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу и положил подборок на макушку. Почувствовал, как Юни присмирел, и наклонился, касаясь горячими губами макушки Юнги, как делал это миллион раз в его детстве и отрочестве, как множество раз хотел сделать это после — когда он перестал быть ребёнком, вырос и вытянулся, стал настоящим красавцем — настоящим волшебником, — и как не позволял себе этого, боясь недопонимания. Сейчас он понял, что своей заботой испортил ему всю психику.       Юнги молчал и умудрялся наслаждаться моментом, впитывая как губка. Он знал, понял наверняка, что это скоро закончится и что упрямого Тэхёна не переспорить, но пока он был рядом, Юнги хотел раствориться в этих объятиях. Ему не нужно больше того, что Тэхён способен ему дать, если бы он просто остался рядом и позволил смотреть на себя, этого было бы достаточно.       Тэхён держал его долго — целую маленькую вечность, которую невозможно измерить временем. Юнги слушал его быстрый, сбивчивый, но такой живой стук сердца под своей щекой, ощущал, как Тэхён дышит над его макушкой и как чуть дрожат его руки, будто удерживать Юнги — это и радость, и наказание одновременно. Тэхён осторожно, почти невесомо, покачивал его в этих объятиях — как мальчишку когда-то давно, как младшего брата, как драгоценность, от которой приходится отказаться. Он сам не замечал этого мерного движения, тело помнило. Юнги даже не пытался угадать, кого Тэ успокаивает: его или себя.       Тихий вздох сорвался с груди Тэхёна — глубокий и усталый, после которого ожидаемо должно было последовать «остаюсь», но Тэхён молчал. Это молчание делало Юнги больно. Он крепче вцепился в ткань футболки на его груди и позволил себе — на секунду, на вдох, на миг — поверить, что всё останется так. Что Тэ никуда не уйдёт. Что он всегда будет здесь для него — надёжным оплотом, всегда уютным и родным. Но Тэхён чуть отстранился — ровно настолько, чтобы взглянуть на Юнги сверху вниз. В его глазах было столько нежности, что у Юнги перехватило дыхание, а следом — бесконечная скорбь, даже воздух сгущался вокруг как в Мордоре.       — Юни… — прошептал Тэ, но продолжить не смог. Опасаясь, что любое слово разрушит хрупкость этих последних секунд.       Юнги на мгновение решил, что сейчас Тэхён передумает. Что назовёт его глупым, упрямым ребёнком, но он всё равно с ним останется. Вместо этого Тэхён снова прижал его к себе. Крепче — как будто хотел впечатать его в себя. Дольше — как будто пытался заучить наизусть его дыхание.       Так держат тех, с кем прощаются.       Юнги этого не понял — не тогда. Он просто растворился, отдался этому согревающему объятию, ловя каждое касание, каждый вдох, каждую казавшуюся незначительной мелочь. Он думал, что у них ещё есть время. День. Неделя. Разговоры. Споры. Шанс.       Когда Тэхён наконец мягко отстранил его, провёл пальцами по его волосам и едва слышно отправил к себе, Юнги решил, что он просто устал, что завтра они продолжат трепать друг другу нервы. Он ушёл. Обернулся у двери и улыбнулся — маленькой, робкой, едва заметной улыбкой, без слов прося: «Не улетай никогда».       Тэхён не улыбнулся в ответ, лишь кивнул. Юнги вышел за дверь и не увидел, как его губы дрогнули, улыбки на лице так и не появилось.       

