Патология власти

И встретишь ты, когда не ждёшь, и обретёшь не там, где ищешь.

──────⋅•⋅⊰∙∘☾༓☽∘∙⊱⋅•⋅──────

Декабрь 2013, Нью-Йорк       24 декабря. Канун Рождества или, как настаивал отец, «Новый год в семейном кругу». Для меня это всегда был один и тот же кошмар, только с другим названием. Семейные праздники я ненавидел с детства.       За столом были все: даже моя бывшая жена Мила, мать Бейлфаера. Я не ожидал её увидеть, думал, что после всего, что между нами было, она предпочтёт провести вечер где угодно, только не здесь. Но отец, конечно, решил иначе. «Сюрприз», — сказал он по телефону утром голосом, не терпящим возражений. «Семья должна быть вместе в такой день». Я промолчал. Спорить с ним бесполезно, да и страшно было.       Стол был накрыт идеально: белоснежная скатерть, хрусталь, серебро, блюда, которые готовили по его строгим указаниям. Запах жареного гуся, специй, красного вина — всё, как в детстве. И от этого становилось только хуже.       Я сидел на своём месте — напротив отца, как всегда. Он любил, чтобы я был в поле его зрения. Мила слева от Бейлфаера, Лейси справа от меня, а рядом Гидеон, наш общий сын.       Я взял вилку и нож. Медленно. Аккуратно. Как учил он. Лезвие ножа легло чётко параллельно тарелке, вилка под правильным углом. Первый кусок — маленький, идеально отрезанный. Я поднёс его ко рту, не торопясь, жевал медленно, механически. Ни крошки не упало. Ни капли соуса не коснулось губ. Я следил за каждым движением: своим и чужим — отец же внимательно смотрел, как и всегда. Его взгляд скользил по моим рукам, по тарелке, по лицу — я чувствовал его, даже не поднимая глаз. Это был не просто взгляд: это была проверка. Как в детстве. Тогда за этим столом любая ошибка стоила дорого. Слишком большой кусок — «жадность», слишком маленький — «слабость», крошка на скатерти — «неряшливость», неловкое движение — «ты позоришь фамилию». Он мог молчать весь вечер, а потом, когда все разойдутся, вызвать меня в кабинет. Или просто ударить так, чтобы след не остался. От этого ожидания было страшнее всего.       Я не ел для удовольствия. Никогда: ни в детстве, ни сейчас, да и аппетита, честно говоря, не было. — Нет, я так больше не могу, — пробормотал отец и отложил столовые приборы. — Бейлфаер, не сутулься, Гидеон, ешь аккуратнее, и, Лейси, убери локти со стола, — на выдохе произнес он. — Неужели так сложно вести себя подобающе или хотя бы сносно?       Я сжал приборы сильнее, на секунду прикрыл глаза и сразу же открыл их. Не резко, так, чтобы никто не заметил.       — Не думаю, что это критично, отец, — сказал я ровным тоном, не меняя позы.       — Ты хочешь сказать, что теперь базовый этикет это то, чем можно пренебречь? — не глядя на меня, сказал отец.       — Нет, я такого не говорил, — ответил я, аккуратно отложив приборы.       — Нет, ты сказал именно это, — всё-таки посмотрев на меня, вкрадчиво произнес он.       — Как вы сочтёте нужным, отец, — ответил я ровным, безупречно спокойным голосом, не меняя ни позы, ни выражения лица. — Пусть будет по-вашему.       — Сначала пытаешь спорить, потом соглашаешься, тебя не поймешь, Румпель, — вполголоса произнесла Мила, отрезая кусочек рыбы у себя в тарелке.       — Кажется, тебе здесь слова никто не давал, Мила, — сказал я, внимательно глядя на неё. — Если ужин подошёл к концу, то, пожалуй, я пойду. У меня много работы.       Отец вновь поднял на меня взгляд, который буквально обозначал «сядь на место немедленно». Однако я уже поднялся из-за стола и направился к выходу из столовой. Дети переглянулись, Лейси устремила свой взгляд в экран смартфона, а Мила наблюдала за бывшем свёкром.       — Румпель Кристофер Голд, — строго, как в детстве, отчеканил отец.       — У меня много работы, отец, и нет времени на это застолье, — ответил я твёрже, не оборачиваясь и не замедляя шаг.       Было невероятно сложно говорить что-то подобное человеку, которого я боялся всю жизнь. Этот страх въелся так глубоко, что стал частью меня, привычным напряжением в груди при одном его голосе. И всё же в свои сорок я больше не хотел отчитываться перед ним, особенно при детях. Если отступлю сейчас — покажу им, что можно вечно жить в тени. Хватит. Усталость накопилась тяжёлая, и в ней проросла решимость.       