Патология власти

Истинное отношение к человеку не зависит от настроения или обстоятельств.

──────⋅•⋅⊰∙∘☾༓☽∘∙⊱⋅•⋅──────

Февраль 2014, Нью-Йорк       Первый день последнего месяца зимы. Время, когда люди уже устали от холода и с нетерпением ждут смены времени года. Время, когда снег практически перестает выпадать и начинает таять. День, когда отмечается Национальный день свободы. Кто-то считал этот день праздником, связанным с историей его страны, кто-то обычным вторником. У меня же первое число февраля всегда оставляло неоднозначные эмоции.       На часах было около двух часов ночи, в моих холодных руках тлел небольшой окурок сигареты. Сделав очередную затяжку, я затушила его в пепельнице, что находилась на заснеженных перилах. Если верить свидетельству о рождении, то ровно тридцать пять лет назад я появилась на этом свете. День рождения я находила странным праздником.       Стоя на крыше своего борделя, я вглядывалась в огни ночного города. Складывалось впечатление, что в Нью-Йорке жизнь била ключом круглые сутки.       Тридцать пять лет. С одной стороны, не так уж и много, но с другой, очень даже. Уже не двадцать пять. Через каких-то десять лет мне будет уже за сорок. А что потом? Я никогда не задумывалась о прошлом и будущем. Всегда жила одним днём. Здесь и сейчас. Думая, что раскрыла секрет настоящей жизни. О том, как быстро течёт время, я задумывалась только в первый день февраля.       Опустив взгляд на пепельницу, в которой лежало около тринадцати окурков, я подумала о том, что нужно их выбросить. Мои руки чуть подрагивали от холода, но я не придала этому никакого значения. Закинув полупустую пачку сигарет и жестяную зажигалку в карман шубы, я взяла хрустальную пепельницу и направилась к выходу с крыши. Мои туфли отчетливо стучали по ступеням и, несмотря на то, что освещения не было никакого, я знала, что их ровно семнадцать.       Закрыв дверь, за которой скрывалась лестница, ведущая на крышу, я оказалась в темном узком коридоре. Девятнадцать шагов, и я оказалась у двери моей так называемой «квартиры». Я аккуратно отворила её, та едва слышно скрипнула, позволяя мне войти.       Я подняла взгляд и замерла.       Передо мной стоял Румпель Голд. От неожиданности сердце дрогнуло где-то в груди. На нём было тёмное пальто, а в руках он держал пышный букет алых роз.       — Добрый вечер, — спокойно произнёс он, и на губах появилась едва заметная улыбка.       — Скорее, ночь, — отозвалась я, оставаясь на месте.       Он внимательно посмотрел на меня, нахмурился.       — Господи, сколько же ты там на морозе стояла… — тихо сказал он, разглядывая мои покрасневшие щёки и припорошенные снегом тёмные волосы. А потом вдруг шагнул ближе и очень осторожно, почти невесомо коснулся моей щеки тыльной стороной ладони. Тут же убрал руку. — От тебя морозом несёт. Замёрзла ведь совсем.       — Не знаю, может, пару часов, — ответила я, поведя плечами.       — Заболеешь ведь, — произнёс он укоризненно, качнув головой.       Я ничего не ответила, закрыла за собой дверь и вошла в другую, перед которой стоял он. Голд же вошёл следом за мной. Пройдя вглубь, я направилась в ванную, чтобы выкинуть пепел и окурки, а затем вновь вернулась в прихожую и поставила пепельницу на комод. Румпель стоял на том же месте, будто не решаясь пройти.       — С днём рождения, Реджина, — сказал он наконец.       — Я надеюсь, ты никому не сказал, что у меня сегодня день рождения? — бросив на него беглый взгляд, спросила я и отошла к вешалке, параллельно снимая влажную от снега шубу.       — Нет, не говорил, — ответил Румпель тихо, очень внимательно смотря на меня. — Что-то не так? Если хочешь, я могу уйти. Просто… хотел кое-что подарить.       — Проходи, раз пришёл, — всё так же, без особого энтузиазма ответила я.       — Грустить в день рождения не рекомендуется, — слабо улыбнулся он, держа букет одной рукой, а другой полез во внутренний карман пальто. Голд достал небольшую коробочку и протянул её мне. — Это мой скромный подарок. Не знаю, понравится ли тебе. Я давно не делал украшений сам.       — Ты сам сделал украшение? — с искренним удивлением произнесла я, смотря на него, а после аккуратно взяла бархатную на ощупь коробочку, и мои ледяные пальцы на миг соприкоснулись с его теплыми.       — Да, — кивнул он.       Я медленно опустила глаза на темно-синий кейс в моей руке. С осторожностью я открыла его и увидела браслет из белого и розового золота с несколькими крупными коньячными брильянтами, которые были окроплены мелкой россыпью светлых брильянтов. Однако рассматривала я не камни, а тонкие, изящные линии и изгибы. С какой аккуратностью были соединены два вида золота.       — Они хорошо сочетаются с тёплыми оттенками одежды, — сказал он, внимательно наблюдая за моей реакцией. — А бриллиантам, как и всем подобным камням, приписывают магические свойства: этим защиту от стресса и способность поддерживать жизненный тонус.       — Ты сам сделал браслет для меня? — едва слышно прошептала я, проведя кончиком пальца по поверхности изделия.       — Было бы странно, если бы я не умел делать украшения, — мягко усмехнулся он.       — Ты потратил время, чтобы сделать мне подарок? — я всё-таки подняла на него неуверенный взгляд.       — Думаю, это потраченное время стоило каждой минуты, — прошептал он с улыбкой.       — Зайдёшь или будешь стоять на входе? — уже с привычной усмешкой спросила я, внимательно глядя на него.       — Ну, раз ты так любезно настаиваешь, — усмехнулся он, делая шаг вперёд, — грех отказываться.       — Уж грех отказываться, — передразнивая его тон, отозвалась я и сделала шаг назад.       — Она ещё и издевается, — хмыкнул он, двинувшись следом.       — Никак не могу отказать себе в этом удовольствии в свой же день рождения, — отведя взгляд в сторону и поведя плечами, протянула я.       — О, душа моя, — сказал он с полуулыбкой, — ты и без этого постоянно издеваешься надо мной.       — Тебе показалось, — ответила я, как ни в чем не бывало. — Откуда ты знаешь, что у меня сегодня день рождения? — вопрос вырвался следом, хотя я наверняка знала ответ.       — Я знаю многое, — тихо ответил он, и в следующий миг я даже не заметила, как он оказался совсем близко. В одной руке он всё ещё держал букет, а другой мягко коснулся моей талии. — Всё-таки я Голд.       — Красные розы? — тихо произнесла я, не обратив внимание на его прикосновение. — Так банально и пошло… Как раз про меня, да?       — Я никогда не позволяю себе говорить о тебе в таком ключе, — ответил он, цокнув языком и слегка пожав плечами. — Красные розы просто самый надёжный вариант, когда не знаешь предпочтений. Я ведь правда не имею понятия, какие цветы ты любишь.       — А зачем тебе эта информация? — я взглянула на него, наклонив голову вбок, и чуть сузила глаза.       — А это тайна? — ответил он вопросом на вопрос, и уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке.       — Ещё какая, — качнув головой, сказала я и отошла к кухонному столу, тем самым его рука соскользнула с моей талии.       Он поставил букет на стол рядом со мной. Алые розы тяжело опустились на деревянную поверхность, распространяя тонкий, чуть сладковатый аромат.       — Значит, ты не хочешь говорить? — спросил он негромко, и в голосе проскользнула насмешливая нотка. — Или ты вообще не любишь цветы?       — Что тебе даст информация о том, что мне нравится лилии? — положив бархатный кейс рядом с букетом, произнесла я, даже не глядя на него. — Что ты будешь с этим делать?       — А что дало бы тебе, если бы ты это от меня скрывала? — он снова ушёл от прямого ответа. Его пальцы мягко, но уверенно коснулись моего подбородка, вынуждая поднять голову. — Не прячь глаза, Реджина.       — Скрывала то, какие цветы мне нравятся? — с едва заметной усмешкой спросила я. — И я не прячу глаза.       — А откуда столько недоверия к простым вопросам? — спокойно ответил он, не отводя взгляда.       — А к чему такие вопросы? — я вскинула брови, смотря прямо в его глаза.       Он не ответил словами — только шагнул ближе, и в следующую секунду его губы нашли мои. Он поцеловал меня. Не в шею и не куда-то мимо, а в губы. Самый честный из возможных ответов. Нежный, неуверенный поцелуй от Румпеля Голда.       