***

      Тэхён слушал, как шаги смешиваются с другими шагами, гуляющими по коридору, растворяются среди них, среди жизни базы. Тишина в комнате после ухода Юнги стала почти осязаемой — плотной и удушающе вязкой.       Он прикрыл глаза и мысленно попросил у Юни прощения. Он заранее знал — это их последняя встреча перед его отлётом. Последнее, что он мог ему дать. Последнее, что мог позволить себе.       Его руки ещё помнили тепло Юнги — слишком ярко, слишком остро, это мешало принять окончательное решение. Вернее, решение принято — он не станет ждать ни неделю, ни даже наступления следующего дня. Но воспоминание о последнем объятии словно пыталось набросить на него оковы и удержать рядом с тем, кто значит для него больше, чем жизнь. Но если он не уйдёт на время из его жизни, то окажет ему медвежью услугу. Поэтому он не станет ждать, когда Юнги снова постучит. Не станет давать своей слабости поблажек.       Вещи были собраны, он побросал всё необходимое в большой рюкзак, остальное оставил без грусти, он не имел привычки привязываться к вещам, только к особенным людям. Увы, особенного человека пришлось оставить наряду с бесполезными вещами. Абсурд.       Долгие прощания — бесконечные слёзы и пустые разговоры. Он не стал прощаться. Уже через час стоял в очереди на погрузку в транспорт до космодрома.       Намджун нагнал его прямо перед посадкой.       — Хотел улететь, не сказав «пока»? — спросил он строго, как мог бы спросить их отец. Когда-то давно, в другой жизни.       Тэхён усмехнулся тому, что у него, как у кота, несколько жизней, они просто поделены между собой: время до апокалипсиса, период адаптации и дни с Юни до их последнего разговора, а сейчас он стоит у подножия новой жизни — третьей. Говорят, у котов жизней девять, две из них Тэхён бесславно профукал, третья ему претит, но он сомневался, будет ли четвёртая, куда там девять.       — Не хотел, чтобы ты сопли разводил, — криво улыбнулся Тэхён через силу.       — Какой заботливый.       — Джун, — рука Тэхёна легла на его запястье с тыльной стороны, он почувствовал ладонью тепло его руки и вздутые вены — всё это живое, пульсирующее, цепляющее остаться на Земле. Поэтому и не хотел прощаться.       Намджун положил свою ладонь поверх его и сжал со словами:       — Я знаю, что ты всё решил. — Он втянул воздух, раздувая узкие ноздри. Сузил глаза и с шумом выдохнул: — Хочется напомнить, что я предупреждал о том, что не стоит привязываться, но… — он покачал головой и сдвинул брови. — Но ты ведь и сам это понял.       — От понимания не легче, — не дрогнуло лицо Тэхёна.       — Прислушайся ты раньше, ай, — сам себя остановил Намджун. — Не буду. Прошлого не изменить. Но я пришёл не для того, чтобы воду баламутить, а чтобы пожелать тебе быть счастливым, где бы ты в итоге ни решил пустить корни.       — Я не растение. — Тэхёну не понравилось это «пустить корни». Потому что он, как сорняк омелы, уже пустил корни в Юнги и цвёл на его ветке пушистым облачком. Но вечно так паразитировать нельзя, он сам себя решил отделить и вырезал безжалостно. — Или растение — такой же глупый.       — Тэхён, ты не глупый, и никогда не был, — воскликнул Намджун, притягивая брата к себе и прижимая его голову к груди.       Непривычное проявление чувств ударило под дых. Тэхён бы точно сложился пополам, не придерживай его Джун. Он положил руку ему на затылок, путаясь пальцами в длинных волосах, которые выскочили из хвоста, погладил, прижимаясь щекой к макушке. Намджун — всегда собранный, строгий, умело контролирующий эмоции — сейчас обнажился перед младшим братом. Не потому что хотел своими чувствами удержать его, но чтобы показать, что он его любит. Или чтобы позже не жалеть, что толком не попрощался… Намджун не мог сказать точно, он действовал на инстинктах, криво косящиеся на них люди с базы волновали его в последнюю очередь.       — Ты всегда был отзывчивым и чувствительным. С одной стороны, это делает тебя слабее, но в этом же и заключается сила. Этими качествами вы так похожи с Джином, — Намджун зажмурился на секунду и тут же распахнул глаза. — Вы самые сильные из всех людей, кого я знаю. Это правда. И я благодарен и горд тем, что ты мой брат.       Тэхён не знал, что ответить. Он просто позволил словам брата осесть между ними. Объятия не продлились долго. Но когда они расцепились, Тэхён придержал Джуна за рукав и сказал честно:       — Я тоже горжусь тобой, как братом и как человеком.       Он хотел попросить его приглядеть за Юни, но не стал. Потому что Юнги должен научиться рассчитывать только на себя. Намджун это понял гораздо раньше, чем эта прописная истина дошла до Тэхёна. Намджун всегда был умным. Жаль, Тэхён не был достаточно умён, чтобы прислушиваться к его словам.       Тэхён махнул ему и запрыгнул в транспорт.