Я хотел поехать к Реджине, мысль эта крутилась в голове весь вечер, но после нашей последней встречи и того поцелуя в лоб так и не решился. Самое забавное и одновременно горькое, что нас изначально связал секс, страстный, без обязательств, в её кабинете, на столе, среди бумаг. А этот лёгкий, почти невесомый поцелуй в лоб показался мне куда более сокровенным и интимным, чем любой, даже самый жаркий оргазм.       Я поцеловал её сам. Впервые, без вопроса, без разрешения, просто импульсом, которого сам не ожидал. До сих пор не понимаю, что на меня нашло. Может, усталость, может, что-то глубже, что я привык запирать на замок. Теперь я был почти уверен: она не захочет меня видеть. Кто её знает, Реджина всегда была загадкой, особенно для меня.       Вместо этого я направился к той, кто был знаком мне давно, и был надёжен: к Мэрилин Блэк, моей помощнице, бывшей одногруппнице и, до Реджины, любовницей. С ней всё было просто, предсказуемо, без этих внезапных трещин в броне.       Я глядел в окно, пока водитель катил машину по ночным улицам Нью-Йорка. Будучи где-то на полпути к её дому, я решил позвонить. Пробежавшись глазами по списку контактов, я нашёл номер Мэрилин и приложил телефон к уху, ожидая ответа.       — Мэрилин, добрый вечер, — сказал я, как только она сняла трубку. — Ты свободна?       — Добрый вечер, — с едва уловимой радостью в голосе произнесла она, на фоне слышалась весёлая музыка и смех. — Да, для тебя я всегда свободна.       — Я заеду к тебе, — сказал я ровным тоном и, помедлив секунду, добавил. — Если ты не против.       — Конечно, не против, жду, — тут же ответила Мэрилин.       — Хорошо, — сказал я напоследок и отключил звонок.       Я давно знал, что Мэрилин меня любит: ещё со студенческих времён, когда мы учились вместе. И то, что она до сих пор рядом, несмотря ни на что. По дороге я закончил пару рабочих дел, но мысли всё равно упрямо возвращались к Реджине. Это тревожило меня, беспокоило и совсем не нравилось.       Через полчаса я оказался на закрытой территории апарт-комплекса. Водитель довёз меня до нужного корпуса, но я не спешил покидать салон автомобиля. Внутри что-то противилось, будто я поступаю неправильно.       Это было нелепо, ведь я сам позвонил, сам решил ехать сюда, к проверенному и безопасному варианту. Мэрилин никогда не задавала лишних вопросов, не требовала объяснений и не заставляла чувствовать себя уязвимым. С ней всё оставалось простым: только тело, только удовольствие, и ничего больше. Я потёр виски пальцами, глубоко выдохнул. Сорок лет, а я всё ещё веду себя, как мальчишка, который боится сделать шаг. Водитель открыл дверь, и я всё-таки вышел из машины.       Поднявшись на этаж, я остановился у её квартиры под номером 253. Около трёх минут мне понадобилось, чтобы всё-таки постучать в эту чёртову дверь. Мэрилин открыла мне сразу же, будто всё это время сидела под дверью.       — Прошу прощения, что прервал твой вечер, — сказал я ровным, тщательно отшлифованным тоном, не позволяя голосу выдать ни капли той внутренней сумятицы, что ещё бурлила внутри.       — Не стоит, я всё равно отмечала одна, — отмахнулась она, хотя каждое слово было пропитано ложью. Мэрилин подошла ко мне и обвила своими руками мою шею, притягивая ближе.       — У тебя вроде есть друзья, разве нет? — заметил я спокойно, приподняв бровь и позволяя ей вести меня вглубь квартиры.       — Есть, — поведя плечами, нехотя ответила она. — Но именно в этом году я одна.       В этот момент телефон в кармане завибрировал. Я слегка отстранился от неё, достал его и взглянул на экран: сообщение от Бэя. Пальцы сами собой пробежали по клавиатуре, набирая быстрый ответ.       — Подожди минуту, — сказал я Мэрилин, не поднимая глаз.       Я написал сыну короткое извинение за то, что ушёл так резко. Он писал, что после того, как я ушёл, дедушка тоже не стал задерживаться, поднялся из-за стола молча, как всегда, и вышел. За ним потянулись и остальные. Теперь они все вместе идут домой.       Когда мой взгляд вернулся к ней, я заметил обиженное выражение лица. Однако Мэрилин потянулась ко мне для поцелуя в шею.       