Я отстранилась сразу как только опомнилась и округленными глазами посмотрела на него. Мне не верилось в то, что он только что сделал.       Его руки на моей талии напряглись, пальцы слегка сжались. Он сглотнул, и я увидела, как кадык на его горле дрогнул. Его взгляд был прикован ко мне, и в нём мелькало что-то редкое: неуверенность.       — У меня теперь ещё больше вопросов, — едва слышно выдохнула я.       — А должно было быть наоборот, — шепотом ответил он. — Но, полагаю, у нас есть достаточно времени для всех твоих вопросов.       — Ты же не целуешь в губы? — качнув головой, парировала я. — Что это сейчас было?       — Это, кажется, называется поцелуй, — сказал он, наклонив голову. — И у каждого человека находится кто-то, ради кого меняются даже самые устойчивые принципы.       — Зачем? — я покачала головой из стороны в сторону и попыталась отстраниться.       — Потому что я… — он осёкся, будто сам испугался продолжения, и медленно убрал руки. — Прости. Я больше так не буду.       — Не буду что? Целовать меня? — тихо спросила, все ещё глядя в его глаза.       Он медленно выдохнул, будто собираясь с мыслями. Его плечи едва заметно опустились, напряжение в них ослабло. Он сделал полшага назад, оставляя между нами небольшую, но ощутимую дистанцию.       — Тебе ведь не понравилось, — сказал он спокойно. — Я не хочу делать что-либо против твоей воли.       — Я не сказала, что мне не понравилось, — поведя плечами отозвалась я. — Я просто не ожидала. Я не понимаю…       — Забудь, — перебил он. — Сделай вид, будто ничего не было.       — Это так не работает, — тут же возразила я. — Что это вообще за принцип, которым ты решил сегодня пренебречь? Я спрашивала, но ты никогда не отвечал.       Он на мгновение отвёл взгляд, будто искал нужные слова.       — Поцелуй для меня… — начал он тихо, с заметной паузой. — Это то, что допускается только из-за чувств. Из-за любви..       — Ты хочешь сказать, что что-то чувствуешь ко мне? — негромко уточнила я, поймав его взгляд.       — Да, — выдохнул он. — Я хочу сказать, что люблю тебя.       — А что такое любовь? — спросила я после небольшой паузы.       Он на мгновение замолчал, потом мягко улыбнулся и пожал плечами.       — Сам не уверен, что могу объяснить до конца,— сказал он, слегка опуская глаза. — Это то, ради чего время вдруг появляется само собой, даже если ни минуты не было. Когда хочешь быть рядом, думать о ней постоянно, даже если пытаешься забыть. Когда сердце бьётся чаще, а проблемы уходят на второй план. Когда тебе важно, чтобы ей было хорошо, чтобы она не переживала, не тащила всё на себе. Ты хочешь радовать её, решать её трудности, даже если она об этом не просила. Любовь — это странное, болезненно-сладкое чувство. Оно ранит и исцеляет одновременно, оно похоже на привычку, от которой невозможно отказаться, даже если знаешь, что иногда будет больно. И всё равно выбираешь её снова и снова.       Я молчала, смотря в его глубокие золотые глаза, и осознавала, что мне абсолютно чуждо то, о чем он сейчас говорит. Мы не должны были ничего чувствовать друг к другу. Мы были разными, буквально из разных миров, совершенно точно неподходящие друг другу. Сейчас любовь, а что дальше? А дальше ничего: пустота, бездна.       — Не хочешь надеть браслет? — произнёс Голд чуть тише, будто намеренно смещая разговор в сторону. — Мне кажется, он хорошо подойдёт к твоим глазам.       Его слова вдруг вернули меня в реальность: я перевела взгляд на стол, где возле цветов лежал темно-синий бархатный кейс. Я аккуратно взяла коробочку в руки и раскрыла её. Румпель взял браслет за один из концов, вытаскивая его из кейса. Затем он взял мою руку, почему-то правую, и застегнул маленький замочек. Когда он закончил, я покрутила рукой, наблюдая за игрой света на многочисленных камнях.       — Это очень красиво, — едва слышно прошептала я, подняв на него глаза.       — Я очень рад, что тебе понравилось.       — Откуда ты знаешь мой размер? — спросила я после небольшой паузы. — Так идеально подходит под моё запястье…       — Я привык подмечать детали, — сказал он спокойно, убирая руку. — К тому же годы практики дают о себе знать.       — Знаешь, я никогда не любила свои дни рождения, — негромко произнесла я, шагнув к кухонному гарнитуру. — В детстве так ждала, придавала празднику большое значение и… — я замолчала, сомневаясь в том, чтобы продолжить. — Я очень расстраивалась, когда меня никто не поздравлял, для всех это был самый обычный день, родители, наверное, забывали.       — Такое трудно забыть, — сказал он медленно. — Хотя… — он сделал короткую паузу, — в этом я тебя, пожалуй, не пойму.       — Ты при всем желании не поймешь меня ни в каком плане, — с грустной улыбкой ответила я, сделав шаг из кухни, окинув взглядом гостиную в поисках вазы. — Мы с тобой слишком разные, из разных миров.       — Да, — отозвался он почти сразу. — Я и сам это прекрасно знаю.       Я подошла к дивану, возле которого стояла ваза, не предназначенная для букетов, но единственная, что подошла бы по размеру.       — Давай лучше я, — сказал он и сделал шаг ближе. Его руки уверенно обхватили вазу, поднимая её. — Куда поставить?       — Не знаю, — после небольшой паузы произнесла я, качнув головой. — Мне давно не дарили цветы, и я даже не знаю, куда бы мне хотелось их поставить…       Он посмотрел на вазу, потом на букет, будто оценивал ситуацию с профессиональной серьёзностью, и только после этого хмыкнул:       — Боюсь, в этом вопросе я тебе не помощник. Мне, знаешь ли, тоже цветы не дарят.       — Издеваешься, да? — с укором взглянув, бросила я. — Поставь на кухонных стол, пожалуйста.       — Как скажешь, — кивнул он, и без лишних слов отнёс вазу на кухню, и поставил её на стол, выверяя место так, чтобы букету было достаточно света. Лишь убедившись, что всё выглядит именно так, как нужно, он отступил в сторону, посмотрев на меня.       Я подошла к столешнице и взяла графин с водой, затем шагнула к столу и наполнила вазу. После я повторила действия, ещё раз наполнив графин из-под крана.       — А цветы не нужно подрезать? — спросил он, снимая пальто и небрежно перебрасывая его через спинку стула. — У меня так няня всегда делала. — Ну ничего себе, какие у нас познания в цветах, ты глянь на него, — с усмешкой протянула я, достав специальные ножницы из ящика.       — В нашем доме цветы были всегда, — пожал он плечами, уже снимая пиджак и неспешно ослабляя галстук. — Да и в садоводстве я, признаться, разбираюсь куда больше, чем может показаться.       — В садоводстве? — спросила я, бросив на него быстрый взгляд, а затем вновь вернулась к стеблям.       — А я разве не говорил, что до работы у меня было слишком много хобби? — усмехнулся он, подходя ближе и останавливаясь рядом, собираясь помочь. — Отец считал, что я должен уметь всё. Поэтому у меня было бесконечное количество репетиторов.       — Ты упоминал большое количество дополнительных занятий, но я никогда не думала, что ты умеешь вообще всё, — поведя плечами отозвалась я и ощутила его дыхание на своей шее.       — Человек не может уметь всё, — сказал Голд, слегка хмыкнув и устремив взгляд на меня. — Он просто учится всю жизнь.       — У тебя было такое количество интересных хобби, но ты выбрал такую скучную работу, — задумчиво протянула я, орудуя ножницами у стеблей.       Он слегка улыбнулся, негромко рассмеявшись, но в смехе сквозила какая-то неопределённость.       — Да выбора у меня почти не было, — сказал он тихо. — Работа хоть и скучная, но статусная. А все те хобби… — он слегка пожал плечами, — они меня уже не интересуют. И, честно говоря, не интересовали.       — А кем ты хотел стать в детстве? — негромко спросила я, обернувшись на него, и едва заметно вздрогнула, не ожидая встретиться лицом к лицу.       Он посмотрел на меня, лёгкая задумчивая улыбка коснулась его губ, но глаза снова скользнули в сторону, и улыбка исчезла.       — Я… — тихо начал он, слегка помедлив, — даже не знаю. У меня не было никаких мечт в этом плане, я просто не думал об этом. С детства я был слишком занят. А когда отдыхал… засыпал мгновенно.       — А я в детстве мечтала стать актрисой, — сказала я с некой насмешкой.       — Из тебя бы вышла прекрасная актриса, — ответил он, наклонив голову. — А сейчас… всё ещё хочешь?       — Я уже слишком старая для этого, — отозвалась я и, опустив глаза, отложила ножницы в сторону, закончив с цветами.       — Старость — это когда перестаёшь ходить. Или когда начинаешь просить помощи в элементарных вещах, — парировал Голд, прищурившись. — Как видишь, ни то, ни другое к тебе не относится. А то, что ты сейчас говоришь… это не возраст. Это страх перед неизвестностью.       — Может быть и так, — я едва заметно пожала плечами и подняла букет, перевязанный лентой, чтобы поставить его в вазу. — Мне тридцать пять лет, я привыкла жить одна, по своим правилам. Привыкла к ночному образу жизни, меня устраивает уровень дохода. И знаешь, пока что мне, в целом, не так плохо, чтобы что-то менять.       — Как знаешь, — спокойно сказал он, — решение твоё.       — Почему ты сказал так, будто я сейчас от чего-то отказалась? — повернувшись к нему, спросила я и наклонила голову набок.       — Потому что в какой-то мере так и есть, — Голд сделал шаг в сторону, подошёл к пальто, не спеша достал сигареты.       — Меня если и возьмут сниматься, то только в фильмы для взрослых, — качая головой, ответила я. — Я просто здраво оцениваю себя, у меня даже нет никакого образования, кроме школы.       — Ты опять путаешь здравую оценку с самобичеванием, — небрежно сказал Румпель, так и не закурив. Сигарета осталась между пальцами, он медленно повернулся ко мне корпусом, опираясь бедром о край стола. — Если бы кино отбирало людей по дипломам, половины культовых актёров просто не существовало.       — Опять? — с легким возмущением произнесла я.       — Да, Реджина, опять, — спокойно подтвердил он, медленно кивнув. — Ты уже не в первый раз сама обесцениваешь то, чем живёшь. И заметь, я ни разу не сказал ни слова против того, чем ты зарабатываешь. Это даже не то, чем ты сама её называешь. Это всего лишь способ выживания, этап, а не определение тебя как человека. Тебе тридцать пять. Это возраст, в котором уже есть опыт, и всё ещё есть выбор. Старость — это когда человек решает, что уже всё понял и ничего не хочет менять. Ты боишься не возраста и не отсутствия образования. Ты боишься начать что-то новое и выйти из привычных границ.       Несколько секунд я молчала в попытке осознать сказанное им. После посмотрела на часы, что были на левом запястье моей руки. Три с чем-то, почти четыре утра. Не могу сказать, что его слова обидели или задели меня, но что-то внутри начало противиться этому. Я не могла дать название этому ощущению, но мне хотелось от него избавиться.       — Мне жаль прерывать нашу милую беседу, но мне пора работать, — негромко, но отчетливо произнесла я и, не смотря на него, сделала шаг к зеркалу в прихожей.       — Реджина… — его голос стал тише, осторожнее. — Я не хотел тебя обидеть.       Он сделал шаг следом и остановил меня, легко удержав за талию. Другой рукой он мягко коснулся моего подбородка, вынуждая поднять взгляд.       Моё тело невольно напряглось от его прикосновений. Я не сразу посмотрела на него, помедлив несколько секунд, прежде чем поднять глаза.       — Как можно обидеть человека, у которого нет чувств? — на моих губах заиграла улыбка, в которой не было никаких настоящих эмоций.       — Человека, у которого нет чувств, называют алекситимиком, — сказал он с едва заметной горечью в голосе. Затем отпустил меня, взял свои вещи и сделал шаг к двери. — Отдохни в свои выходной. Я лучше пойду.       — Алекситимия это, скорее, неспособность выражать чувства, а не их отсутствие, — негромко произнесла я, оставаясь на месте.       Он ничего не ответил, лишь усмехнулся, и дверь за ним захлопнулась. Я выдохнула, прикрыв глаза на пару секунд. После, сделав глубокий вдох, я подошла к зеркалу и придирчиво оглядела собственное отражение. Я взяла помаду, что лежала на столе, находящемся под зеркалом, и аккуратно подправила макияж.       Меня задели не столько его слова, сколько то, что я позволила себе какие-то жалкие откровения с ним. Он такой же, как и все мужчины, с чего вдруг мне показалось, что с ним можно иначе? Это было слишком глупо и опрометчиво с моей стороны.

──────⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅──────