***

      На душе было неспокойно, но Юнги уже и забыл, когда было спокойно. Его внутренний мир давно пребывал в режиме постоянного колебания, как гитарная струна, которую то и дело задевают, подбирая аккорд. И всё же сегодня беспокойство не было серым, на душе было легко, почти радостно.       Чимин из вредности продолжил шушукаться на занятии Намджуна, а тот исправно нагрузил его домашкой. После занятия Чимин возмущённо дышал, бурчал, изображал смертельно раненую гордость, но Юнги его совсем не слушал.       После вчерашнего собственный внутренний мир пел на разные голоса — такие чудесные, что хотелось держать себя обеими руками, чтобы не рассыпаться от переизбытка чувств. Он думал о том, что сегодня снова скажет Тэхёну, что не собирается сдаваться. Он покажет ему, что готов слушать, готов спорить, готов бороться за его внимание, готов на всё, что только возможно — лишь бы Тэхён остался. Он перебирал фразы: одни звучали слишком резко, другие — чересчур нежно. Вариантов было много — сотни тысяч, каждый казался не безнадёжным.       Он будет самым лучшим, самым красивым! Для него, для себя, для всех.       Вчера их разговор перетёк в объятия, и это был хороший знак! Юнги думал, что сегодня они смогут продолжить. Вчерашнее — только начало.       Эти мысли подстёгивали, заставляли сердце стучать чаще.       Он шёл по коридору уверенно, шёл к своей комнате, чтобы бросить учебники и забрать подарок. Не подарок даже — знак внимания и намёк. Он хотел отдать ему свой старый экземпляр «Овода» с надеждой, что Тэхён прочтёт и не станет повторять чужих ошибок — никогда нельзя хранить обиду на дорогого человека и делать выбор против него. Он надеялся, что Тэхён не посчитает его навязчивым, потому что Юнги казалось, что это очень смело.       Он открыл дверь и шагнул внутрь. И тут же замер.       На кровати лежал его старенький пересобранный синтезатор. Теперь его корпус выглядел прочнее: старый пластик заменили, а кое-где местами припаяли. Он лежал и приветливо улыбался Юнги, улыбка была почти идеальной, кроме одного маленького «но» — не хватало одной клавиши.       Юнги почувствовал, что всё внутри сжимается и в груди поднимается странное, ломкое режущее чувство. Машинально он достал из тумбы недостающую клавишу и поставил в паз. Сел на край кровати рядом с инструментом и посмотрел на него косо, как если бы он был живым, и вдруг понял — Тэхён знал.       Знал вчера. Знал, когда прижимал его к себе. Знал, когда целовал макушку. Знал, когда позволил Юни раствориться в объятиях.       Знал — и молчал.       Не потому что не хотел говорить. Потому что это был прощальный жест. Нежный, щемящий сердце, последний.       Закрыв глаза, Юнги увидел это: Тэхён качает его на руках, держит крепко, вдыхает его запах, гладит волосы — запоминает. Потому что другого шанса не будет.       Резкий вдох ворвался в лёгкие колючками понимания — Тэхён ушёл. Улетел.       «Вернись!» — мысленно кричал Юнги. — «Вернись и не улетай никогда!»       Но внешне — ничего, ни слезинки. Юнги понимал: то, что он считал надеждой, на деле было финальным аккордом. Тэхён красиво его сыграл — как настоящий маэстро, и исчез, как и подобает волшебнику. Бильбо Бэггинс в годах — недоделанный, даже без кольца исчез. Эта мысль вызвала кривую усмешку.       Юнги долго так сидел. Он чувствовал, что потерялся. Оказался в точке, из которой нет дороги ни вперёд, ни назад. Он не знал, что будет завтра — каким будет новый день без Тэхёна, и знать пока не хотел.       Он подтянул к себе синтезатор, ноты снова сами нашли себя, но впервые пел не Тэхён — запел Юнги:              Когда-то ведь придёт пора –       К далёким звёздам мы проложим вёрсты,       И может скоро наш корабль       Умчится к звёздам.       Быть может, пролетят года,       Найдём другую жизнь мы во Вселенной,       Земным и счастью и печалям навсегда       Найдём замену.

Конец третьей части