И тут меня пронзило, резко и неожиданно: неприятное, почти физическое, отвращение к этому касанию. То самое, что всегда возникало, когда кто-то подходил слишком близко, вторгался в пространство, которое я привык охранять.       Хотя с ней… странно. Мэрилин знала меня лучше, чем кто-либо другой — насколько я вообще позволял кому-то знать. Мы были близки по-настоящему, и раньше её прикосновения не вызывали ничего подобного. А сейчас это чувство было таким ясным, таким острым, что я едва не вздрогнул.       — Хватит, — вырвалось у меня резко, и я отстранился слишком резко. Потом, взяв себя в руки, добавил уже ровнее: — Мне нужно к детям. Бэй пишет. Прости, что потревожил. Я пойду.       — Но… — растерянно протянула она, не ожидая подобной реакции. — Ты же только приехал… Что я сделала не так?       — Всё в порядке, Мэрилин, — ответил я спокойно, ровно, делая шаг назад и уже поворачиваясь к двери. — Мне просто нужно идти по делам.       Не дожидаясь её ответа, я вышел в коридор, быстро набирая номер водителя. Тот, к счастью, все ещё находился на территории комплекса,       — Нужно в другое место, — коротко бросил я, садясь в машину.       Мы ехали к заведению Реджины. По пути я открыл ноутбук, пытаясь закончить пару срочных дел, но ничего не выходило. Строка за строкой расплывались, мысли путались, и я ловил себя на том, что просто смотрю в экран, не видя ничего. В голове была только она.       — Приехали, сэр, — негромко произнёс водитель, взглянув на меня через зеркало заднего вида.       Он вышел из машины, быстро открыл мне дверь и отступил в сторону. Я молча выбрался наружу и направился к чёрному входу заведения Реджины.       Дёрнул за ручку, но оказалось, что дверь закрыта. Я не ожидал такого расклада, поэтому замер в ступоре, оставив руку на ручке. Однако минуту спустя я услышал шаги, поворот ключа, и мне открыла одна из девушек. Внутри играла рождественская музыка, и горели огоньки, вместо привычной красной подсветки. В холле возле стойки суетились девушки в неимоверно коротких юбках, которые совершенно ничего не прикрывали, и лифах, оформленных в таком же красном цвете, с белым мехом по краям. На ногах у них были чулки и забавные красные шпильки с помпонами на острых носах, а на голове шапки санта-клауса.       Все они заинтересованно смотрели на меня с многозначительными улыбками. Затем ко мне подошла Элеонор, предлагая бокал шампанского.       В воздухе витал запах мандаринов, шампанского и свежих имбирных пряников. Настоящий Новый год, что выглядело странно и почти неуместно в этом месте.       — С праздником, — кивнул я девушкам в ответ, но взгляд мой уже скользил по холлу, выискивая пару конкретных карих глаз и чёрные, как воронье крыло, волосы. Не найдя её, я наклонился чуть ближе к Элеонор и тихо спросил, — Р… Жанна сегодня здесь?       — Жанна обычно не работает в новогоднюю ночь, — отведя взгляд на несколько секунд, а после вернув его обратно ко мне, ответила она.       — Благодарю, — коротко кивнул я и уже повернулся к выходу, не дожидаясь продолжения. Это, наверное, был знак: ясный и недвусмысленный. Её нет, и сегодня она не работает.       Толкнув дверь я сразу же ощутил морозный воздух, в котором, видимо по моей же фантазии, витал аромат её духов. Я сделал шаг наружу и прямо на выходе в дверях столкнулся с ней. Её глаза чуть расширились от удивления. Её обычно распущенные волосы были собраны в пучок сзади, на лице был привычный макияж, при этом из-под распахнутой шубы выглядывал шелк отделанный кружевом, а в руках у неё был телефон и два пакета муки.       Она выглядела безупречно. Как всегда.       Мои чувства к ней пугали меня. Очень сильно. Именно чувства — страх уязвимости, страх разбитого сердца, нежность, которой во мне не должно было быть. Я знал: эти эмоции не приведут ни к чему хорошему, только к боли, к сердцу, расколотому на мелкие осколки, как ни случалось прежде.       Я был внимательным человеком, но не запоминал запахи всех вокруг. Её парфюм помнил. Мне нравился маленький шрам над верхней губой, он придавал её усмешке особую, опасную изящность. Её карие глаза могли темнеть почти до черноты, а при правильном свете становились такими тёплыми и глубокими, что слова отступали, оставляя лишь молчаливое восхищение.       — Всё нормально? — тихо спросила она, и её брови едва заметно съехали к переносице.       — Да, — выдохнул я, почти пробормотав, а потом, взяв себя в руки, добавил уже ровным, отшлифованным тоном. — Ты сегодня не работаешь, как я понял. Поэтому уже собирался уходить.       — А приходил зачем? — спокойно, даже слишком буднично, спросила она, качнув головой.       — Как обычно, — пожал я плечами, стараясь, чтобы тон звучал ровно и безразлично. — Хотел с тобой поговорить.       — Ну проходи, если, конечно, ещё хочешь, — с легкой усмешкой кивнула Реджина.       — У тебя нет своих планов? — спросил я, переводя взгляд на пакеты с мукой в её руках. — Я как-то об этом не подумал. Давай помогу.       — Планы есть, но твой разговор не сильно им помешает, — ответила она, позволив мне забрать пакеты из её рук.       — Давай помогу с твоими планами, — улыбнулся я. — Ты собираешься готовить?       Реджина ничего не сказала, лишь едва заметно усмехнулась моей улыбке и вошла внутрь, я в свою очередь вошёл за ней, вновь окунувшись в их рождественскую атмосферу. Девушки в своих забавных костюмах устремили взгляды на нас, смотря то на неё, то на меня.       — Работаем, звёзды мои, вас тут слишком много, — строго произнесла она, задержав взгляд на Элеонор и ещё одной девушке, что стояли у стойки. — Зафиксируйте эти свои улыбки, и половина идёт в зал клуба дарить новогоднее настроение гостям.       — У нас с тобой работа похожа, — усмехнулся я тихо, наклоняясь к ней. — Проституция и политика не так уж сильно отличаются.       — Не знала, что в парламенте надевают мини-юбки и танцуют перед выпившими мужчинами, — с усмешкой парировала Реджина, бросив на меня взгляд.       — О, они и без юбок прекрасно танцуют, — пожал я плечами, отвечая ей той же иронией. — Только делают это перед теми, кто стоит выше по статусу. Чтобы потом подняться самим.       — Я сказала марш в зал, — вновь взглянула на девушек, которые, к слову, так и не сдвинулись с места. — Мне стоит забыть о том, что в праздники у нас двойная ставка?       После паузы около пяти секунд, которая сопровождалась её серьезным взглядом, она молча направилась к лестнице.       Я смотрел им вслед, потом перевёл взгляд на пустеющий холл.       — А когда они вообще отдыхают? — спросил я, приподняв бровь.       — Днём, когда смена заканчивается, — повела плечами она, поднимаясь по лестнице.       — Значит, вы все совы, раз время отдыха у вас наоборот, — кивнул я, следуя за ней след в след.       — Не то что бы, — ответила Реджина после небольшой паузы. — Кому-то тяжко даётся такой график, кто-то сидит на кофеине и никотине, а для кого-то это уже стиль жизни, — она замолчала на несколько секунд, прежде чем продолжить. — Мне очень нравится раннее утро, когда все ещё спят. Нравится утренняя прохлада, рассвет и тишина, перебиваемая просыпающимися птицами.       Я усмехнулся, не отрывая от неё взгляда и снова поймал себя на том, что не могу налюбоваться.       — Утром бывает и жарко, и суета, и люди повсюду, — сказал я спокойно. — Я предпочитаю ночь. Когда никого нет. Никто не потревожит. Только тишина.       — Так интересно, что все по-разному воспринимают одно и то же время суток, — негромко произнесла она, заворачивая на лестницу, скрытую от лишних глаз.       — Каждый человек разный, — пожал я плечами, следуя за ней.       Мы вошли в её личные апартаменты наверху: пространство, которое скорее напоминало лабиринт, чем обычный дом. Но я уже давно выучил здесь каждый угол, каждую ступень. Заблудиться мне было бы сложно, да и вряд ли она бы это позволила.       И всё это время я ощущал приятный, теплый аромат имбирных пряников. Войдя вглубь, мы оказались на кухне, где уже горел свет, который она, по всей видимости, не выключила, когда уходила. На столешнице стояла миска с тестом, рядом миксер. На столе было три противня с пряниками. На одном только испечённые, а на двух других уже украшенные глазурью. Продолжая скользить взглядом по кухне, я заметил ещё один противень с пряниками, что стоял на другой части столешницы, а рядом с ним плоскую тарелку, на которой горой лежали пряники.       — Тебе не кажется, что пряников многовато? — спросил я, с лёгким удивлением посмотрев на неё, не скрывая усмешки.       — Их тут всего около восьмидесяти, — спокойно ответила Реджина, сняв шубу, и повесила ту на вешалку, оставшись в шёлковой пижаме тёмно-синего оттенка и кружевом по краям.       — Если твои девочки следят за фигурой и вряд ли станут налегать на сладкое, — медленно произнёс я, чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся в догадливой улыбке, и чуть наклонил голову, — то это, значит, для кого-то другого. И если мои догадки верны… то я, честно говоря, очень удивлён.       — Ну и что тебе пришло на ум? — хмыкнула она, подойдя к раковине, чтобы вымыть руки с мылом. — Не стой на входе, проходи, раздевайся, — добавила Реджина.       — Что мы с тобой занимаемся похожим делом, — ответил я спокойно, проходя глубже в кухню и ставя пакеты с мукой на стол. Снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула. —Благотворительностью.       — Не могу назвать это благотворительностью, — качнув головой, ответила она. — Просто на следующей день после каждого праздника я езжу в детские приюты с фруктами, конфетами, игрушками и прочим, — Реджина подошла к столу и, взяв один пакет муки, взглянула на меня. — И что же тебя так удивляет? Или такие как я не могут заниматься подобным?       — Не нужно приписывать мне то, чего я не говорил, — спокойно остановил её, снимая пиджак. — Моя дорогая жёнушка тоже обожает подобное. Регулярно берёт из нашего общего бюджета весьма круглую сумму на «благие дела». А потом, как правило, выясняется, что до приюта доходит лишь малая часть. Остальное… растворяется по пути. Так что в итоге я сам всё пополняю. И ещё от себя добавляю.       — Управляющие этих приютов тоже любят оставить часть у себя в кармане, — тяжело вздохнув, отозвалась она. — Детям нужно не так много на самом деле, просто почувствовать, что хоть кому-то на них не всё равно.       — Все любят деньги, — сказал я, медленно закатывая рукава рубашки, обнажая запястья. — И жадность в конце концов людей и погубит.       — Собрался помогать? — с усмешкой спросила она, бросив на меня взгляд.       — Да, — кивнул я, подходя ближе к столу и закатывая рукава выше локтей. — Не помню, когда в последний раз готовил что-то сам. Кажется, с сыновьями в один из Новых годов, после семейного ужина.       — Могу спросить, почему в канун нового года ты не с семьей? — негромко произнесла она, открывая мешок с мукой, что поставила возле миски с тестом.       Я замер. Взгляд мой скользнул по столу: миска с тестом, противни с пряниками, разбросанные формочки для вырезания фигурок — потом перевёл его на неё, на её спокойные, точные движения.       — Я не горю особой любовью к своей семье, — ответил я, наконец, голосом ровным, почти без интонации.       Она ничего не ответила сразу, включила миксер, перемешивая муку с тестом.       — Даже к детям? — после того, как выключила миксер, уточнила Реджина.       — Я обязан их любить, — ответил я ровно, уставившись в одну точку на столешнице.       — Обязан? — почти шепотом сказала она после того, как вновь помыла руки.       — Разумеется, — произнёс я, и в голосе проскользнула горькая, усталая усмешка. — Я обязан любить свою жену, отца, детей… всех, кто входит в эту обязательную семейную картину.       — Если ты обязан их любить, то, наверное, обязан сейчас сидеть с ними за столом в канун Рождества, — достав пищевую пленку, Реджина начала аккуратно разматывать ту на свободной части стола. — Но тем не менее ты здесь?       — Я сидел, — кивнул я. — Ты делаешь это не так. Это не по этикету. Плёнку полагается разматывать на чистой поверхности, а не прямо на столе, где тесто. И уж точно не отрывать зубами. Ты разве не знаешь базовый этикет? — усмехнулся я, не удержавшись от лёгкой, иронии. — Мой отец сказал бы именно так. А я… впервые пошёл против него. В сорок лет. Такое вот достижение в жизни.       — Я не отрываю пленку зубами, — парировала Реджина, обернувшись на меня и завернув тесто, шагнула к холодильнику, чтобы убрать его.       — Я просто пытался объяснить, почему ушёл из-за того стола, — сказал я, пожимая плечами. — Ладно. Что дальше нужно делать?       — Ненавижу, когда начинают попрекать, — ответила она, покачав головой. — Честно говоря, даже не представляю, как ты прожил сорок лет таким образом.       — Я стал тем, кем стал, — ответил я тихо и направился к раковине, чтобы помыть руки. — Не знаю, хорошо это или плохо.       — Ладно, — так же тихо произнесла она, достав из холодильника два конусообразных мешка глазури, окрашенной в зеленой цвет. — Сейчас научу тебя делать ёлочки, — добавила Реджина, протянув один мне. — Давай, — ответил я с улыбкой, принимая мешок.       Хотя, конечно, я прекрасно знал, как это делается. Да и в принципе умел многое, проще было бы спросить, чего я не умею. С раннего возраста отец записывал меня во всевозможные кружки: верховая езда, фехтование, кулинария, этикет, музыка, языки и многое другое. Не важно, считалось это «мужским» делом или нет. Я должен был уметь всё. И умел идеально, безупречно. К моей удаче или проклятию, я схватывал всё на лету.       Она положила на стол две доски и села на один из стульев, я опустился напротив неё. Реджина аккуратно взяла один пряник с противня, а после подняла взгляд на меня. Я сделал тоже самое. Затем она начала с той же осторожностью отсаживать глазурь небольшими порциями, напоминающими форму треугольников.       Мне вдруг захотелось какого-то контакта, лёгкого, случайного касания, чтобы нарушить эту дистанцию, которую я привык держать. Странное желание для такого человека, как я. Я умышленно делал вид, что у меня не получается: глазурь растекалась неровно, треугольники выходили кривыми, слишком толстыми или тонкими. Часто я посматривал на неё, на её идеальные, симметричные ёлочки, и наши результаты были совершенно разными. У неё красивые, безупречные — у меня полная противоположность.       — Давненько я не готовил, — пробормотал я, глядя на свой неудачный пряник, а потом перевёл взгляд на неё. — Не поможешь?       Реджина усмехнулась и отложила свой мешок, а затем, поднявшись с места, подошла ко мне сзади. Её руки с осторожностью обхватили мои, управляя ими лёгкими, невесомыми движениями.       Отец наверняка посмеялся бы надо мной или, хуже, постыдил за такую слабость, позволить кому-то вести себя, пусть даже в такой мелочи. Но мне было всё равно. Её прикосновения были тёплыми, живыми, и мои вечно холодные руки постепенно оттаивали. Будто сердце, никогда не знающее любви, начало тихо, неуверенно теплеть впервые за долгое время.       Так мы вместе украсили несколько пряников один за одним, и теперь они совершенно не отличались от тех, что делала она. Я ощущал её тихое дыхание на своей шее.       — Мы даже как-то быстро справились, — произнёс я, и, к моему удивлению, голос вышел хриплым.       — Конечно, — едва слышно отозвалась она и, отпустив мои руки, вернулась на своё место.       — Что-то не так?— спросил я, приподнял бровь, почувствовав неладное.       — От тебя пахнет другой женщиной, — не смотря на меня, ответила Реджина и продолжила украшать пряник.       — Верно, — кивнул я спокойно, глядя на её опущенные ресницы. — От меня пахнет другой женщиной.       Она ничего не ответила, лишь кивнула и убрала несколько готовых пряников обратно на противень. Затем взяла несколько неукрашенных и приступила к ним.       Я смотрел на неё, чувствуя, как тишина на кухне густеет, становится почти осязаемой.       — Это Мэрилин Блэк. Между нами ничего не было, — произнёс я, сам не до конца понимая, почему оправдываюсь. Наверное, просто не хотел, чтобы она додумывала то, чего не существовало.       Реджина медленно подняла на меня взгляд, и, к моему удивлению, на её лице была та самая насмешливая улыбка.       — Не оправдывайся, — спокойно произнесла она. — Никто никому ничего не должен. Всё нормально.       Наверное, весь этот диалог был своего рода уроком: напоминанием о том, как я сам должен вести себя, если однажды увижу её с другим. А такое, скорее всего, ещё произойдёт. Это её работа. И то, что она сейчас здесь со мной вряд ли входит в обязанности владелицы борделя.       Значит, она здесь потому, что сама этого хочет. Как и я.       К чему всё это приведёт, я не знал и знать не хотел. У нас всё равно ничего не выйдет. Я давно понимал, что никто не займёт место в моём сердце. Работа и обязательства держали меня крепче любых чувств. И даже это странное слово «любовь» вряд ли смогло бы что-то изменить.

──────⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅──────